Милосердие

И вот, спустя три дня, мы подъезжали к границе Вальдарии.

Лес расступился. Дорога вывела нас к широкой реке, а за ней, на другом берегу, виднелись первые постройки — не похожие на то, что я видел в Альтарии. Более грубые, более приземистые, но с какими-то странными башнями, уходящими в небо.

Воздух стал другим. Пахло гарью, железом и копотью.
— Вальдария, — тихо сказала Эмили, выглянув из кареты.

Я сжал вожжи.

Лошади фыркнули, будто почувствовали перемену.

Впереди был мост. А за ним — неизвестность.

— Какие наши планы, Эмили? — спросил я, разглядывая тёмные силуэты башен на том берегу.

— Подъезжай к тому городку, — она кивнула в сторону моста. — Проедем через него, а там по карте ориентироваться будем.

— Нам буквально пару часов нужно, — отрезала Фенна из глубины кареты. — И мы будем у границы с Фарией.

— Ну ладно, — я чуть натянул вожжи, направляя лошадей на мост. — Как скажете.

Мы въехали в город.

Первое, что я почувствовал — воздух. Тяжёлый, с привкусом дыма и горячего металла. В Альтарии пахло лесом и снегом. Здесь — гарью и потом.

Город встретил нас узкими улицами, вымощенными тёмным камнем, и домами, которые жались друг к другу, будто боялись одиночества. Стены были грубыми, кое-где закопчёнными, а вместо черепицы на крышах лежали листы какого-то тёмного, ржавого металла.

Я заметил эльфов.

Их здесь было явно больше, чем людей. Они ходили по улицам с оружием — мечи, арбалеты, какие-то странные жезлы, которых я раньше не видел. Их лица были жёсткими, злыми, а взгляды — колючими, как иглы. Они смотрели на нас без дружелюбия. Без интереса. С холодным, тяжёлым расчётом.

Но не трогали.

Проезд через страну был одним из правил договора. Они не имели права ничего нам сделать.
Но от этого легче не становилось.

— Похоже на какой-то постапокалипсис, — пробормотал я себе под нос.

— Что? — переспросила Эмили.

— Ничего, — я мотнул головой. — Просто… странное место.

Я как будто попал в другой мир. Не тот, где я очнулся в доме Терена, а совсем другой — мрачный, индустриальный, выжженный.

Везде были кузницы. Маленькие, большие, прямо на улицах — молоты били по металлу, искры летели в разные стороны, воздух дрожал от звона. И везде — камни Вальди. В большинстве своём — красноватые, тускло пульсирующие. Вальди Силы.

А ещё здесь использовали странный транспорт.

Я замер на козлах, когда мимо проехала… повозка без лошадей. Она двигалась с надсадным, ревущим звуком, из-под неё валил чёрный дым, и пахло от неё так, будто кто-то сжёг десяток покрышек.

— Это что за чертовщина? — спросил я.

— Местное изобретение, — равнодушно ответила Эмили. — Работает на Вальди. Но шумная, медленная и ломается через каждые десять километров.

— И зачем тогда нужна?

— Чтобы казаться умнее, чем есть, — усмехнулась она.

Я посмотрел на лошадей. Они косились на странные экипажи, но шли ровно. Умные твари — не обращали внимания на глупости.

Мы не стали останавливаться в городе. Просто проехали через него — мимо кузниц, мимо злых эльфов, мимо дымящих повозок. Я старался не смотреть ни на кого слишком долго, чтобы не привлекать внимания.

Когда мы выезжали из города, дорога раздвоилась.

Я натянул вожжи, останавливая лошадей.

— Странно, — сказал я, глядя на карту. — Этой развилки на карте нет.

Эмили выглянула из кареты, посмотрела на обе дороги.

— Чисто теоретически, — сказал я, водя пальцем по пергаменту, — мы находимся правее Фарии. Значит, нам нужно налево.

— Веди, — кивнула она.

Я свернул на левую дорогу.

А потом выбежала она.

Женщина. В разорванном платье, с безумными от ужаса глазами, задыхающаяся так, будто за ней гналась сама смерть. Я рванул поводья, лошади всхрапнули и встали на дыбы, едва не опрокинув повозку.

— Господи... помогите... пожалуйста... — она хватала воздух ртом, слова вырывались с хрипом, с надрывом.

Я спрыгнул с козел. Сердце колотилось где-то в горле.

— Что случилось, госпожа? Успокойтесь, что произошло?

В этот момент из окна повозки выглянули Эмили и Фенна. Я мельком заметил их лица — удивлённые, напряжённые.

— Там... — женщина захлебнулась воздухом. — Там мой сын... помогите ему! Пожалуйста!

Она рухнула на колени прямо в дорожную грязь. Платок сбился, волосы растрепались, по щекам текли слёзы вперемешку с пылью. Она цеплялась за мои сапоги, как за последнюю надежду.

— На него напали... островолки... малец, ты сможешь что-то сделать? Умоляю...

Я застыл. Островолки? Я понятия не имел, кто это, но одно слово «волки» в контексте этого проклятого города уже звучало как приговор. Я открыл рот — и не смог выдавить ни звука.

Эмили не колебалась ни секунды. Она вылетела из повозки, оттолкнула меня плечом и опустилась перед женщиной на одно колено. Её голос стал твёрдым, как клинок, который она сжимала в ножнах.

— Успокойтесь. Где это случилось? Где ваш сын? Показывайте.

— Я не могу... идите за мной! Он там, он умирает! — женщина вскочила, схватила Эмили за рукав и потянула за собой.

Эмили обернулась ко мне лишь на миг. В её глазах я увидел то самое пламя — холодное, хищное, решительное.

— Элан, разворачивай повозку и подъезжай за нами. Я иду с ней.

И исчезла. Просто растворилась в тенях Вальдарии, увлекаемая обезумевшей от горя женщиной.

Я стоял, всё ещё не в силах пошевелиться. Из оцепенения меня вывел тихий голос Фенны из повозки.

— Элан. Разворачивайся.

Я встряхнулся, схватился за поводья и начал неуклюже разворачивать лошадей в узком переулке. Руки дрожали.

— Фенна... кто такие островолки?

Она ответила не сразу. Её голос звучал глухо, словно она вспоминала что-то, что предпочла бы забыть.

— Мутировавшие волки. Они обладают ядом. Одна капля на коже — и человек сходит с ума. Полностью. Безвозвратно. Он становится зверем. Агрессивным, безумным, не помнящим ни себя, ни близких. Если яд попадёт в кровь — всё кончено.

Я похолодел.

— И как от них избавляются? Есть противоядие?

— Никак. И нет. Их почти истребили по всему континенту, но Вальдария... — она горько усмехнулась. — Здесь нет правительства. Нет законов. Нет никого, кто стал бы рисковать жизнью ради зачистки. Вот они и живут. Размножаются. Охотятся.

Я наконец развернул лошадей и хлестнул поводья. Повозка дёрнулась и покатилась в ту сторону, куда убежала Эмили.

— Пока та женщина бежала за помощью... — тихо добавила Фенна, и её голос дрогнул. — Её мальчику, скорее всего, уже не помочь.

Я стиснул зубы и погнал лошадей быстрее.

Мы нашли женщину у покосившегося забора на окраине трущоб. Она стояла на коленях, вцепившись руками в землю, и раскачивалась взад-вперёд, шепча молитвы. Эмили рядом не было.

— Где она?! — крикнул я, спрыгивая с козел.

— Туда... — женщина махнула дрожащей рукой в сторону тёмного проулка. — Она пошла туда... Пресвятая Дева, спаси их, умоляю...

Я не дослушал. Рванул в сторону тропинки. В ушах стучала кровь.

А потом я услышал звуки. Плач. Детский, надрывный, захлёбывающийся. И звон металла — резкий, точный, безжалостный.

Я вылетел на небольшую поляну между домами и застыл.

Эмили танцевала.

Иначе это нельзя было назвать. Её клинок описывал смертоносные дуги, и островолки — серые, поджарые твари с мутными белёсыми глазами и пеной у пасти — отлетали от неё, как тряпичные куклы. Один прыгнул — она ушла в сторону, и меч отсёк ему лапу. Второй бросился сбоку — разворот, удар, голова покатилась по земле. Третий, четвёртый... Она уничтожала их методично, без эмоций, как машина, созданная для убийства.

Но я смотрел не на неё.

В углу, прижавшись спиной к дереву, сидел мальчик. Лет десяти, не больше. Рубашка разорвана в клочья, лицо и руки в грязи и крови. Он плакал. Не кричал, не звал на помощь — просто плакал, захлёбываясь собственным ужасом.

Я бросился к нему.

— Мальчик! Как ты? Где болит?

Он не ответил. Даже не посмотрел на меня. Просто продолжал рыдать, раскачиваясь из стороны в сторону, прижимая к себе какую-то тряпку — может, кусок одежды, может, игрушку, не разобрать.

В этот момент рядом возникла Эмили. Последний островолк рухнул за её спиной с рассечённым горлом. Она убрала меч в ножны и опустилась на колени рядом с мальчиком. Её руки — те самые, что секунду назад безжалостно рубили плоть, — осторожно, почти нежно начали осматривать его.

— Ну, как он? — выдохнул я.

Эмили ничего не ответила. Её пальцы пробежались по рукам, по плечам, приподняли разорванный подол рубашки. И замерли.

На ноге, чуть выше колена, зияла рваная рана. Укус. Кожа вокруг уже начала чернеть, и по венам, словно живые черви, расползались тёмные нити.

Эмили выдохнула.

— Что такое? — я схватил её за плечо. — Давай поможем ему! Наложим жгут, отсосём яд, что угодно!

— Ему не помочь, — её голос прозвучал глухо, безжизненно. — Его нужно добить.

Мир покачнулся.

— Что?.. Что ты такое говоришь?! Совсем никак?! Должен быть способ!

— Нет способа, Элан. — Она подняла на меня глаза, и я увидел в них такую боль, что мои слова застряли в горле. — Противоядия не существует. Яд уже в крови. Через несколько минут он перестанет быть собой. Он станет зверем. Он убьёт всех, кого любит, и даже не поймёт этого.

Я хотел возразить, но в этот момент сзади раздался топот и отчаянный крик:

— Сынок! Мой мальчик!

Женщина бежала к нам, спотыкаясь, падая, поднимаясь снова. Она оттолкнула меня, отшвырнула Эмили и рухнула рядом с сыном, прижимая его к груди.

— Спасибо вам! Спасибо, что спасли его! Родной мой, мама здесь, всё хорошо, всё...

— Отойдите от него, — голос Эмили прозвучал как удар хлыста. — Он заражён.

Женщина замерла. Медленно подняла голову. В её глазах плескался ужас, смешанный с отрицанием.

— Что ты такое говоришь?.. Нет. Нет-нет-нет. Я вылечу его. Я знаю травы, я... Только не убивай его! Пожалуйста! Умоляю!

Она закрыла сына собой, вцепилась в него так, будто могла защитить от самой судьбы.

А потом мальчик закричал.

Это был не человеческий крик. Визг, полный боли и безумия, пронзивший воздух, как раскалённая игла. Из раны на ноге хлынула чёрная жижа, и тёмные вены вздулись, побежали вверх, к животу, к груди.

Эмили действовала мгновенно. Клинок сверкнул — и нога мальчика отделилась от тела. Кровь — ещё красная, человеческая — брызнула на землю. Мальчик закричал ещё громче, ещё страшнее. Женщина взвыла, прижимая его к себе.

Но было поздно.

На его шее, прямо под воротником разорванной рубашки, я увидел вторую рану. Укус. Маленький, почти незаметный. Мы пропустили его.

Глаза мальчика начали меняться. Зрачки расширились, поглотив радужку, а затем и весь глаз залила молочно-белая пелена. Вирус добрался до мозга.

— Нет! Не трогай его! Это мой сын! — женщина кричала, прижимая к себе тело, которое уже переставало быть её ребёнком.

— Отойдите! — рявкнула Эмили. — Если вы сейчас не отойдёте, будет только хуже! Он вас убьёт!

Женщина не слушала. Она гладила его по голове, шептала что-то, плакала.

А потом мальчик дёрнулся. Его рот распахнулся — и он впился зубами в шею собственной матери. Прямо в артерию. Кровь ударила фонтаном, заливая его лицо, её платье, землю вокруг.

Женщина даже не закричала. Только захрипела, отшатнулась, схватилась за горло, глядя на сына глазами, полными не боли — неверия.

Я увидел, как по щеке Эмили скатилась слеза. Одна-единственная.

А потом её рука с клинком поднялась.

Одно движение. Одно слитное, быстрое, милосердное движение. Клинок рассёк обоих — мать и сына — одним ударом вдоль живота, а затем, без паузы, прошёл по горлу.

Они рухнули одновременно. Мальчик и женщина. Уже не люди. Просто тела.

Меня вывернуло. Я упал на колени, и желудок исторг всё, что в нём было. Голова кружилась, перед глазами плыли чёрные пятна.

— Эмили... — прохрипел я, поднимая глаза. — Что ты... что ты наделала?

Она уже развернулась и шла прочь. Её спина была прямой, плечи расправлены, но я видел, как вздрагивают её лопатки. Видел, как она сжимает кулаки.

— То, что должна была, — её голос дрожал, ломался, но она не обернулась.

Она уходила в сторону повозки, и я слышал — слышал — как она плачет. Тихо, сдавленно, закусив губу, чтобы не завыть в голос.

А я остался там. На коленях. Рядом с двумя телами. В луже собственной блевоты и чужой крови.

Я поднялся с колен. Ноги дрожали, во рту стоял кислый привкус желчи пополам с медью. Тела — мать и сын — лежали в неестественных, сломанных позах. Лужа крови под ними медленно впитывалась в жадную, пыльную землю Вальдарии, словно город сам пожирал своих мёртвых.

Я отвёл взгляд. Не смог больше смотреть.

Эмили уже ушла. Я видел её спину — прямую, напряжённую, словно натянутую струну, которая вот-вот лопнет. Она подходила к повозке, и в её походке не было ни капли той грации, с которой она обычно двигалась. Только механические, рубленые шаги человека, который запретил себе чувствовать хоть что-то.

Я побрёл следом. Каждый шаг давался с трудом, будто ноги увязали в невидимом болоте. В голове звенела пустота — ни мыслей, ни эмоций, только белый шум и перед глазами одно и то же: клинок, рассекающий два тела. Одно слитное движение. Милосердие, похожее на убийство. Или убийство, похожее на милосердие.

Я забрался на козлы. Руки сами нашли поводья — деревянные, истёртые, тёплые от солнца. Такие обычные. Такие живые. Это казалось неправильным: держать что-то живое и тёплое после того, что мы только что видели. После того, что мы только что сделали.

Эмили скрылась внутри повозки. Она не посмотрела на меня. Не сказала ни слова. Просто исчезла за тканью полога, и я услышал, как она тяжело опустилась на сиденье. А потом — тишина. Даже плача не было слышно. Только тишина.

И в этой тишине раздался голос Фенны. Тихий, почти сочувствующий:

— Жаль их, конечно. Но так действительно было лучше.

Я медленно повернул голову. Она сидела, откинувшись на спинку, и смотрела куда-то в сторону — туда, где остались тела. Её лицо было спокойным. Почти равнодушным. Словно она только что увидела не гибель матери и ребёнка, а что-то обыденное. Что-то, к чему она давно привыкла.

— Лучше? — переспросил я. Голос прозвучал глухо, чужое.

— Лучше, — кивнула она, не заметив — или не захотев заметить — моего тона. — Мальчик всё равно был обречён. Яд островолков не лечится. Через час он бы полностью озверел и убил бы мать сам. Медленнее. Страшнее. А потом пошёл бы убивать других. Эмили подарила им быструю смерть. Это милосердие, Элан. В Вальдарии это единственное, что можно подарить.

Я смотрел на неё. Смотрел долго. Что-то внутри меня — то, что ещё не онемело, — скрутилось в тугой узел. Милосердие. Она назвала это милосердием. Зверолюдка, которую мы везём под стражей, учит меня, человека, что такое милосердие.

Я ничего не ответил. Просто бросил на неё взгляд — тяжёлый, презрительный, полный всего, что не мог высказать словами. Она встретила его спокойно. Даже не моргнула. Только в глубине её звериных глаз мелькнуло что-то похожее на понимание. Или на жалость.

Я отвернулся. Хлестнул поводьями. Лошади тронулись, и повозка, скрипя, покатилась прочь от этого проклятого места.