Расплата

Саженцы, которые высаживал отец Ветты, укоренились и вскоре превратились в небольше кустики. Лето подходило к концу; во дворе дома двое детей расстелили покрывало и теперь лежали голова к голове, смотрели на небо. 

Вилли спрашивал: 

— Ты никогда не бегала по лужам босиком? Даже когда была совсем маленькой?

— Нет, — отвечала Ветта. 

— А бабочек сачками хоть ловила? Тоже нет?.. Головастиков, может, собирала, наблюдала, как они в лягушек превращаются?

— Зачем мне это делать?

— Ну как-то ведь надо веселиться? А то по деревьям и не лазаешь, в обычные игры вроде догонялок не играешь…

— И не пристаю к соседям, да? Не порчу их вещи, не кричу гадости из-за забора? И правда, скучно живу.

— Ну что ты вдруг начала об этом, я ведь каждый раз все исправляю. И прекратил бы давно, но, понимаешь, я как-то помягче хочу, постепенно, а другие мальчишки… Сложно все это, — Вилли расстроился. 

Он не понимал, почему разговор приобрел вдруг такой оборот. Со времени их нелепого знакомства минуло уже несколько месяцев, столько всего изменилось! Теперь Вилли дома почти не появлялся, все помогал Ветте и ее отцу. И за огородом следил, и готовил время от времени. Чинил, если что сломалось. Он делал для этой семьи столько, сколько никогда ни для кого не делал, даже для своих родителей и сестер! А что до пакостей — так и те уже реже стали случаться: друзьям это поднадоело, чаще они выбирали другие, невинные, развлечения. 

— Ну и зачем же ты подняла эту тему? — простонал Вилли, поднимаясь. Летний день мигом растерял свое очарование, и даже небо, казавшееся витражным куполом из самоцветов, будто поблекло.

Ветта повернулась и положила голову ему на колени, ее светлые волосы рассыпались по его рукам. Не сумев удержаться, Вилли захватил несколько мягких прядей и стал плести кривую косичку. 

— Но ты никогда не спрашивал, что я чувствовала — поэтому мне порой казалось, будто тебе и впрямь нравится нас дразнить. Что для тебя в этом нет ничего такого. А ведь мы тогда только переехали, и кроме папы у меня совсем никого не было. Новый город, новые люди вокруг, ничего привычного, знакомого. По ночам я плакала, скучая по прежнему дому, а утром храбрилась, обещала самой себе, что смогу прижиться здесь, свыкнуться. Что стану счастливой, несмотря ни на что. Но когда вы кричали нехорошие слова из-за забора и требовали убраться, я чувствовала, будто уже проиграла.

Ветта ненадолго замолчала, затем потерлась щекой о колено Вилли и добавила: 

— Папа советует не обращать внимания, но я не могу. Он всегда был сдержанным и спокойным, а еще всегда верил в лучшее в людях — но я не такая. Сейчас мы с тобой дружим, но я часто ловлю себя на мысли: а что если это жестокий розыгрыш? Что если я доверюсь тебе, еще больше к тебе привыкну, — а ты выждешь момент и особенно сильно меня ранишь?

— Великие духи, почему ты не можешь быть проще? — нахмурился Вилли.

Волнуясь, Ветта начинала говорить слишком красиво и витиевато, так, как было написано в ее любимых книгах. Тогда Вилли становилось сложно сосредоточиться на беседе. 

Обдумав все хорошенько, он добавил. 

— К счастью, я слишком глуп, чтобы долго-долго что-то планировать. Ну и не настолько бессовестен. Я бы уже давно сделал гадость, если бы действительно этого хотел.

— Хорошо, что ты не хочешь. 

Ветта села, и их лица оказались смущающе близко друг ко другу. Вилли смутился и, поерзав, отодвинулся. 

На следующий день девочка заболела. “Вот глупые, земля же еще совсем холодная. По шее бы надавал”, — ворчал ее отец. Резкими, нервными движениями он размешивал лекарство, и капли летели во все стороны. 

Когда несколько кустиков зачахло, отец Ветты еще сильнее похудел из-за беспокойства. “Как же так, — сокрушался он. — Я же все сделал правильно. Удобрил почву, выбрал не солнечный участок, а тенек под яблоней. Так почему же?” Он выглядел совершенно несчастным, и это удивило Вилли — зачем так переживать из-за каких-то кустов?!

Ветта объяснила ему:

— Моя мама очень любила жимолость, это и мое любимое растение. Оно цветет в конце весны и упоительно пахнет, а после дает вкусные ягоды. Я молюсь о том, чтобы саженцы, которые мы забрали из родных мест, прижились. Я угощу тебя ягодами.

— Что случилось с твоей мамой?

Девочка отвернулась, смахнула выступившие слезы. Голос ее прозвучал глухо:

— Она умерла. У мамы всегда было хрупкое здоровье, она легко простужалась и долго, тяжело болела. А последние два года мама угасала на наших глазах, каждый день мучилась от боли. Даже поспать толком не могла, все стонала. И ничего нельзя было с этим поделать. Но знаешь, что самое ужасное? Когда все закончилось, когда ее бедное сердце остановилось, я почувствовала облегчение.

Вилли отшатнулся: он не был готов к такому откровению и совершенно не представлял, что нужно сказать. В конце концов, он был маленьким хулиганом, который еще не сталкивался с серьезными проблемами. Поэтому, когда Ветта печально добавила: 

— Я так виню себя за эти чувства. Верно, духи с самого начала, когда я еще только родилась, понимали, что я вырасту слабой и малодушной, поэтому тоже не наградили хорошим здоровьем. Как и мама, я часто болею. Темнеет в глазах, накатывает слабость.

— Извини, мне надо домой… Кажется, меня зовут… — пробормотал Вилли, пряча глаза, и поспешил прочь.

Но едва он успел отойти от калитки, как наткнулся на Хасута и друзей, тащивших ведро с краской. 

— О, вот и ты! Наконец, встретились! Бери кисти, устал все тащить. Сейчас мы им напишем послание.

— Не хочу. Неужели вам еще не надоело это делать? Хватит, закончили, — Вилли отмахнулся и собрался, было, пройти мимо, но Хасут схватил его за руку, больно поцарапав кожу острыми ногтями. 

— Но ты сам это начал. Помнишь? Дом Карима должен опустеть. Ты это говорил — а теперь смотришь на нас, как на мерзавцев, свысока. Еще на прошлой неделе ты легко достал где-то ведра с помоями, вылил их у калитки, не побоявшись запачкаться, а теперь вдруг устал от всего?

— Так и есть, — Вилли дернулся, но у Хасута была слишком крепкая хватка.

Остальные друзья нехорошо ухмылялись, переглядываясь. Вдруг один из них, не выдержав, гаденько рассмеялся:

— Ладно, парни, давайте расскажем этому придурку.

— Расскажете что? — Вилли похолодел. 

— То, что мы давно обо всем знаем. Заметили, как ты в том дворе каждый день работаешь: то за садовода, то за прачку, то за повара! Смех да и только! А потом трусливо поддакиваешь, что бы мы ни сказали, и первый бежишь их забор пачкать. И так потешно корчишься, думая, что никто не замечает!

— Ах вы?! — Вилли принялся пинаться без разбору и размахивать свободной рукой, но мальчишки быстро скрутили его, обездвижили. — Что, весело было издеваться надо мной?

— Еще как! А тебе самому разве не было весело? А сейчас что, твоя маленькая женушка попросила прекратить?

— Никакая она мне не женушка!

— Да-а? А что же ты тогда залез к ней под юбку и носа наружу не кажешь? Неужели у нее там так тепло и мягенько?

— Я не… — почувствовав в поддразниваниях что-то скабрезное, неприличное, Вилли покраснел до корней волос. — Хватит обижать их! Ну что мне сделать, чтобы вы прекратили?

— Что сделать? Хм-м… — Хасут протянул задумчиво, а затем резко щелкнул пальцами, и мальчишки тут же отпустили Вилли. Потеряв равновесие, он неуклюже упал на четвереньки. Подняться не смог: Хасут, издевательски смеясь, поставил ногу в грязном ботинке прямо Вилли на спину. 

— Приходи завтра вечером — в конец улицы, где растут платаны. Там и разберемся по-настоящему. 

На том и порешили. 

Вилли вернулся домой. До глубокой ночи его передергивало от ощущения чужого сапога, вдавившегося в спину. На деле там и синяка не осталось, но кожу все равно неприятно покалывало. Из-за этого Вилли все время вертелся, но так и не смог найти удобное положение и спокойно уснуть.

Следующим вечером он пришел в указанное место с твердой уверенностью поставить, наконец, точку в этой некрасивой истории. Вилли ломал голову, что такого задумал Хасут. Улица с платанами была довольно людной, правда, в это время большинство уже возвратились домой с работы и теперь сидели по домом, проводили время с семьями. “Ничем хорошим это не кончится…” — подумал Вилли.

Предчувствия не обманули: зазевавшись, он не заметил, как Хасут бесшумно подкрался из-за спины набросился с кулаками, больно дав по голове. Вилли опешил, но быстро взял себя в руки. “Не на того напал! Думаешь, я слабак, который и ответить не сможет?” Развернувшись, Вилли со всей силы двинул Хасуту в живот, повалил на землю и принялся колошматить. На душе сразу стало легче. “Интересно, а где остальные так называемые друзья? Испугались?”

— Ой, ой-ей-ей, — хныкал Хасут, кривляясь от боли и плюясь во все стороны. — Я умру! Умру!

“Вот же притворщик! Не так уж сильно ему достается. Бывало, мы с Каримом сильнее друг друга били, хоть и в шутку дрались”, — подумал Вилли , но все же постарался чуть-чуть сдерживаться. 

Внезапно откуда-то сбоку раздался истошный визг, а вслед за этим на самого Вилли обрушились жесточайшие удары палкой. Изумившись, он отпрыгнул и увидел морщинистую бабку, гневно потрясающую клюкой:

— Ах ты дрянь, вот кто мне жизнь портит, гнида проклятая! — несмотря на почтенный возраст, старуха была на редкость прыткая: Вилли едва успевал уворачиваться, то и дело получая удары. Хасут, между тем, продолжал вопить во всю глотку. 

Двери и калитки соседних домов захлопали, любопытные горожане высыпали на улицу. Среди них Вилли заприметил и знакомые лица теперь уже бывших друзей.

— Вызовите стражу! Стражу, скорее! — крикнула бабка, и тут же кто-то из из мальчишек кинулся исполнять приказ. Двое других подскочили и ловко скрутили Вилли руки за спиной.

— Я держу его, держу, бабушка Миа. Не переживайте так, вам надо беречь здоровье.

— Что все это значит? Пустите! — Вилли задергался, пытаясь освободиться.

Старуха тут же больно проехалась палкой по его коленям.

— Ах, посмотрите, он еще и отпирается! Как забор мне пачкать да всякую дрянь подкладывать — так мы первые! А как за руку поймали — так сразу в кусты!

— Да я вас знать не знаю! И на улице вашей редко бываю! — Вилли перевел взгляд на Хасута: тот больше не вопил, но не спешил подниматься. Морщась, он кончиками пальцев давил на разбитую губу; кровь струйкой стекала по подбородку и капала на грудь. В глазах Хасута светилась злая насмешка, и Вилли закричал. — Это он, он все подстроил. Он вместе с другими мальчишками вам тут пачкал и подкладывал! 

— Ах ты падлюка, на других, смотрите-ка, перекинуть пытается!

— Да, да, — подхватили собравшиеся горожане. — Мы этих мальчиков хорошо знаем, они-то и помогают в порядок заборы приводить. А если видят, что что-то тяжелое с рынка несешь, — тут же подскочат, подсобят. Они-то про тебя всю правду и рассказали, гаденыш. 

— Да, это он, это точно он! — всхлипнул Хасут, привлекая к себе внимание. Он так старательно расковырял ранку на губе, что кровь потекла с новой силой. Выглядело это, действительно, жутковато. — Я и раньше его замечал, но поймать только теперь смог. Хотел лишь поговорить, попросить не делать так больше, — а он как начал меня бить! Я от боли даже шевельнуться не мог.

Вилли беспомощно следил за тем, как окружившие его люди все больше распаляются, осыпают его бранными словами, обвиняют во всем на свете. Якобы, не только Ветте и ее отцу, но и им тоже Вилли пачкал грязью заборы, писал бранные слова, швырял во дворы объедки и прочий мусор. Кому-то даже умудрился поджечь сарай, а у другого потравил всех кур. “Но я не делал этого! Не делал!” Но чем сильнее он пытался оправдаться, тем яростнее наседала толпа. Казалось, она вот-вот накинется и разорвет ее — но тут появился стражник и немного остудил пыл разбушевавшихся людей.

Дальнейшее Вилли помнил смутно, урывками. Его, Хасута и дюжину горожан отвели на допрос. Вилли повторял, что редко бывал на той улице и ничего плохого местным жителям не делал — но те в один голос подтверждали, будто не раз видели его возле своих домов.

Затем горожане исчезли, и появились родители Вилли. Отец отвесил ему сильнейшую оплеуху, от которой зазвенело в ушах и сильно заболела голова. “Позорище несчастное. Не ожидал, что ты вырастешь таким бессовестным”. Вилли стало больно от того, что отец даже не пожелал выслушать его.

Но смотреть на мать оказалось еще больнее. Она крепко сжала руки сына и спросила с надеждой: “Сынок, это ведь неправда? Ты же не мог так поступать?” Сперва Вилли обрадовался и открыл было рот, чтобы оправдаться… Но тут перед глазами появилось бледное лицо Ветты, словно наяву послышались ее слова: “Ты никогда не спрашивал, что я чувствовала”. 

“А ведь я и правда не ответил за то, что сделал”, — подумал Вилли и отпустил руки матери.

Он признал вину. 

Родителям пришлось заплатить немалые деньги, которые после раздали пострадавшим. Отец жестоко выпорол Вилли ремнем с металлической пряжкой. То ли от этого, то ли от сильного потрясения у Вилли начался жар. Сестры по очереди заходили к нему в комнату, чтобы покормить или помочь переодеться — и рассказывали, что все Сигнальные Костры перемывают ему кости, и что их, девочек, многие тоже начали сторониться.

Выздоровев, Вилли и сам это ощутил. Косые взгляды, шепотки за спиной: “Вы слышали, это он, он! Мальчишка, что издевается над другими. Говорят, он в страхе всю улицу держал, жители боялись, что он сожжет их дома!”. “А я общался с пареньком, который раньше в с ним в одной компании гулял — так Вилли этот задирал других, даже когда еще совсем маленьким был”. “Да уж, именно из таких и вырастают воры да убийцы”. Слыша это, Вилли еле сдерживался, чтобы не расплакаться или не полезть в драку. А еще булочник чуть ли не швырял ему в лицо черствые буханки и заявлял, что свежий хлеб для Вилли не предназначен; молочник наливал скисшее молоко, а торговцы на рынке задирали цены. 

Однажды в очереди к мяснику Вилли встретил старого друга — еще из первой компании, которая распалась после того, как Карим уехал из города. Его звали Иржи, он был добродушным, улыбчивым пареньком. Даже перестав проводить время вместе, они с Вилли порой сталкивались на улицах и каждый раз с удовольствием болтали. 

Вот и теперь Вилли радостно обратился к нему, но Иржи отодвинулся подальше, нахмурился.

— А тебе что я сделал? Ты-то со мной почему даже поздороваться не хочешь?!

Чуть замявшись, Иржи ответил:

— Я сперва сомневался, что ты такой, как говорят. Уверял всех вокруг, что они ошибаются. Но ведь дыма без огня не бывает! Тем более… Ладно, забудь.

— Что еще за “забудь”? Нет уж, продолжай, раз начал.

— Когда Карим уехал, ты как-то быстро спелся с этим странным Хасутом и другими парнями, которые не особо нам нравились. Но раньше они вроде нормально себя вели — а тут стали предлагать всякие глупости, а ты поддерживал. Вот мы все постепенно и разбежались. 

Вилли пристыженно опустил голову. Рассматривая камешки под ногами, он услышал слова, которые вонзились в самое сердце, словно острые иглы:

— Вообще-то странно, что лучший друг Карима оказался задирой. Карим же был добрым. Когда он предлагал какое-нибудь развлечение, мы все здорово веселились, но никому это не делало плохо. А когда кто-нибудь из нас болел, мы приносили ему гостинцы и развлекали всякими смешными историями…

Так и не достояв, Вилли покинул очередь.

После долгое время единственным местом, где он мог улыбаться и чувствовать себя хорошо, был дом Ветты. Странно, но единственные люди, перед которыми он на самом деле был виноват, ни в чем его не упрекали. Оказываясь в их дворе, Вилли садился рядом с подругой, клал голову ей на плечо или на колени — Ветта ласково перебирала его волосы, а в другой руке удерживала книгу. Ее мелодичный голос словно подхватывал Вилли, увлекал куда-то далеко-далеко, в полузабытое прошлое, где жили великие духи и настоящие герои, способные отличить зло от добра.

Ничто не может длиться вечно: вот и слухи постепенно сошли на нет. Нескоро, но все же наступил момент, когда Вилли перестал ловить косые взгляды и слышать злые слова в свой адрес. 

Время летело быстро. Зимы сменялись веснами, за летом следовала осень; Вилли и Ветта почти не заметили, как из угловатых, нескладных подростков превратились в юношу и девушку. Они не прекратили общение — да и не собирались прекращать.