Эпилог первого тома, часть 1. Срезанные пряди падали на землю

3000 лет спустя

а затем

2500 лет назад

Человек, которого все знали Хозяином, тихо поднялся со своего места и направился в комнату неугомонного, взбалмошного мальчишки, который теперь называл себя Эйтом и вечно ошивался на левом берегу, влипая то в одну, то в другую неприятность. Этот мальчишка, казалось, специально все делал на зло, лишь бы не так, как у Хозяина: не желал и секунды посидеть на месте, слишком громко разговаривал, носил вычурные, пестрые одежды. 

Но особенно это касалось его комнаты.

Хозяин медленно поднимался по лестнице, и полы его длинного халата мягко шелестели в такт шагам. Во всем его доме — и в магазине, и в жилой части — не было ничего лишнего. Даже самый ярый блюститель чистоты остался бы поражен до глубины души, не обнаружив ни соринки.

Подойдя к двери Эйта, Хозяин криво усмехнулся. Постояв недолго перед ней, словно не решаясь открыть, он дотронулся до ручки. Луч света из коридора тут же выхватил гору тряпья, сваленную рядом с кроватью. Пару секунд Хозяин стойко боролся сам с собой, а затем метнулся к куче и принялся разбирать ее, сортируя одежду.

— Негодный мальчишка, зачем тебе шкаф?!

Спотыкаясь о разбросанные тут и там предметы, Хозяин извлек вешалки. Успокоился он, лишь когда последняя составляющая гардероба — странного вида накидка с непропорционально длинным правым боком — заняла свое место в шкафу.

Утерев пот со лба, Хозяин опустился на кровать и лишь теперь сосредоточил взгляд на других предметах. Покрытые пылью, частично поломанные, они имели весьма жалкий вид. Бесчисленные безделушки, купленные на рынках в городах, где им с мальчишкой удалось побывать или просто подобранные с улицы, выловленные в многочисленных каналах, погребли под собой стол и полки, валялись по углам.

Но ладно бы только они, эта дешевая и бесполезная ерунда. Кончики пальцев Хозяина холодели, когда его взгляд вылавливал знакомые предметы. Заколка в форме ивовой ветви, которой удобно переплетать волосы поблескивала между двумя карнавальными игрушечным ветряками. У самых ног валялись четки — не сдержавшись, Хозяин поддел их носком обуви и со вспышкой мстительного удовольствия отпихнул в дальний угол. Прошуршав по полу, четки приземлились у красивых, явно дорогих перчаток, скрепленных булавкой. Хозяин дернулся, словно наяву услышав: "Твои прекрасные пальчики вечно холодные", — горячее дыхание прошлось от запястья до ногтей, оставляя на коже влажный след. Стараясь унять дрожь в руках, Хозяин крепко сжал кулаки, но издевательский голос продолжал звучать в голове: "Почему ты такой жадный, я ведь выполняю твою просьбу, хотя и не должен. Я возвращаю тебе воспоминания, вот только не могу сделать это сразу".

— Просил же выбрасывать эту дрянь.

Почему он вечно не слушает?

Мальчишка не выбросил ни единого подарка, который передавал ему тот, кого он сам называл "Хозяином" и кому служил несколько тысяч лет.

Тот, с кем он когда-то поклялся не иметь никаких дел. Как глупо получилось: он клялся бороться против жестокости Баронга, а затем сам примкнул к нему. Отказался от собственного я, от самой своей сути, чтобы влился в свиту тварей, что визжат от восторга, стоит только Баронгу появиться перед ними. Он служил несколько тысяч лет и даже не помнил, почему принял такое решение: подлый Баронг не вернул ему все воспоминания о предыдущей жизни, оставив довольствоваться лишь осколками, фрагментами, которые порой сложно было увязать друг с другом.

Хозяин откинулся на спину, и тут же почувствовал затылком что-то твердое, скрытое за покрывалом. Резко поднявшись, он откинул ткань и увидел изящные ножницы с ручками в форме крыльев бабочки

— И зачем это тебе? — снова спросил Хозяин в пустоту.

Вздохнув так, словно приготовился нырнуть в ледяную воду, он накрыл ножницы ладонью.

Зрение смазалось, предметы в комнате потеряли четкость, превратились в пятна, а после и вовсе исчезли, утонув в темноте. Несколько минут Хозяин ничего не видел, а после большая ладонь провела по его лбу, убирая с лица массу черных волос.

Обернувшись, Хозяин увидел Баронга. Тот, одетый в черные одежды, вышитые ярко алой нитью, стоял расслабленно, взгляд в прорезях маски лучился весельем. Длинными пальцами, усеянными перстнями, Баронг поигрывал теми самыми с ножницами. Вдруг он уложил другую ладонь на затылок Хозяина, отчего шея у того покрылась мурашками.

— Ты точно уверен, что хочешь этого? Жаль будет избавляться от этакой красоты.

Ласковым жестом рука Баронга прошлась от затылка до самых кончиков. Хозяин внутренне поморщился, представив себя собакой, которую только что покровительственно потрепали по холке. Он с удовольствием вскочил бы, выхватил из рукавов бумажных птиц, способных в мгновение ока стать острее кинжалов... Но тело не слушалось, оставаясь неподвижным, а собственные губы выталкивали предательские, совершенно невозможные слова:

— Обрежь их. Так коротко, как пожелаешь. Хоть налысо обрей.

Раздавшийся за спиной мягкий смех словно отозвался в каждой клеточке тела, принеся неожиданное успокоение и чувство, что все делается правильно. "Нет, нет, нет, — внутренее вскрикнул наблюдавший за этой сценой Хозяин-из-будущего. — Так нельзя! Да что же это такое?!"

Пусть память о прошлом была лишь рассыпанными по полу осколками, которые он старался собрать воедино, постоянно ранясь. Пусть люди, которые прежде были дороги, обратились бесплотными тенями, тянущимися к нему во снах. Пусть так — но он растерял не все. Помнил: волосы были важны, никто из его рода не обрезал их коротко — ни мужчины, ни женщины. Подпустить кого-то к своей голове, позволить расчесать и заплести пряди, означало полностью довериться. Провожая близкого в долгую дорогу, человек срезал косицу и изготавливал из нее оберег. У него был когда-то похожий, от сестры, но исчез со временем.

Теперь тяжелые черные пряди падали на землю и оставались лежать, словно греющиеся на солнце змеи. Голова становилась непривычно легкой.

— Вот и все, — закончив, Баронг обошел своего слугу и внимательно вгляделся в его лицо. — Я все не стал стричь слишком коротко — боялся, что сделаю тебя уродцем.

— Спасибо.

Хозяин… Точнее, слуга — всего лишь слуга, один из тысяч тварей из свиты — поднялся, оправляя одежду — почему-то такую же, как у Баронга, с алой нитью, вьющейся по черноте. Как мог он, предпочитавший светлые тона и нежные растительные узоры, так вырядиться?!

— Хочешь взглянуть, как получилось?

— Нет нужды, — слуга качнул головой, и кончики волос пощекотали шею.

Ощущение вышло таким неожиданным и странным, что он засмеялся.

— Так сильно начал мне доверять? Зря. Признаться, так и подмывало сделать тебе шевелюру как у Кела Парана.

Он помнил Кела Парана, этого духа, слабого, низкорослого, с лицом капризного ребенка, со скудными пучками торчащих в разные стороны жестких волос на круглой блестящей лысине.

 В свите поговаривали, будто он когда-то рос в богатой семье, был единственным и очень долгожданным ребенком, которого родители вымолили у духов. Они настолько берегли его, что окружили дом высокой стеной, дворы засадили диковинными растениями, а в пруд запустили редких радужных рыб, чешуя которых мягко светилась в сумраке. Любой каприз мальчика исполнялся по первому требованию; каждый день ему подавали изысканные блюда, одевали в дорогие наряды.

А за пределами этого крошечного мирка свирепствовал голод. Он был таким лютым, что истощил не только тела, но и души: вынудил людей обмениваться младшими детьми и съедать их; преступников наказывали отрубанием частей тела, которые затем тоже использовались в пищу.

Кела Паран не подозревал ни о чем таком. Он вообще сомневался, что за высокими стенами его прекрасной обители, где деревья, подпитываемые волшебством, цветут круглый год и где ничего никогда не происходит, существует что-то еще. Родители неохотно отвечали на вопросы, рассказывали про бескрайнюю и бесконечную бездну, море огня и ледяные ветра, способные заморозить кровь и даже кости. Их истории противоречили друг другу, а из-за ограды время от времени неслись звуки, которые тревожили Келе Парану сердце: скрип колес старой телеги, эхо чужих разговоров, песен и молитв.

Однажды Кела Паран не выдержал и начал плести веревку из камышовых стеблей, которые собирал в пруду, распугивая радужных рыбок. Родителям, заметившим новое увлечение сына, он ответил, что хочет лишь соорудить качели.

Когда веревка была закончена, Кела Паран дождался, пока останется без присмотра, и добрался до раскидистого дерева, ветви которого царапали ограду. С помощью веревки, содрав в кровь ладони, он вскарабкался сначала на дерево, затем перелез через стену.

И Кела Паран увидел, каким был настоящий мир. Сперва он показался ему чудесным: клонившееся к закату солнце ореолом подсвечивало макушки деревьев, дорога змеей взбиралась на холм, в отдалении виднелись покатые крыши домов. Воодушевленный, Кела Паран бросился к ним, желая поскорее обрести новых друзей. За долгие годы, проведенные по ту сторону изгороди он видел лишь своих родителей да несколько нянек, что рассказывали сказки про крепкую дружбу, что не разрубить ни мечом ни топором, про приключения и таинственные места. И теперь, наконец-то, весь мир стелился под ногами Кела Парана и впереди больше не было стен.

Преисполненный счастья, он вбежал в поселение и не сразу заметил, в каком упадке оно находится: подгнившую солому на крышах домов, запыленные дворы, пустые стойла и загоны. Не заметил и то, какая вязкая тишина окутывала все вокруг: не лаяли собаки, не кудахтали куры, не били копытами лошади, даже птиц на деревьях не было слышно. Кела Паран ничего этого не замечал; он шел по селению, с упоением разглядывая все вокруг. Заприметив людей у одного из домов, он радостно помахал рукой и пошел им навстречу.

Вперед вышел мужчина. Одежда болталась на теле, словно под ней ничего не было, лишь палка, на которую зачем-то насадили голову. Глаза мужчины лихорадочно блестели, он улыбался, но улыбка больше походила на хищный оскал.

— Красивый мальчик, хороший мальчик. Откуда ты здесь?

Все еще не осознав, в какой ситуации находится, Кела Паран принялся воодушевленно рассказывать про уютный дом, цветущие деревья и высокую стену, через которую так сложно было перелезть. Мужчина слушал и кивал, а сам знаками сообщал о чем-то людям, оставшимся у дома, и те потихоньку подходили ближе. Со стороны это не выглядело чем-то особенным: просто соседи, заинтересовавшись, пожелали лучше расслышать. Так думал Кела Паран, все больше распаляясь. Очнулся он, лишь когда мужчина резко схватил его за локоть. Холодные жесткие пальцы сжались, словно тиски.

— Что такое? — удивленно заморгал Кела Паран. — Отпустите, мне больно.

Но пальцы не только не разжались, но и сдавили сильнее. В этот момент к мальчику потянулись другие руки, со всех сторон. Вцепились в одежду, принялись стягивать и рвать. Повалили на землю, надавили на горло, заставив, принялись выдирать волосы.

— Боги услышали нас и послали тебя. Чтобы ты напоил нас своей кровью, накормил мясом, — гудели голоса.

Кто-то, не выдержав, укусил Кела Парана. Затем он почувствовал, как чьи-то еще зубы впились в его нежную кожу. После боль белилами залила глаза, а земля, на которой он лежал, стала горячей и мокрой.

После, когда Кела Паран стал духом, он не слишком сожалел о своем уродстве — лысине с чахлыми пучками волос, следами от зубов на коже, яркой синеве проступающих вен. Не печалился он и от того, что жажда приключений толкнула его на побег. Только родителей Кела Парану было жаль, хотелось отыскать свой дом и сказать отцу с матерью, что они ни в чем не виноваты. Как ни старайся спрятаться от жестокости и грязи этого мира, судьба однажды все равно тебя настигнет. И не помогут никакие стены.

Но сколько не искал Кела Паран свой дом, все было тщетно. Богатый, с садами и прудом, дом исчез, словно его и не было. Только редкие путники, бродившие по свету и воспевавшие все, что видели, слагали легенды про благодатный источник, где всегда вдоволь еды, а весна никогда не кончается. Кела Паран расспрашивал их и в спутанных рассказах ловил отголоски звуков родного дома: плеска воды, в которой плавают радужные рыбки, нежного шелеста листьев, поскрипывание двери. Отмечал места на картах и бросался туда, но обнаруживал лишь руины.

Отчаявшись, Кела Паран примкнул к Баронгу, чтобы тот помог ему с поисками в награду за верное служение. В свите Кела Парана не любили: он был слаб и слишком говорлив, всегда чем-то недоволен. Стоило им остановиться в красивейшем месте, он тут же начинал канючить, что его потерянный дом в тысячу раз прекраснее. Стоило вкусить приятной и сытной пищи, Кела Паран брезгливо морщился и плевался в разные стороны.

— Зачем ты морочишь голову бедному ребенку? — спросил однажды слуга у Баронга. Тогда он был еще новичков в свите и не отвык задавать вопросы.

— Почему ты так думаешь? — усмехнулся тот.

— С тех пор, как я присоединился к тебе, мы обогнули землю три раза, пронеслись над горами, лесами, долинами и реками. Кела Паран провел в свите гораздо больше времени. Если бы где-то существовал хоть намек на место, которое он считает домом, неужели мы бы пропустили его? — подумав немного, слуга добавил. — Неужели он пропустил бы его?

Баронг вальяжной походкой обошел вокруг своего слуги. С вплетенными в волосы цветными нитями и накидкой из пышного меха, край которой волочился по земле, он выглядел словно петух, красующийся перед курицей. Когда слуга уже перестал ждать ответа, Баронг вдруг опустился перед ним на корточки и спросил, чуть склонив голову.

— Кела Паран слабый. Зачем он мне? Зачем тратить силы, мороча ему голову?

Слуга выхватил из рукава бумажную бабочку, повертел ее в ладони, помедлил, а затем все же позволил наполниться силой и вспорхнуть, заметаться между ним и Баронгом.

— Все еще не даешь подойти слишком близко?.. Эй, эй, я ведь, между прочим, лишь слегка лизнул в прошлый раз, ладно бы, укусил до крови!

Слуга не обратил внимание на его недовольство и не стал ловить бумажную бабочку.

— Половина твоей свиты, если не семь ее частей — слабые и ни на что негодные. Но ты все же держишь их рядом с собой, чтобы казаться внушительнее. И чтобы не жаль было пожертвовать кем-то из них в очередной битве. Половина из них не доживут до конца службы, а значит, с тебя взятки гладки.

Баронг затряс головой и безудержно расхохотался. Слуге показалось, что маска вот-вот спадет с его лица, но этого, конечно, не произошло.

— Я знал, что ты плохого обо мне мнения, но чтобы настолько! Где же тогда, по-твоему, дом Кела Парана? И самое интересное — при чем тут я?

— Отчего-то тебе доставляет удовольствие забавляться с теми, кто намного слабее и не может дать отпор. Что для других жестокая свирепость, для тебя лишь забава. Ты, наверное, даже не вспомнишь число деревень, на которые наводил морок себе на потеху. Заставлял матерей видеть огромных жуков на вместо собственных детей, насылал на мужчин одержимость, обещал людям исполнить заветную мечту, если они решатся на убийство невинного.

— Пфф, конечно не считал! Не на мне вина, что они столь глупы и так легко поддаются. И не моя вина, что забавляться с ними так весело.

Баронг произнес это с такой небрежностью — не нарочитой, а искренней, засевшей, кажется, в самом костном мозге, — что слугу пробрала дрожь.

— Думаю, Кела Паран стал героем одной из твоих кровавых мистерий. Находясь под властью иллюзий, он не понимал, что происходит вокруг. Что не бывает мест, где всегда весна. И не удивлюсь, если в поселении, которому не повезло привлечь твое внимание, было вдоволь еды, просто ты заставил людей ее не замечать и умирать от голода.

— Хм, звучит интересно... Я действительно мог бы что-то такое утворить. Только вот... я не помню. Я столько раз и по-разному забавлялся, что, боюсь, многое выветрилось у меня из головы, — внезапно Баронг резко подался вперед и боднул слугу лбом в колено, словно огромный кот. Бумажная бабочка метнулась к его шее, но не успела: Баронг, посмеиваясь, уже отстранился. — Может, мне повторить такое представление, освежить память?

— Не смей!

— Ну ладно, шучу, шучу. Как же ты сильно любишь этих человечков. Но ты, случайно, не думал, что Кела Парану очень повезло?.. Пусть даже все было иллюзией, сном, но он жил в прекрасном месте, обласканный любовью родителей. Далеко не всем выпадает такое счастье.

Слуга хотел возразить, что это неправильно и нечестно, что горькая правда лучше сладкой лжи. Но слова так и не сорвались с его губ.