Соратники

В родовом поместье семьи Юань в переулке Эрлана Цуй Чан, весь в крови, сидел на стуле, сложив руки в печать Драгоценного Сосуда, с трудом удерживая свое тело от разрушения. Это было важно не только потому, что такое тело крайне сложно найти, но и потому, что оно служило ему темницей, запирающей его душу. Если сейчас оно будет уничтожено, он станет неполноценным существом с разъединенными духом и телом, навсегда опустившись до уровня жалкой рыбешки в мутном пруду среди пяти средних сфер. А те шакалы, тигры и барсы, что прежде дрожали у его ног, теперь могли убить его без малейших усилий.

Несмотря на тяжелейшие раны души и тела, Цуй Чан, сплюнув кровь, дрожащими руками оперся на подлокотник кресла и с трудом поднялся. Он отлично понимал: чем хуже его состояние, тем важнее не терять дух. Подняв голову, он уставился на внутренний дворик — именно оттуда ранее раздавался голос мудреца военной школы Жуань Цюна. Но сейчас он утратил даже способность к тайным переговорам с ним.

— Выходи, — хрипло произнес Цуй Чан.

Из боковой комнаты вышел юноша с безупречно-красивым лицом, на котором застыл испуг. Он остановился перед Цуй Чаном, растерянный и не знающий, что делать.

Цуй Чан доверял своим лазутчикам и воинам смерти, затаившимся в городке, но лишь в их преданности ему как советнику государства Дали. В их силу он не верил ни капли и даже не надеялся, что они смогут безопасно доставить его обратно в столицу. Вполне возможно, что еще до выхода из городка кто-то из подставных слуг Сун Чанцзина или той женщины, внедренных в четыре рода и десять кланов, воспользуется моментом и нанесет удар.

Поэтому Цуй Чан отдал юноше приказ:

— Отправляйся в кузницу, разыщи мастера Жуаня и попроси его прийти сюда. Скажи прямо: Цуй Чан просит его о встрече и готов предложить сделку, касающуюся назначения духа горы Божественного Изящества. И не забудь — именно попроси. Если Жуань Цюн откажется, тебе больше нечего делать в этом доме. Тот клочок иньского духа, что я временно собрал и поместил в тебе, не продержится и нескольких дней под напором янского ветра.

Лицо юноши побелело, и он энергично кивнул.

Цуй Чан в изнеможении опустился в кресло и добавил:

— Выйдя за ворота, веди себя естественно. Не тащи за собой вид, будто у тебя родителей придавило — иначе даже идиот поймет, что со мной не все в порядке.

Юноша робко кивнул и поспешно удалился.

Какая насмешка… Оказаться в положении, когда сам начертил круг и заперся в нем, запечатав выход для души. А теперь еще и вынужден сшивать эту тюрьму, словно жалкий чинящий латки.

Но едва он закрыл глаза, раздались знакомые шаги. Цуй Чан резко распахнул веки, готовый гневно обрушиться на своего никчемного подчиненного. Однако, увидев нежданного гостя, стоявшего рядом с юношей, он мгновенно переменился в лице и с улыбкой произнес:

— Принеси почтенному старшему Яну стул и чашку чая.

Старик Ян, затягиваясь самодельной трубкой и заложив одну руку за спину, окинул взглядом помещение, намеренно не глядя на жалкое состояние Цуй Чана. С усмешкой он произнес:

— Запреты здесь установлены твоей собственной рукой, Цуй Чан, а теперь кто-то вломился сюда, пока хозяин мирно посапывает. Господин советник государства, неужели у тебя неприятности? Нужна помощь?

Цуй Чан сохранял невозмутимое выражение лица и покачал головой:

— Не стоит.

Старик Ян устроился на принесенном юношей стуле. Он сидел на восточной стороне, тогда как Цуй Чан восседал лицом к северу, прямо напротив таблички семьи Юань в главном зале. Взглянув на юношу, который выглядел одновременно напряженным и любопытствующим, старик Ян с одобрением заметил:

— В вопросах души и духа твое мастерство действительно впечатляет.

Цуй Чан спросил:

— Услышит ли Жуань Цюн наш разговор?

Старик Ян усмехнулся:

— Ты же знаешь его нрав. Разве станет он подслушивать без причины? Если бы ты не провоцировал его раз за разом, думаешь, он удостоил бы тебя вниманием?

Цуй Чан мрачно произнес:

— Кто правит кораблем осторожно, тот плавает десять тысяч лет! [1]

[1] П/п.: Это поговорка, подчеркивающая, что осмотрительность предотвращает беду и ведет к долгосрочному успеху. «Тише едешь — дальше будешь», или «осторожность — залог долголетия».

Эти слова он повторял старшему наставнику Яну уже во второй раз. Впервые — у старой Фарфоровой горы.

Старик Ян выпустил дым:

— Резонно.

Цуй Чан выждал паузу:

— Теперь можно?

Старик Ян едва заметно кивнул:

— Говори свободно, советник Цуй.

Цуй Чан тыльной стороной ладони стер кровь, выступившую в уголке рта, и спросил:

— Как мне следует обращаться к великому учителю: Небесный Владыка Лазурный Отрок [2] или же более известным титулом…

Старик Ян с каменным лицом прервал его:

— Хватит.

[2] П/п.: В даосских текстах «лазурный отрок» отождествляется с Дао-Путем и часто изображается как вечно юный дух, хранящий тайны бессмертия — «лазурный» здесь символизирует его связь с Восточным Раем. «Небесный Владыка» — обычно титул высших божеств.

Цуй Чан действительно умолк, после чего с ностальгической горечью промолвил:

— По правде говоря, той битвы мне крайне не хватает.

Цуй Чан неожиданно рассмеялся:

— «Не жалею, что не видел божественных владык — жалею, что божественные владыки не видели меня». Эти слова я произнес от всего сердца, когда впервые узнал истинное положение дел, еще будучи учеником учителя. Тогда наставник раскритиковал меня за незнание меры и пустые речи. Теперь понимаю — он был прав, а я ошибался.

Старик Ян отмахнулся:

— Мне неинтересны ваши разборки — будь то конфликты наставника с учениками или братоубийственные распри между последователями.

Цуй Чан усмехнулся:

— Тогда зачем ты пришел? Посмеяться надо мной?

Старик Ян спросил:

— Мне любопытно: почему ты, советник государства Дали, так непримиримо враждуешь с князем Сун Чанцзином, воином, стремящимся к одиннадцатому уровню боевых искусств?

Цуй Чан покачал головой:

— Не я соревнуюсь с Сун Чанцзином не на жизнь, а на смерть. Есть одна влиятельная женщина в Дали, что не может его терпеть. Именно она стояла за разрушением фарфора судьбы Чэнь Пинъаня. Если бы не семья Ма из переулка Цветущих Абрикосов, жаждавшая богатства и знатности, нашлись бы другие — семьи Лю, Сун и прочие. Все ради того, чтобы ее сыну было проще ухватить удачу за хвост. Конечно, я не стану отрицать, что впоследствии использовал Чэнь Пинъаня против Ци Цзинчуня — это был удобный случай. И это действительно один из редких моментов в моей жизни, когда я действовал поистине гениально — мазок кисти, ниспосланный богами. Ци Цзинчунь оказался на шаг выше в игре вэйци — я признаю поражение. Но все равно считаю, что мой ход был не так уж плох.

Старик Ян выпустил клубы дыма и, прищурившись, произнес:

— Когда фарфор судьбы разбился, тот юноша из переулка Глиняных Кувшинов стал подобен свече — особенно заметной, и потому к нему естественным образом потянулись мотыльки, готовые сгореть в пламени. Ты прав насчет той женщины: если бы не это, девочка, в которой воплотились остатки духа и энергии истинного дракона, поначалу инстинктивно тянулась бы к Чэнь Пинъаню. Но когда ей удалось выбраться из колодца, сковывающего драконов, и она, шатаясь, дошла до переулка Глиняных Кувшинов, то у ворот двух дворов вдруг почувствовала, что в доме Сун Цзисиня сконцентрирована мощная драконья ци. Для нее это было вкуснейшим лакомством в мире, и она изо всех сил пыталась постучаться в его ворота. Увы, силы оставили ее, и она рухнула в снег у ворот Чэнь Пинъаня. Позже Чэнь Пинъань спас ее, но, очнувшись, она, конечно, не захотела заключать договор с простым смертным — для нее это было равносильно самоубийству. Миг жизни обычного человека ничего не значил для ее долгого существования. Получив лишь мгновение свободы, она не собиралась терять его. Поэтому она назвалась новой служанкой Сун Цзисиня, а Чэнь Пинъань, по своей простоте, вручил ей величайшую возможность малого мира Личжу. Впрочем, в те времена Чэнь Пинъань был подобен непокорному сыну знатного рода или мятежному сановнику великой державы — Небесный Путь незримо подавлял его, и он не мог удержать ни одного благословения.

Сказав это, старик Ян покачал головой:

— Видит, но не может коснуться. Чувствует, но не способен ухватить.

Цуй Чан молча выслушал рассказ старого Яна, затем вернулся к главной теме:

— Даже сам император верит, что его брат Сун Чанцзин никогда не стремился к трону. Увы, однажды, когда Его Величество консультировался со мной о партии в вэйци, а та женщина наблюдала за игрой и подсказывала ему ходы, чтобы игра не закончилась слишком быстро, император внезапно спросил меня: может ли его брат, князь, которого уже некуда повышать, однажды повести войска на столицу Дали и потребовать трон силой оружия? Я, конечно, ответил честно, заявив, что князь никогда так не поступит. Но добавил: если когда-нибудь его прославленные генералы и воины возжелают стать «поддерживающими дракона чиновниками», а сам князь к тому времени достигнет десятого уровня или даже легендарного одиннадцатого и почувствует, что жизнь стала скучна, да еще и все вокруг станут подстрекать его — почему бы не примерить драконовую мантию и не посидеть на троне? Так можно избежать разочарования верных воинов.

Цуй Чан продолжил:

— После этих слов император Дали рассмеялся. Затем он повернулся к той женщине и спросил: «А ты что думаешь?» Та ответила: «У Его Величества недостаточно амбиций — ему хватает и половины Восточного континента Водолея. Но Сун Чанцзин иной: чем выше он поднимется в боевых искусствах, тем больше будет стремиться ввысь». Выслушав ее, император со смехом заявил, что мы оба несем вздор, клевещем на опору государства Дали и заслуживаем казни. Но поскольку сегодня благоприятный день, подходящий для игры в вэйци, а не для пролития крови, наши головы пока останутся на плечах.

Старик Ян усмехнулся:

— Сун Чанцзину с вами двоими в качестве противников и вправду не повезло — хуже некуда. Одна женщина дует в подушку [3], а доверенный человек поливает грязью.

[3] П/п.: Идиома «дует ветер в подушку» (吹枕头风). Означает нашептывать, влиять через близкие отношения.

Цуй Чан напрямую спросил:

— Чего ты от меня хочешь?

Старик Ян произнес странную, бессвязную фразу:

— Мы верим, что у генералов и министров — своя порода, у богатства и знатности — свои корни, а у жизни и смерти — своя судьба. Вы в это не верите.

Касательно этого Цуй Чан не отступил ни на шаг, без тени страха перед тем, что его жизнь и смерть находятся в чужих руках, и холодно усмехнулся:

— Хотя я и не считаю, что нынешние хоть чем-то лучше, но уж точно не думаю, что вы — что-то хорошее.

Старик Ян посмотрел на Цуй Чана:

— Говори, почему Ци Цзинчунь выбрал Чэнь Пинъаня?

Цуй Чан улыбнулся:

— Угадай?

Было очевидно, что Цуй Чан ни за что не назовет ответ. Потому что это касалось его сердца Дао.

Старик Ян спросил:

— Ты и вправду думаешь, что я не убью тебя?

Цуй Чан кивнул:

— Ты не посмеешь. Даже моя собственная собака ради богатства и положения могла бы сейчас меня убить, но только ты — нет.

Старик Ян рассмеялся:

— Будучи таким умным, как ты умудрился проиграть Ци Цзинчуню?

Цуй Чан развалился в кресле и с самодовольной усмешкой сказал:

— У Ци Цзинчуня есть фраза, которая отвечает на твой вопрос: «В этом мире лишь детскую чистоту сердца нельзя испытывать».

Старик Ян покачал головой:

— Вот видишь, к чему приводит неверие в судьбу. Все бессмысленно, иллюзорно, как облака и туман — без корней, без опоры.

Цуй Чан громко рассмеялся:

— Что, старший наставник хочет, чтобы я пошел вашим путем?

Старик Ян в ответ спросил:

— Разве ты не хочешь, чтобы разбитое зеркало вновь стало целым, и вернуться на прежнюю вершину? К тому же, ты превозносишь слова «практическая польза», и их суть не лишена точек соприкосновения с нашим путем.

Цуй Чан вытянул дрожащий палец, указывая на старика Яна, едва сдерживая смех, и язвительно проговорил:

— Я, Цуй Чан, хоть и не сравнюсь с моим наставником, не сравнюсь с Ци Цзинчунем, но если ради так называемого нетленного Золотого Тела я стану цепным псом, охраняющим чужой дом, чтобы те, кого я прежде презирал, могли мной помыкать — то это я сошел с ума или ты? Старший наставник, не хочу тебя обидеть, но, может, ты в отчаянии хватаешься за соломинку? Или же, как и я, внезапно столкнулся с переменами, разрушившими твой давно задуманный план?

Старик Ян равнодушно произнес:

— Как ты думаешь, кто вообще может мной помыкать?

Цуй Чан резко прищурился, лицо его стало серьезным, и он замолчал.

Старик Ян сел скрестив ноги, глядя на дворовый колодец с безмятежным выражением лица.

В мире говорят: подними голову — и в трех чи над тобой есть божества.

Но на самом деле их уже давно нет.

Цуй Чан глубоко вдохнул:

— Дам тебе совет: если ты что-то сделал с тем юношей, лучше сразу оборви эти нити.

Старик Ян покачал головой и медленно ответил:

— Ничего не делал.

Цуй Чан усмехнулся:

— Полагаю, Ци Цзинчунь перед смертью уже все уладил, да и мы с тобой чисты. Значит, кроме той женщины из столицы Дали, которая, возможно, еще строит козни, у Чэнь Пинъаня не осталось «высокопоставленных» угроз.

Старик Ян вдруг сказал:

— Раз уж не вышло стать соратниками, ничего — мы можем заключить честную сделку.

Цуй Чан даже не стал спрашивать и без колебаний ответил:

— Согласен.

※※※※

Сначала они прошли пять ли, после чего Чэнь Пинъань дал Ли Баопин отдохнуть. Затем — четыре ли, а потом остановились на отдых уже после трех ли. Поскольку им временно приходилось делать крюк на юг, они в основном шли вдоль ручья — иначе горная тропа оказалась бы слишком сложной, и Ли Баопин совершенно не смогла бы поспевать. Хотя Ли Баопин и превосходила сверстников в выносливости, она все же была ребенком лет восьми-девяти. Какой бы крепкой ни была ее основа, она все равно не могла сравниться со взрослым, и Чэнь Пинъань ни в коем случае не мог вести ее, ориентируясь на собственный шаг. Они сидели на гладких камнях у ручья, Ли Баопин была вся в поту, как вдруг увидела, что Чэнь Пинъань снял соломенные сандалии, закатал штанины и зашел в воду. По-видимому, из-за того, что русло здесь стало шире, вода доходила ему лишь до колен, и было видно, как множество зеленых рыбок резво сновало туда-сюда. Большинство из них были размером с ладонь.

С того самого дня, как Ли Баопин впервые зашла в ручей, она мечтала однажды поймать рыбу. Но рыбы оказались куда хитрее крабов или креветок, и Ли Баопин ничего не могла с ними поделать. Однажды она даже, подражая другим, тайком срезала бамбуковый шест, чтобы сделать удочку, но даже с такой же удочкой, крючком, леской и наживкой из червей ей так и не удалось ничего поймать. Хотя Ли Баопин могла просидеть целый день, притаившись в тени деревьев на берегу, улова у нее никогда не было. Другие уже нанизывали пойманную рыбу на стебли щетинника или наполняли свои корзинки, радостно отправляясь домой к родителям, а у нее по-прежнему не было ничего. Поэтому в глазах Ли Баопин Чэнь Пинъань, казалось, умевший все — и ходить в горы, и заходить в воду, и жечь уголь, и собирать травы, и ловить рыбу, и охотиться на змей, — был невероятно величественной фигурой. Эти свои секреты она доверила лишь Ши Чуньцзя.