Несбывшееся

Закончив пилить доски, Ханс вытер пот со лба и глотнул воды, а после замер, скрестив руки на груди. Он так долго смотрел на Вилли, что тот поднял голову:

— Чего тебе?

— Да вот, диву даюсь. С рассвета работаешь без перерыва — и хоть бы хны, ни капли усталости. Эх, мне бы такие способности — сколько бы денег я тогда скопил!

Вилли усмехнулся не без гордости. Он и впрямь работал хорошо, "за пятерых!" — как любил приговаривать хозяин мастерской. Там, где другим требовалось сделать десяток-другой разметок, Вилли хватало одного взгляда, чтобы сразу отрезать, отшлифовать и приладить как надо.

В подмастерьях он проходил недолго. Вилли схватывал все налету, мастерил на совесть — всего несколько месяцев спустя ему стали отдавать самостоятельные заказы, да не самые простые.

А через пару лет Вилли уже занимался изготовлением мебели из дорогой древесины, для заказчиков, которых мастера не без зависти называли "денежными мешками". Такие обычно были придирчивы к мелочам и не давали спуску, заметив неполадку. Вилли, впрочем, почти никогда не подводил.

Несмотря на то, что он быстро перегнал других мастеров, те не питали злости: во многом благодаря Вилли мастерская обрела известность, от покупателей не было отбоя. Тем более, Вилли охотно помогал, если к нему подходили с вопросами, да и после работы любил пропустить стаканчик-другой.

Ханс продолжил причитать, и Вилли не выдержал:

— И что бы ты сделал с деньгами?

— О, я бы приударил за одной красоткой! Сейчас она на меня и не взглянет, гол как сокол. А вот если бы я ей украшение подарил, да с правого берега...

— Что, так хороша? — еще один работник присоединился к беседе, заинтересовавшись.

— Не то слово! — и Ханс принялся перечислять многочисленные достоинства своей избранницы.

Вилли представил эту девушку и присвистнул: она, должно быть, и впрямь очень красива. Высокая, статная, с грудью, от которой сложно отвести взгляд — но Ханс все же как-то умудрился это сделать, поэтому в довесок описал еще и длинные черные волосы, и большие карие глаза.

Вдохновившись и разволновались не на шутку, другие мастера принялись обсуждать своих девушек — реальных (например, белошвеек, работавших на соседней улице) и воображаемых.

Потеряв интерес, Вилли вернулся к прерванной работе, но Ханс снова отвлек его, похлопав по плечу:

— Дружище, а ты что? Тоже приударить за кем-то хочешь, поэтому так много работаешь? Или еще на что копишь?

Вилли задумался. Он не то, чтобы копил: ему просто нравилось работать. Нравилось видеть, как непримечательные чурбаны превращаются в изящные и по-настоящему нужные изделия: ножки кроватей, прочные каркасы, гладкие столешницы, спинки стульев. А что до денег — у Вилли и впрямь накопилась приличная сумма, лежала про запас. Временами она здорово помогала: старшие сестры принялись выходить замуж одна за одной, и никого из них не хотелось обидеть, сэкономив на подарке.

А еще Ветта. Ветта, пожалуй, беспокоила больше всего. В последнее время подруга еще сильнее похудела, под глазами залегла синева, скулы заострились. Вилли пытался выяснить, не нужна ли помощь — но и Ветта, и ее отец твердо отказывались, уверяли, что у них все прекрасно.

— Или ты уже на свадьбу копишь? — Ханс, между тем, не унимался.

Другие мастера приостановили обсуждение девичьих прелестей и обратились в слух.

— Что за глупости, — сердито ответил Вилли, стирая образ болезненной Ветты с изнанки век. — Нет у меня никакой девушки.

— О, дружище, завидую я тебе. С твоими задатками ты кого хочешь можешь выбрать. Держу пари, такую красавицу отхватишь!

— Ну, не знаю...

В тот день, возвращаясь домой, Вилли впервые подумал о том, что и впрямь неплохо было бы обзавестись девушкой. А то дни стали слишком уж одинаковыми: работал, вечером возвращался, занимался хозяйством, по пути покупал кое-какие вещи и продукты.

Выходные, в основном, проводил у Ветты; они общались обо всем на свете, читали книги вслух. Часто Вилли приходилось помогать ее отцу — тот все время просил что-нибудь починить. Вилли не понимал, как у него могут ломаться так быстро вещи, которые у других десятилетиями стоят, и хоть бы хны...

"Да, надо немного отвлечься от всего этого! Девушка нужна", — Вилли улыбнулся собственным мыслям. Он представил, как рядом идет она — красавица, каких поискать. Другие мужчины одаривают ее восхищенными взглядами, сворачивают головы ей вслед — а на Вилли косятся завистливо. И после долго вздыхают да описывают друзьям, представляя, как девушку мечты.

Погрузившись в фантазии, Вилли замедлил шаг, чтобы воображаемой красавице было удобнее за ним поспевать. А затем и вовсе чуть не врезался в столб. Наверное, со стороны он выглядел очень забавно...

Рядом раздался мелодичный смех и, обернувшись, Вилли увидел Ветту.

— Я помахала тебе, а ты взял, да и прошел мимо сначала моего, а затем и своего дома. И смешно так ступал, будто птицу какую-то пародируешь. Я не удержалась и последовала за тобой.

— Ох, извини, задумался просто.

— Я так и поняла. Слушай, — Ветта взяла его за руку и подмигнула. — Пойдем, покажу тебе кое-что.

Глаза подруги блестели, на губах сияла улыбка, щеки тронул легкий румянец. Увидев Ветту такой оживленной, Вилли почувствовал, как в груди разливается приятное тепло. Он безропотно позволил ей переплести их пальцы и увести себя во двор.

— Жимолость наконец зацвела! — воскликнула Ветта. — Посмотри, как красиво!

Кусты были сплошь покрыты нежно-розовыми пышными цветами, и Вилли с удовольствием вдохнул тонкий аромат.

— Красиво, — кивнул Вилли и подумал о том, что для Ветты время, когда распускаются цветы жимолости, дороже любого праздника, даже дня рождения или летней межи.

Они сели рядом на лавке и долго смотрели, как две бабочки перелетают с лепестка на лепесток, словно играя в догонялки. Ветта наклонила голову, почти положив ее Вилли на плечо, и вдруг нарушила тишину:

— В прошлом году мы с тобой тоже сидели здесь, и я очень хотела сказать кое-что, но никак не решалась. Тогда я пообещала себе, что если и следующей весной ничего не изменится... Если мы продолжим хорошо общаться, я все-таки найду в себе силы сказать...

Она замолчала, задержав дыхание.

— Что сказать? — осторожно спросил Вилли, предчувствуя неладное.

Ветта заглянула ему в глаза:

— Что я люблю тебя. Не как друга. Точнее, не только, как друга.

Вилли застыл, мысли испуганно заметались. Отчего-то в голову лезло противные, оставшиеся в далеком прошлом слова "Понятно-понятно, женушку себе нашел!", а еще недавнее Хансово: "Дружище, тебе будет из кого выбирать, такую красавицу отхватишь!"

Между тем, Ветта потянулась к нему, чтобы поцеловать, но Вилли резко отстранился и вскочил.

— Извини. Мне жаль, но...

— Тебе нравится кто-то другой?

— Нет...

— Тогда мы можем хотя бы попробовать? Я не буду заставлять. Просто постарайся тоже увидеть во мне больше, чем друга.

— Нет, не смогу! — выпалил Вилли, едва она успела договорить.

— Но почему? Почему это не могу быть я? Мы же столько времени провели вместе...

Вилли смутился, не зная, как объяснить. Он привык заботиться о Ветте. Если бы на ее лечение потребовались все его деньги, он отдал бы их, не задумываясь. Если бы вдруг его попросили отрубить себе руку и отдать ей, он сделал бы это, не моргнув и глазом. Но все же...

Прежде Вилли никогда не влюблялся. По историям, которые они с Веттой читали, по рассказам других людей любовь представлялась чем-то ярким, оглушающим и ослепляющим — когда сердце бьется так, словно вот-вот выскочит из груди, когда тебя бросает то в жар, то в холод, и когда другой человек кажется воплощением всего самого прекрасного, что только есть в мире. А рядом с Веттой не так, с ней просто тепло и спокойно...

В тот момент Вилли еще не мог ясно разглядеть, что скрыто в его душе, не понимал своих чувств. Перед глазами еще не истаял заманчивый образ девушки, которую Вилли вообразил, возвращаясь домой с работы.

Словно прочитав его мысли, Ветта опустила голову:

— Значит, я недостаточно хороша. Конечно, я никогда и не считала себя красавицей. Тем более, что я могу дать — с моим-то слабым здоровьем?.. А ты вон каким вырос... — по щекам ее потекли слезы, голос стал ломким. — Хочу побыть одна, уходи. Уходи же!

И Вилли ушел. Душа его была не на месте, не хотелось оставлять Ветту, когда она выглядела такой несчастной. Но он не знал, как может успокоить ее, не сделав еще больнее.

Следующие две недели Вилли провел в работе. Он загружал себя, как только мог, брал сложнейшие заказы и отдавал их гораздо раньше назначенного срока. Руки Вилли покрылись болезненными мозолями, но он был благодарен этой боли: она отвлекала от тяжелых мыслей.

Вечерами он ходил пропустить стаканчик-другой с Хансом и другими мастерами. Когда они проходили мимо девушек, те строили Вилли глазки. Тогда приятели толкали его локтями и шептали: "Глянь, глянь какая! Иди, поговори с ней, а мы подождем". Вилли отмахивался и ускорял шаг. Один раз он все же решился познакомиться — с белошвейкой из Золотых Нив — но стоило им разойтись, тут же позабыл ее лицо и имя. В конце концов Вилли немного поостыл и вернул себе способность здраво рассуждать. "Ветта наверняка тоже подуспокоилась, — подумал он. — Надо поговорить с ней, извиниться, и все будет, как прежде". И тут же Вилли охватила тревога: у Ветты слабое здоровье, вдруг ее старая болезнь обострилась? Может, им с отцом нужна помощь, а он знать об этом не знает?

Вечером Вилли освободился пораньше, накупил гостинцев и отправился в дом подруги. Калитку отпер отец Ветты; сложив руки на груди, он криво улыбнулся и проронил:

— Дочки нет дома. Один хороший паренек позвал ее погулять.

— Что? — от удивления Вилли отступил на шаг, споткнулся и чуть не упал. — Да ладно вам! Наверняка она дома, просто попросила вас так сказать. Ветта! Ветта, не обижайся, я пришел помириться!

— Не ори, — отец подруги зажал уши и посторонился. — Иди в дом, проверь сам, если хочешь.

В доме Ветты и впрямь не оказалось, и Вилли почувствовал себя полным дураком. Он скомкано извинился перед ее отцом, отдал ему мешочек с гостинцами и вышел на улицу — да так и застыл, прислонившись спиной к забору.

Вилли казалось, будто его придавило к месту потоком смутных, противоречивых чувств. Он злился на себя и на подругу, беспокоился за нее и мечтал избить этого "хорошего паренька", который воспользовался моментом.

Так Вилли простоял очень долго. Тени удлинились, на небе разгорелся красный закат, когда на тропинке показалась парочка, держащаяся за руки. Вилли сразу узнал в девушке Ветту, и почувствовал горечь. Но вот кто был с ней?..

Сощурившись, Вилли разглядел лицо парня и похолодел. Хасута трудно было не узнать, он не изменился, только стал выше. Все такой же нескладный, с острыми чертами и гаденькой ухмылкой. Заметив, что они не одни, Хасут остановился, притянул к себе Ветту и увлек ее в глубокий поцелуй. Она не отстранилась. У Вилли потемнело в глазах; показалось, будто все его внутренности скрутили в болезненный, плотный комок.

Когда поцелуй закончился, Ветта ласково провела по щеке Хасута; затем они попрощались.

Вилли еще не вполне справился с потрясением, когда Ветта поравнялась с ним. Он схватил ее за руку и закричал:

— И как это называется? Что ты творишь?

— А что не так? Ты же сам отказался.

— Хасут?! Серьезно? Он же издевался над тобой!

— Ты тоже! Это было давно, все уже в прошлом. Я простила тебя — так почему я не могу простить и его тоже?

— Это другое! Как ты можешь так поступать?

— Почему нет? Я не так много видела в жизни счастья, дай хоть испытать, каково это — нравиться кому-то как девушка, гулять с кем-то, целоваться.

— Так тебе все равно с кем? — Вилли чувствовал, что говорит что-то не то, но злые, резкие слова продолжали сыпаться с языка.

Он ожидал, что Ветта заплачет, но ее глаза оставались сухими. Поджав губы, подруга прошла мимо, гордо вздернув подбородок, и захлопнула калитку.

Вилли, понурившись, пошел домой; внутри нестерпимо жгло. Подумав немного, он принял микстуру от изжоги, но она почему-то совсем не помогла.

А следующим утром Вилли опять увидел Хасута и Ветту, смеющихся рядом с калиткой. И после несколько раз сталкивался с ними на улицах Сигнальных Костров.

— Эй, что-то ты рассеянный стал, бледный. Стой, стой! Тебе что, рука не нужна?! — Ханс отобрал у Вилли пилу, отложил подальше. — Да ты, кажись, нездоров!

Он попытался потрогать лоб Вилли, но тот отстранился. Тогда Ханс, нахмурившись, подцепил его под локоть и поволок к выходу из мастерской:

— Дружище, пойдем-ка, воздухом подышим, мозги проветрим.

— Было бы что проветривать! Ханс, тебе лишь бы не работать! — пожурили другие работники. — Смотри, хозяин тебе очередной выговор влепит! Вилли-то можно, на нем одном половина дела и держится!

Ханс лишь беззаботно махнул рукой и увлек Вилли подальше от мастерской.

— Расскажешь, что у тебя случилось? — и он быстро добавил. — Но если не хочешь, не говори. Не проблема.

Вилли подумал немного.

— Понимаешь, есть одна девушка, живет по соседству. Мы дружим с детства, — и он без утайки рассказал всю их с Веттой историю. Как познакомились, как он жестоко дразнил ее, и как после они стали самыми близкими друзьями. С каждым произнесенным словом у Вилли становилось чуть легче на душе.

Ханс слушал, притихнув. Вид у него был скучающий и рассеянный, и Вилли заключил, что приятель много чего пропускает мимо ушей. "Оно и к лучшему".

Вилли совсем не ожидал, что после его рассказа Ханс подытожит:

— Просто ты ее любишь.

Вилли отсупился и чуть не свалился в лужу, блестевшую на солнце.

— Ну ты и выдал! Мы всего лишь друзья.

— Иначе ты бы не злился, что она отправилась гулять с другим.

— Ну любой бы на моем месте злился — после того, что было!

— Мужик, ты только что чуть не отпилил себе руку пилой.

— Ну, рассеянный сегодня, с кем не бывает!

— А чуть раньше молоток на ногу уронил. Хорошо хоть, удар не сильный получился, свезло.

— Да отстань ты!

И Вилли снова по уши погрузился в работу, возвращался домой под звездами, выбирал окружные пути, лишь бы только не столкнуться с Веттой и Хасутом. Дом встречал тишиной и прохладой: родители гостили у сестер, нянчились с народившимися внуками. Уставший, обуреваемый тяжелыми мыслями, Вилли валился на кровать, даже не раздеваясь, и долго-долго смотрел в потолок, прежде чем заснуть.

Вскоре, направляясь на работу мимо соседского дома, он заметил, что жимолость начала отцветать, белые цветы завяли. "Я так и не насмотрелся на них вдоволь..."

— У нее уши слегка врастопырку, — сказал вдруг Ханс, закончив обедать.

— Что?

— У девушки, которая мне нравится, — он улыбнулся. — Она прячет их за волосами, старается держать голову как-то по-особому, но кончики все равно выглядывают. Это мило. А у твоей есть что-то такое?

— Ну, она худющая и бледная до прозрачности, и откормить ее невозможно.

— Ха-ха-ха!

— Не смей над ней смеяться!

— Да я над тобой смеюсь. Я спросил просто: "а у твоей", не поясняя, кого имею в виду. Если бы ты был влюблен в кого-то еще, она первой пришла бы тебе на ум. Но ты сразу ответил. И даже не добавил, что речь идет о подруге.

Вилли насупился:

— Ну хватит уже, сколько можно?!

— Извини, извини. Просто я все думал о том, что ты тогда сказал. О том, какая, по-твоему, должна быть любовь. Знаешь, не у всех она прям яркая и бурная. Я, например, вижу недостатки девушки, которая нравится, — но мне на них наплевать. В жар и в холод меня, кажется, тоже не бросает... Правда, потею я сильно, но это больше от стыда: я когда ее вижу, двух слов связать не могу.

Вилли хотел было разозлиться, но не смог. Наоборот, он вдруг ясно почувствовал, что Ханс прав. Возможно, любовь Вилли была не такой, какую обычно описывают в книгах и устных историях — но она определенно была.

"Я люблю Ветту?" — спросил он осторожно, словно прислушиваясь к собственным чувствам, — и в мыслях проступило ясное и четкое: "Да".

И тут же вся тяжесть последних дней словно схлынула, даже дышать стало легче. Вилли воспрял духом, но тут же сник:

— Но я ведь так сильно ее обидел!

— Да уж, наворотил так наворотил, — улыбнулся Ханс. — Легко не отделаешься. Подумай, что подарить своей Ветте, чему она обрадуется? Что может смягчить ее сердечко?

Весь оставшийся день Вилли мучительно думал. "Новая книга? Сладости? Но это обычные вещи, я часто их дарил". "Красивый наряд? Но Ветта к одежде равнодушна". "А к чему она неравнодушна?.. Ну, помимо жимолости. Хотя постойте-ка..." Радостная улыбка озарила лицо Вилли.

Каждый год Ветта ждала цветения жимолости больше, чем любого из праздников. Она говорила, этот нежный аромат напоминает ей о матери, о покинутом доме. Наверное, Ветта мечтала, что после признания к ее счастливым детским воспоминаниям добавится еще одно — но этого не случилось. А теперь жимолость совсем отцвела...

"Но я постараюсь все исправить, я сделаю так, чтобы эти цветы были всегда с ней. Пусть и не в привычном виде", — думал Вилли, кропотливо работая над изделием. Взяв несколько выходных он напросился в ученики к ювелиру. Тот жил на другом конце города, поэтому Вилли временно перебрался к одной из сестер, заодно наигрался с племянниками. Ювелир оказался строгим и не давал спуску; Вилли внимательно слушал все указания и удивлялся, насколько сильно отличалась работа в мастерской. Он привык к размашистым, широким движениям, привык давить, придавая твердому дереву нужную форму. Раскаленное серебро же было мягким и текучим; инструменты для создания рисунка казались крошечными в больших руках Вилли. Много раз у него не получалось; цветок напоминал странную каракатицу. Но задуманное все же удалось воплотить.

Вилли положил кулон в красивую коробочку и направился домой. Там он привел себя в порядок, надел лучший костюм, гладко выбрился и причесался. Наконец, волнуясь, направился к соседям.

Постучался в калитку — но никто не поторопился открыть ему. "Странно, может, спят? Или ушли — но куда? Обычно они редко покидали дом..." Подождав немного, Вилли перемахнул через забор. Дверь тоже оказалась запертой. Помявшись немного на крыльце, Вилли заозирался — и жуткое ощущение неправильности охватило его.

Двор оказался непривычно пустым. Исчезли протянутые меж столбиков веревки, на которых обычно что-нибудь, да сушилось, и болтались деревянные прищепки. Садовая утварь, хранившаяся в открытой пристройке, тоже пропала. Не было и скамейки рядом с кустами, на которой они с Веттой так часто сидели... "Нет, этого не может быть!"

Трясущимися от ужаса руками Вилли отыскал тайничок, где хранился запасной ключ. Он оказался на месте. Отперев, Вилли ворвался внутрь дома и не нашел вещей Ветты и ее отца. "Как же так? Что все это значит?" — он рухнул на колени.

Кажется, Вилли просидел так очень долго. Когда немного пришел в себя, солнце было высоко, но Вилли не мог точно сказать, какой это был день. Кое-как поднявшись на ноги (они сильно затекли, прошло немало времени, прежде чем вернулась чувствительность), он побрел к соседям, что жили дальше по улице, стал расспрашивать. "Да мы сами только приехали от родственников", "Да я тоже работаю в последнее время без выходных-проходных", "Ну я вроде видела, как они собирали вещи, но больше ничего и не знаю". И только одна старушка, покачав головой, молча удалилась вглубь дома, а затем вернулась, неся в сморщенной руке маленькую записку.

— Вот. Та девонька просила тебе передать.

Вилли развернул сложенный вчетверо листочек. На нем красивым, до боли знакомым почерком было выведено всего несколько строк: "Дорогой Вилли, спасибо, что так долго был моим другом. Увы, нам с папой настала пора уехать отсюда. Я хотела попрощаться лично, думала наведаться к тебе на работу, но не нашла на это сил. Надеюсь, ты меня простишь. Я ни за что тебя не виню и желаю тебе всего самого лучшего. Прощай и помни: где бы я ни оказалась, мои мысли всегда будут с тобой".

— Она сказала, куда они уезжают? Ну хоть что-нибудь?

Старуха покачала головой.

Дальше... Все свободное от работы время Вилли посвящал поискам. Он объезжал окрестности, наведывался в соседние городки, даже познакомился с людьми, которые вели документы, в том числе, отмечали въезжающих и выезжающих. Все оказалось тщетно. Как-то Вилли даже доехал до места, где родилась Ветта и о котором она столько рассказывала: увы, только старожилы помнили их семью. Они с удовольствием выслушали рассказы Вилли о том, как они росли с Веттой, какие забавные истории с ними порой приключались. "Жаль, что они не захотели вернуться, мы бы постарались им помочь", — повздыхали бывшие соседи, хорошенько угостили Вилли местными блюдами, да дали с собой в дорогу целый мешок ягод жимолости.

Вилли вернулся в кварталы, на заработанные деньги купил дом по соседству и во второй раз в жизни стал ждать, пока кто-нибудь в него вернется.