Я - Элан

Мы шли к охране. Эмили снова говорила с ними на эльфийском — спокойно, ровно, с лёгким поклоном в конце. Нас пропустили.

Впереди, кроме самого Древа, стоял дом. Вырезанный из дерева, будто продолжение гигантского ствола — такой же древний, живой, дышащий.

Я понял: нам туда.

У входа — ещё одна стража. Двое эльфов с золотыми вставками на доспехах. Выше рангом.

— Он уже ждёт вас, — сказал один из них на чистом альтарийском.

— Спасибо, что приняли нас, — Эмили поклонилась.

Я повторил за ней.

Удивительно — жест был похож на тот, что я знал из своего мира. Глубокий поклон, ладони по швам. Чужая культура, а движения — свои.

Мы вошли внутрь.

Внутри было сумрачно, прохладно, пахло древней древесиной. Свет проникал сквозь резные окна-листья, оставляя на полу узорчатые тени.

На троне сидел он.

Король этих мест. Имени его я не знал, да и вряд ли бы запомнил с первого раза. Высокий, даже сидя. Лицо — острое, как лезвие, глаза — светлые, почти белые, с вертикальными зрачками, как у кошки в темноте.

Он смотрел на нас.

Долго. Молча.

— Эмили, — наконец произнёс он, и его голос прозвучал глубоко, раскатисто, как подземный гул. — Твой отец предупреждал, что ты явишься. Но насчёт человечешки… этого диалога не было.

Я краем глаза заметил, как Эмили побледнела.

— Вот блин, — прошептала она так тихо, что только я услышал. — Отец решил нарочно всё испортить.

Она шагнула вперёд, выпрямилась, взяла себя в руки.

— Прошу простить меня и моего отца, — её голос звучал твёрдо, но я чувствовал дрожь в нём. — Это Элан. Он ведёт карету. Без него я не могла поехать.

Король перевёл взгляд на меня. Острые, ледяные глаза прошлись по лицу, по рукам, остановились на запястье — там, где под рукавом пряталась цифра «6».

— Ну хорошо, — сказал он наконец. — Так что же тебя привело в столь сложные времена?

— Нам нужно пройти через Древо Эрдоны, — Эмили говорила быстро, боясь, что её перебьют. — В порт. Прошу простить нашу наглость, но нам нельзя терять ни дня. Пришлось выбрать такой маршрут.

— Хмм, — король чуть склонил голову. — Явно в репертуаре вашей семьи.

Он помолчал. Потом поднялся с трона.

— Если Эрдона примет тебя, — сказал он, — возможно, я пропущу вас.

— Я готова, — Эмили выдохнула.

— Ну раз так… ступайте за мной.

Он прошёл мимо нас — статный, величественный, с идеально прямой спиной. Мы последовали за ним, мимо трона, в узкий проход за стеной.

---

Там был выход.

К самому Древу.

Вблизи оно казалось бесконечным. Кора — как застывшая лава, морщинистая, глубокая, с прожилками, в которых пульсировал слабый свет. Ветви уходили в небо, теряясь в высоте, и от них, как нити, свисали светящиеся лианы.

Здесь была запечатана Дева. Та, о которой говорила Фенна.

— Эмили, — король остановился у невидимой черты. — Подойди ко мне.

Она шагнула вперёд.

Он поднял руку, коснулся двумя пальцами её лба. Закрыл глаза. Приподнял голову, будто прислушиваясь к чему-то, недоступному мне.

Тишина тянулась бесконечно.

— Хм… — король открыл глаза, убрал руку. — Вряд ли.

Он посмотрел на неё с чем-то, похожим на сожаление.

— Но хорошо. Ступай. Коснись же Древа.

Эмили медленно, неуверенно шагнула к нему.

Она подняла руку. Ладонь дрожала.

Приложила к коре.

Древо вздохнуло.

Громко, глубоко, как спящий великан, которого разбудили. Звук прошёл сквозь меня — не через уши, а через кости, через позвоночник, до самого затылка.

Я испугался. Но ничего не произошло.

Эмили посмотрела на свою руку. Отняла. Снова приложила.

Ничего.

Она начала плакать. Тихо, беззвучно, слёзы текли по щекам, а она снова и снова прижимала ладонь к коре, будто надеялась, что Древо ошиблось, что оно просто не расслышало с первого раза.

— Стой же, — голос короля стал жёстче. — Хватит порочить святыню.

Эмили опустила руки. Не обернулась.

— Как видишь, — король уже повернулся к выходу, — разрешение вам не дано.

Он сделал шаг.

— Давайте попробую я! — вырвалось у меня.

Король замер. Медленно обернулся.

— Хм? — его глаза сузились. — Не слишком ли много ты на себя берёшь, юнец?

Эмили посмотрела на меня. Вся заплаканная, растерянная. Она мотала головой: нет, не делай, не надо, пожалуйста.

Но я уже не мог остановиться.

— Да, — сказал я, стараясь, чтобы голос не дрожал. — Прошу простить мою резкость и дерзость. Я хочу получить благословение. Чтобы коснуться его.

Тишина стала плотной, как вода на глубине.

Король смотрел на меня.

— Мне нравится твоя настойчивость, — король приподнял бровь, и в его голосе впервые за весь разговор промелькнуло что-то похожее на интерес. — Хорошо. Подойди же ко мне.

Я шагнул вперёд.

Ноги были ватными, но я заставил себя идти.
Король поднял руку.

Его пальцы — длинные, с идеально остриженными ногтями — коснулись моего лба.

И по мне прошла дрожь.

Не холод. Не страх. Что-то другое — глубокое, будто он заглянул внутрь меня, в самую суть, в то, что я сам не до конца понимал.

Левая рука пульсировала.

Цифра «6» под рукавом куртки горела — не физически, а где-то на грани сознания, напоминая о себе, требуя внимания.

Я боялся, что он почувствует её.

Что заметит.

Что поймёт — я не такой, как все.

— Хмм, — король убрал руку, и его взгляд медленно опустился на мою левую руку. Глаза сузились, зрачки — вертикальные щели — стали уже.

Он видел.

Или чувствовал.

— Интересно, — сказал он тихо, почти шёпотом. — Твоя рука… она имеет явно потоки маны.

Он выпрямился, снова посмотрел мне в глаза.

— Будь по-твоему. Коснись же Древа. И если ты недостоин… — он сделал паузу, и в тишине повисло невысказанное, — ты тут же погибнешь.

— Элан, — голос Эмили сорвался на шёпот, полный отчаяния. — Не делай этого. Пожалуйста. Не надо.

Я обернулся.

Она стояла в трёх шагах, вся бледная, с мокрыми щеками, и смотрела на меня так, будто я уже мёртв.

— Поздно, дитя, — голос короля прозвучал спокойно, почти равнодушно. — Сейчас он должен это сделать.

Едва мои пальцы коснулись шершавой, тёплой коры — мир поплыл. Веки налились свинцовой, сладкой тяжестью, и я не сопротивлялся этому зову. Тело теряло вес, кости словно растворились в воздухе, и я провалился в сон — мягкий, обволакивающий, как колыбель из лунного света.

Я очнулся в саду, которого не могло существовать.

Каждый лепесток здесь дышал заботой, каждый изгиб тропинки был выверен любящей рукой. Казалось, за каждым кустом стоит невидимый садовник и с бесконечной нежностью поправляет каждый листик. А небо… оно звенело светлой, пронзительной голубизной — той самой, что бывает только в самых сладких снах детства. Я чувствовал невесомость не только в теле, но и в сердце: странное, забытое спокойствие омывало меня изнутри.

Но взгляд упал на руки.

Это были мои руки. Не эти измождённые, чужие пальцы Элана Ребеттери, а мои собственные — Юто Кагами. Я схватился за лицо, ощутив знакомую тяжесть очков на переносице, нащупал ткань той самой рубашки, в которой был на вечеринке тысячу жизней назад. Я был собой.

Горло сдавило от внезапного, колючего счастья.

— Малец, что же ты здесь бродишь? — голос прозвучал не снаружи, а будто проник прямо под рёбра, разливая по венам тепло и странную защищённость. Он был меланхоличным, тягучим, как предзакатное солнце, и ласковым, как материнская колыбельная.

Я поднял глаза.

Впереди, среди белоснежных соцветий, стояла Она. На вид — не более двадцати пяти лет. Белое платье струилось до самой травы, а волосы… Это были не просто белые волосы. Это была пена облаков, застывшая в безветрии. Свет струился по ним, и сама она казалась неземной девой — воплощением той самой доброты, о которой слагают легенды.

— Простите… — голос мой дрогнул. — Где я? Что это за место?

— Ох, мальчик, — она вздохнула, и в этом вздохе была вся мудрость мироздания. — Ты на том свете.

— На том?! — воздух застрял в лёгких, ледяной страх кольнул затылок. — Я умер?!

Она рассмеялась. Но это был не насмешливый смех — тихий, переливчатый, словно звон хрустальных колокольчиков на ветру. Её улыбка, чуть озорная, согнала с души всю наледь. Я не боялся. Мне было невыразимо хорошо в этом нелепом, нежном диалоге.

— Нет же, глупый, — она перевела взгляд на бескрайний сад, и в нём отразилась вечность. — Ты коснулся Древа Эрдоны. Ты пришёл с вопросом, и я услышала зов. Вот только… я не знаю твоего имени. Твоя душа для меня — потёмки. Ты не из этого мира, верно?

— Да… — выдохнул я. — Я Юто Кагами. Но в этом теле меня зовут Элан Ребеттери.

— Э-ла-ан… — пропела она, растягивая каждый слог, словно пробовала на вкус дорогое вино. — Как странно… Его дух покинул это бренное тело много лун назад. Я уже начала печалиться, почему же бедняга никак не упокоится с миром, всё маячит где-то на грани. А теперь — ясно.

— Что? Что вам ясно? — я осмелился заглянуть в её бездонные глаза.

— Ты вошёл в дом, когда хозяин ещё стоял на пороге смерти, — прошептала она. — Частичка его души, как колючка репейника, прицепилась к твоей. Я живу тысячи и тысячи лет, но такого ещё не встречала. Два пламени в одной лампаде.

Тысячи лет… Сердце екнуло. Кто она? Богиня? Или нечто большее?

— Но почему? — тихо спросил я. — Почему вы заговорили со мной? Ходят слухи, что узреть ваш лик — удел избранных. Чем заслужил такую честь обычный попаданец в чужое тело?

— Твоя душа закрыта для меня, словно свиток за семью печатями, — ответила она просто. — Я знаю судьбу каждой песчинки в этом мире, каждый вздох ветра и каждую слезинку ребёнка. А ты — загадка. Слепое пятно на гобелене бытия. Именно это любопытство и распахнуло для тебя врата моего сада. Но кое-что я всё же вижу, пусть и смутно, как сквозь грязное стекло. Твоя дорога будет устлана не розами, а терниями. Мне искренне жаль тебя, мальчик.

— О чём вы? Что ждёт меня впереди? — сердце забилось тревожно и гулко.

— Увы, сказать не в моей власти.

— Но почему?! — воскликнул я с отчаянием.

— Не хочу, — отрезала она мягко, но непреклонно. И в этом «не хочу» было больше силы, чем в любой клятве.

Холодок пополз по спине. Неужели всё настолько ужасно? Знание могло бы стать моим щитом — а она отнимает даже его.

— И ещё, — добавила Дева, и её голос стал почти осязаемым. — Обернись. Он давно ждёт, когда ты на него посмотришь. Он очень хочет сказать тебе что-то важное.

Я развернулся так резко, что в ушах зашумело.

Там, в шаге от меня, стоял он. Элан. То самое тело, которое я ношу как доспех. Худощавый, с бледным лицом и потухшими глазами. Он стоял, покачиваясь, как тростинка на ветру, и улыбался. Улыбался мне — виновато, устало и светло.

— Юто…

Голос прозвучал так близко, будто прошелестел внутри моей собственной груди. Я обернулся всем существом, и мир вокруг — этот райский сад, эта божественная дева, это пронзительно-голубое небо — всё отступило на второй план. Остался только он. Элан. Моё второе «я», моя тень, мой предшественник в этой изломанной судьбе.

— Я всё это время был с тобой, — заговорил он, и в его голосе звенела такая хрустальная, надтреснутая грусть, что у меня защемило под рёбрами. — Я не покидал твоих мыслей. Смотрел твоими глазами на мир, который сам боялся видеть. Я видел, как ты шаг за шагом разгребаешь то, перед чем я в ужасе отступил. И знаешь… мне было невыносимо. Не от зависти — от жгучего, разъедающего душу стыда. Ты справился. А я… я лишь беспомощно тонул.

— Элан… — прошептал я, чувствуя, как ком подкатывает к горлу. — О чём ты? Что ты такое говоришь?

Он на мгновение прикрыл глаза, собираясь с силами. А когда открыл — в них стояли слёзы. Не пролитые, застывшие на самом краю век, как утренняя роса на лепестках.

— Я любил её, Юто. Свою сестру. Любил так сильно, что это разрывало меня изнутри. Но я не мог этого показать. Моё сердце словно заледенело. Я смотрел на неё и ненавидел себя за эту немоту, за эту эмоциональную убогость. А на отца… на отца я выплёскивал всю свою бессильную ярость. Рычал, огрызался, ранил словами. Только с матерью иногда удавалось быть почти… почти человеком. Всё это копилось, понимаешь? Как яд, который капля за каплей отравляет колодец, пока вода не станет горькой. А потом пришла болезнь. И я решил, что хватит. Взял осколок, зажал покрепче и…

Он поднял левую руку.

Я похолодел. На его запястье зияла не рана — пустота. Рваная, чёрная дыра в самой ткани бытия, сквозь которую, казалось, просвечивал изначальный мрак. Я инстинктивно перевёл взгляд на свою левую руку — туда, где должна была быть цифра «6», та самая метка, что связывала нас.

Кожа была чиста. Ни шрама. Ни знака. Только гладкая, нетронутая плоть, хранящая молчание о чужой трагедии.

— Зачем?! — вырвалось у меня хрипло, с отчаянной, почти детской мольбой. — Зачем ты сдался, Элан?! Почему не боролся?!

Он опустил руку и посмотрел на меня долгим, выцветшим взглядом. В этом взгляде было всё: и бесконечная усталость, и запоздалое прозрение, и та особенная, предсмертная честность, когда лгать уже незачем.

— Я знал, что дни мои сочтены, — произнёс он тихо, почти буднично. — Болезнь пожирала меня изнутри, медленно, но неотвратимо. И я не хотел быть обузой. Не хотел, чтобы они тратили на меня последние крохи сил, последние сбережения, последние нервы. Я причинил им столько горя… Особенно в последние два года. Знаешь, каково это — просыпаться каждое утро и не хотеть открывать глаза? Я был пустой оболочкой. Ни увлечений, ни стремлений, ни малейшей искры. Мои ровесники штурмовали академии, строили планы, влюблялись, мечтали. А я лишь гнил в четырёх стенах, не в силах даже выйти за порог. Я понимал, что это неправильно. Умом понимал. Но тело не слушалось, душа не отзывалась. Ничто не приносило удовольствия. Ни еда, ни музыка, ни книги. Только пустота. Бесконечная, звенящая пустота.

Он замолчал, перевёл дыхание. Ветер в саду затих, словно сама природа затаила дыхание, вслушиваясь в эту исповедь.

— А потом было признание Эмили, — его голос дрогнул, стал тоньше, прозрачнее. — Она пришла ко мне, такая искренняя, такая уязвимая. Открыла сердце. А я… я испугался. До дрожи в коленях, до холодного пота. Не потому, что не любил. Любил. Ещё как любил. Но я уже тогда знал, что долго не протяну. И мысль о том, что я причиню ей боль, что она будет смотреть, как я угасаю, как исчезаю день за днём — эта мысль была страшнее самой смерти. Я не мог открыться ей. Не мог показать, какой я на самом деле: сломанный, трусливый, обречённый. И я ходил вокруг да около, мучил её своей нерешительностью, своей холодностью. Только теперь, глядя на всё с этой стороны, я понимаю: я мог всё изменить. Мог хотя бы попытаться. Но уже поздно. Слишком поздно.

Он поднял на меня глаза, и в них блеснуло что-то похожее на надежду. Отчаянную, последнюю надежду утопающего.

— Юто… я безумно рад, что ты дал моей семье шанс. Шанс понять, что они достойны лучшего сына. Что они достойны любви и заботы, а не того жалкого подобия, которое я им дарил. Береги Эмили. Слышишь? Береги её как зеницу ока. Она никому и никогда не открывалась так, как открылась нам. Если ты её обидишь, если оттолкнёшь — она не переживёт. Я знаю её. Она хрупкая, несмотря на всю свою показную силу. Она пойдёт по моим стопам, Юто. А это… это последнее, чего бы я хотел. Последнее, о чём я молю.

Он замолчал. В саду повисла густая, почти осязаемая тишина. Даже Дева в белом, казалось, перестала дышать, наблюдая за нами.

А потом Элан улыбнулся. Светло. Освобождённо. Так, как улыбается человек, сбросивший с плеч многолетний груз. И шагнул ко мне.

Шаг. Ещё шаг.

Его фигура становилась всё прозрачнее, всё эфемернее, превращаясь в дрожащее марево утреннего тумана.

— Юто… — прошелестел он, и голос его был уже не голосом, а дуновением ветра. — Теперь я полностью свободен. Спасибо тебе… Ты смог успокоить меня. Ты дал мне то, чего я не мог дать себе сам. Покой.

И он вошёл в меня.

Не столкнулся — переплёлся. Как две нити, сплетающиеся в единую пряжу. Как два ручья, сливающиеся в одну реку. Я почувствовал, как его сущность — лёгкая, горьковатая, пахнущая дождём и старыми книгами — просачивается сквозь мою кожу, смешиваясь с моей собственной душой.

Мир перед глазами закружился. Краски сада смешались в безумный, акварельный вихрь. Головокружение накатило горячей волной, подкашивая ноги. Я поднял руки к лицу и застыл, не в силах отвести взгляд.

Они менялись. Прямо на глазах. Пальцы становились длиннее, тоньше, кожа приобретала тот самый фарфоровый оттенок, который я так хорошо знал по своему отражению в зеркале. А на левом запястье, там, где раньше была лишь гладкая кожа, медленно, как проявляющийся на мокрой бумаге рисунок, проступила тонкая белая линия.
— Хмм…

Голос Девы прорезал звенящую тишину сада, и я вздрогнул, словно очнувшись от наваждения. Элан уже исчез, растворился во мне, стал частью моего существа, а она всё стояла — прекрасная, невозмутимая, с глазами, в которых плескалась сама вечность.

— Теперь я полностью вижу все твои похождения, — произнесла она задумчиво, и её голос звучал как перебор струн древней арфы. — Знаешь, что я скажу тебе, дитя двух миров?

Я замер, боясь пропустить хоть слово. В её интонации появилось что-то новое — не простое любопытство божества, а почти… человеческий интерес.

— Ты, Юто, и он, Элан — вы абсолютно разные люди, — она чуть склонила голову к плечу, разглядывая меня как редкий, диковинный цветок. — Элан… он бросал всё на полпути. Опускал руки, едва столкнувшись с первой же преградой. Принимал удары судьбы как данность, как нечто неотвратимое, с чем бессмысленно бороться. Он плыл по течению, даже когда течение несло его на острые скалы. Он не пытался стараться — просто сдавался. Раз за разом. Пока не сдался окончательно.

Она сделала паузу, и в этой паузе мне почудилась вся скорбь мира по ушедшим раньше срока.

— А ты… — её губы тронула лёгкая, едва уловимая улыбка. — Ты другой. Ты мечешься, ищешь лазейки, пытаешься что-то придумать. Изменить. Переписать. Взять эту самую судьбу за горло и заставить её плясать под твою дудку. У тебя не всегда получается — о, я вижу твои провалы, твои синяки и ссадины, твои моменты отчаяния, — но ты стараешься. Ты поднимаешься после каждого падения, отряхиваешь колени и идёшь дальше. В этом твоя сила. И твоя слабость одновременно.

Она подошла ближе, и я почувствовал исходящий от неё аромат — тонкий, нездешний, пахнущий то ли горным снегом, то ли цветущим по ночам лунным цветком.

— Вы — две стороны одной монеты, Юто Кагами. Идеально дополняете друг друга. Там, где Элан видел тупик и бессмысленность, ты увидишь вызов и возможность. Там, где ты слепо бросаешься вперёд, он мог бы остановить тебя, заставить задуматься. Смотря на одну и ту же ситуацию, вы всегда найдёте разный смысл. И теперь, когда ваши души переплелись… — она задумчиво провела пальцем по воздуху, оставляя за собой мерцающий след, — вы стали чем-то большим, чем просто человек в чужом теле. Вы стали… цельным.

Она вдруг рассмеялась — тихо, переливчато, словно серебряные колокольчики зазвенели в вышине.

— Я хоть и эльфийка, и род людской меня, признаться, никогда не вдохновлял… ваша суета, ваша алчность, ваша способность разрушать всё, к чему прикасаетесь… Но ты, Юто, — она посмотрела мне прямо в глаза, и в этом взгляде было что-то почти материнское, — ты мне явно понравился. Уж слишком ты настырный. Слишком живой. Слишком… настоящий.

Её лицо вдруг омрачилось, словно лёгкое облачко набежало на солнце.

— А вот судьба… — она вздохнула, и в этом вздохе мне почудился скрежет жерновов, перемалывающих чужие жизни. — Судьба тебя явно невзлюбила. Она приготовила для тебя такие испытания, что даже мне, прожившей тысячи зим, становится не по себе. Мне жаль, дитя. Искренне жаль.

Холод пробежал по моей спине, сковывая рёбра ледяным обручем.

— Что? — голос сорвался на хрип. — Что ты имеешь в виду? Какие испытания? Что меня ждёт?!

Но она уже отступила на шаг. Её лицо вновь стало отстранённым, прекрасным и недосягаемым, как далёкая звезда.

— Ступай… нынешний Элан.

Она произнесла эти слова почти ласково, но в них звенела сталь окончательного приговора. А затем подняла руку — тонкую, светящуюся изнутри, словно выточенную из цельного лунного луча — и легонько, стукнула меня пальцем в лоб.

Мир опрокинулся.

Я падал. Сквозь тьму, сквозь звёздную пыль, сквозь слои реальности, которые рвались, как ветхая ткань. А в голову — словно осколки разбитого вдребезги зеркала — вонзались воспоминания.

Первое, что он увидел: лицо матери, склонённое над колыбелью. Тёплый свет свечи, запах молока и лаванды. Он тянет крошечные ручки и впервые в жизни улыбается.

Первые шаги. Отец — ещё молодой, без седины в волосах — ловит его у самого пола и смеётся. Громко, заразительно. Элан никогда больше не слышал, чтобы отец так смеялся.

Детство. Запах старого пергамента в отцовском кабинете. Крадучись, он забирается на стул и рассматривает карты — непонятные, манящие, полные тайн. Мир казался огромным и полным чудес.

Первая встреча с Эмили. Он стоит на лестнице в ночной рубашке, сонный, взъерошенный. Внизу — чумазая девочка в чужом плаще, дрожащая, с огромными испуганными глазами. Он протягивает ей плед: «Ты замёрзла. Возьми». И уходит спать, даже не спросив имени.

Смерть деда. Пустой особняк, пропитанный скорбью. Отец, замкнувшийся в себе. Мать, плачущая по ночам. И он сам — растерянный, не понимающий, как жить дальше, когда мир вдруг стал таким холодным.

Болезнь. Первые приступы слабости. Лекари, качающие головами. Горький вкус настоек на губах. И медленное, неотвратимое осознание: он угасает.

Холод стекла. Тяжесть осколка в дрожащей руке. Последняя мысль — о сестре. «Прости. Я просто не хочу быть обузой». И темнота.

Воспоминания сыпались градом — каждое острое, режущее, яркое до боли. От первого крика до последнего вздоха. Чужая жизнь вливалась в меня бурным, неостановимым потоком, и я захлёбывался в ней, терял границы собственного «я».

А потом — тишина.

Пазл сложился.

Я больше не чувствовал Элана как нечто инородное. Не ощущал его присутствие как тень за спиной или шёпот в подсознании. Он больше не был «им». Он был мной. Его страхи, его любовь, его боль, его слабость — всё это стало моим. Органично. Неразрывно. Словно так было всегда.

Я — это Элан. Элан — это я.