Плоды земли

Он с трудом вырвался из цепкой хватки кошмара, резко сел. Сердце колотилось так, словно готово было проломить грудную клетку, по лбу струился пот, заливая глаза.

— Бедняжка, — сестра подсела, промокнула его пылающее лицо тканью.

Он потянулся к ней за объятиями, укутался в них, словно в самое уютное на свете одеяло, жадно вдохнул родной запах. Зашептал лихорадочно:

— Этот мир словно чувствует, что я чужак, и пытается отторгнуть. Он ненавидит меня, ненавидит, ненавидит…

— Это не так, — мягко прервала сестра. Приподняв его голову, она заставила заглянуть себе в глаза. — Я же в порядке.

— Ты — совсем другое дело.

— Отчего же? — сестра засмеялась. — Мы одинакового роста, и наши лица почти одинаковы. Мы пришли сюда вместе, держась за руки. Так разве может быть, чтобы мир не любил только тебя, а меня принимал? Тебе просто нужно чуточку постараться…

Она гладила его по голове и ласково увещевала. Просила быть сдержанней и внимательнее, не ввязываться в пустые споры, не дерзить.

— Ты ведь не такой, — говорила она. — Я знаю тебя настоящего. Знаю, что твое сердце полно любви и сострадания. Знаю, что ты способен на большие жертвы ради близких. Знаю, что ты честен и не терпишь лицемерия.

Лицемерие. 

Это слово будто бы стало невидимой пощечиной, болью отозвалось в висках и затылке; оно же помогло успокоиться.

Брат разомкнул объятия поблагодарил сестру, улегся обратно на подстилку, отворачиваясь. Сестра опустилась рядом, прижалась теплой спиной к его спине. 

Летняя ночь пахла упоительно, две полные луны подсвечивали пушистые колосья и голубоватые спинки жуков, плавно перелетающих с листа на листок. Брат прикрыл глаза и постарался выровнять дыхание, сделать его легким, поверхностным. 

Прошло немного времени, и сестра шевельнулась, поднимаясь. Осторожно, едва касаясь, пригладила волосы брата, убрала травинку, назойливо щекотавшую его щеку. 

После она, бесшумно ступая, ушла. Оставила его одного. 

Без нее стало холодно. 

И очень грустно.

Прежде у брата с сестрой не было друг от друга секретов. В детстве они даже придумали собственный язык, чтобы делиться тем, о чем никогда не рискнули бы поговорить с другими и что никто посторонний не должен был услышать. 

И вот она уходит. Проверяет, что он уснул, и уходит. Каждую ночь уходит. 

А он верит ей, верит в нее и не хочет давить. Хочет дать ей свободу: пусть расскажет обо всем сама, когда будет готова. Он продолжит притворяться спящим, сколько потребуется. 

Повернувшись, брат принялся разглядывать звезды. Потом нащупал за пазухой листы бумаги, достал их, стал складывать фигуры. Это занятие успокаивало. Напоминало о том, кем он был на самом деле. Бумажные кузнечики соскакивали с его ладоней и бесшумно прыгали по траве, приглядываясь ко всему и прислушиваясь. Бумажные бабочки усердно работали крыльями и обдували лицо. Бумажные цветы впитывали лунный свет; если небо затянется облаками, все погрузится в темноту, а они будут светить. Но когда другие люди проснутся, бумажные фигурки упадут, погаснут, будут убраны с глаз. 

Ведь нельзя привлекать внимание, выделяться. Нарушать порядок сил, установленный в этом мире. Ведь иначе все совсем запутается, сломается. Так, как сломалось там, откуда они с сестрой пришли.

Но правильно ли это — не вмешиваться? Позволить жизни идти своим чередом?

Брат задавался этими вопросами, когда стая останавливалась в селениях, и незнакомые люди принимали их с радостью, охотно делились кровом и пищей, помогали пополнять припасы. Они улыбались, их глаза блестели, а лица отражали множество эмоций. 

И такие же люди, но уже с пустым взглядом или вовсе с кровавыми провалами вместо глаз, с изуродованными телами молчаливо ждали их в других селениях. Их уничтожили духи, которые считались здесь властителями мира.

Духи, в которых он не видел ничего особенного. Всего лишь существа, полагающие, будто им все дозволено. Но насколько они на самом деле могущественны?..

Эти мысли не давали брату жить спокойно. Они сводили его с ума, заставляли раз за разом пробираться к чужой поклаже, хватать без разбору и чистые листы, и исписанные, и разрисованные. Складывать фигуры. Терпеть грубость Баку и других состайников.

От криков про ценность карт и записей закладывало уши. Однажды брат попробовал объяснить:

— Вы помогаете людям выжить здесь и сейчас, помогаете справиться с небольшими бедами. Благодаря вам кто-то спасется от смерти, почувствует себя лучше, станет более здоровым и сытым. Но какое это будет иметь значение, если завтра в деревню нагрянет жестокий сильный дух, с которым не договориться? Или свита Баронга? Вы тратите так много сил, а итог один — мертвецы, которых приходится предавать земле или огню. 

— А может, в деревню никто никогда не нагрянет! — порой Баку рычал не хуже, чем Роши.

— Пройдя через столько разрушенных селений и пережив многое на собственном опыте, ты правда веришь, что может найтись такая деревня?

— …или же пройдут десятки лет прежде, чем это случится, — неохотно поправился Баку. — Так что же, жители должны все это время страдать от того, с чем легко справиться?

— Умереть рано? Или возмужать, обзавестись детьми или даже внуками — и увидеть, как духи расправляются с ними? Я бы выбрал первый вариант. 

— Ах ты!..

Сжав кулаки, Баку собрался накинуться на него, но подошедший Раска остановил:

— Опять вы ссоритесь. Заканчивайте уже. День ото дня сотрясаете воздух и все никак не устанете. 

Лицо Раски было сдержанным и строгим. Он часто ругался или же просто демонстративно отворачивался. Делал вид, будто не слышит и не понимает. 

— Ты вырос среди духов, ты знаешь многое о них, умеешь с ними договариваться. Ты можешь привлечь их на свою сторону, собрать собственную сильную свиту. Но только эта свита, в отличие от той, что у Баронга, не будет убивать людей, а защитит их. Вы могли бы давно уже этим заняться, нащупывать, на кого как правильно надавить и кому что пообещать. Вы бы могли стать силой, меняющей судьбы — но предпочли барахтаться на мелководье, где безопаснее всего. 

— Какой несусветный бред, — угрюмо проронил Раска.

Но брат чувствовал: его слова глубоко запали тому в душу.

Так что же — не вмешиваться?.. Позволить жизни идти своим чередом?..

Если бы не сестра, он так бы и поступил. Если бы не она, он, наверное, смог бы примириться.

Сестра всегда мечтала о большой семье. Давным давно она придумала имена своим будущим детям, и даже вырезала их на запястье тонкой иголкой. Буквы были крошечными, едва различимыми. Когда сестре угрожала опасность, когда впереди не было видно и проблеска света, когда близкие погибали, она, хрупкая и слабая на вид, не сдавалась, держалась до последнего. Поднося запястье к лицу, сестра шептала с улыбкой: “Я обязательно справлюсь. Они ждут меня в будущем, я не должна их подвести”. 

И вот теперь сестра, наконец, свободна. 

Она жизнерадостная и яркая, словно солнце. Вместе со всеми собирает лекарственные травы в лесах и на полянах, учится у женщин изготавливать мази и целебные настои, готовит пищу, шьет одежду и плетет корзины, часто играет с Роши. Очень скоро этот добрый дух стал выделять ее: подбегает, едва увидев, бешено виляя хвостом. Она дергает его за обвислые уши и, смеясь, зарывается лицом в шерсть.

Другие люди тоже тянутся к сестре, стремятся подставить лица под ее невидимый свет: заводят разговоры, помогают, обучают. Брату льстит такое внимание к ней, но куда чаще заставляет нервничать: кто знает, что таится в чужих головах? Иногда восхищение оборачивается жгучей завистью и толкает на дурные дела. 

Порой брату хочется попросить сестру реже улыбаться, не быть столь открытой, не позволять касаться себя. Но он сдерживается, не желает ее ограничивать. Тем более, однажды брат все же позволил эмоциям взять над ним верх, и ни к чему хорошему это не привело. 

Тогда он оставил место стоянки и отправился бродить по окрестностям. Брат часто так поступал, игнорируя предостережения. Со временем состайники махнули на него рукой, перестали взывать к осторожности. 

Вдали от людей брат чувствовал себя лучше. Он забирался в самую чащу леса, или устраивался в высокой траве на берегу реки, доставал бумагу из-за пазухи. А если ее не было, принимался мастерить безделушки из окружающих предметов: палочек, листиков, паутины. Брат мог бы помогать стае в этот момент, но его руки — руки, которыми он привык гордиться, такие умелые и ловкие, способные создать произведение искусства из подручных материалов — отчего-то оказывались бесполезными в быту. О, сколько вещей он случайно сломал, порвал, разбил, испортил! Брат чувствовал, что дело вовсе не в руках, а в нем самом. Но как исправить себя, как сделать себя правильным и подходящим — этого он не знал. 

В тот день он как раз отводил душу за складыванием фигурок из бумаги. Краденой, конечно, — но за это брату не было стыдно. Ведь каждый раз, за обедом или ужином, Баку подсаживался к нему и выбирал с общего стола самый сочный кусок мяса, вгрызался, причмокивал, облизывал испачканные жиром губы. Краем глаза он продолжал бдительно следить за братом, за тем, как он бледнеет и отворачивается. Прятал усмешку, но она все равно отражалась в глазах и в слегка приподнятых уголках губ. Баку делал это специально. Он мог расположиться где угодно, рядом с людьми, которые были ему приятны. Но брат все равно продолжал встречать его подле себя почти каждый день, поэтому без зазрения совести, почти не таясь, крал бумагу. 

Собрав полдюжины грациозных бумажных цапель и надежно припрятав их, брат неохотно поднялся. День почти догорел, бледные луны отчетливо обозначились на небосклоне, сумерки сгустились. Пробираясь к стоянке, брат набрал красивых синих ягод, подвернувшихся по дороге.

Возле стоянки уже развели большой костер, пламя взметнулось к небесам. На его фоне люди издалека казались сгустками темноты, смутными тенями — но брат все равно сразу нашел взглядом сестру. Она что-то рассказывала, бурно жестикулируя, а остальные слушали. 

“Почему они сидят к ней так близко?” — ему стало нехорошо от этой мысли. Еще немного приблизившись, брат различил, как одна из женщин потянулась к голове сестры, запустила пальцы в ее густые черные волосы...

Он сорвался на бег, в считанные минуты оказался рядом, хлестко ударил по рукам женщины. Недоплетенная косица стала распускаться, несколько лент упали на землю. 

Все погрузилось в гнетущую тишину. Точнее, кто-то возмущенно перешептывался, но брату до того не было никакого дела: он смотрел в большие черные глаза сестры и чувствовал, что никогда прежде не встречал от нее такого взгляда. Полного обиды и разочарования, неприязни. Этот взгляд пригвоздил брата к месту, не давая двинуться.

— Я... Я просто... — он нервно облизнул губы, желая объясниться, но не смог подобрать слов.

Неожиданно на помощь пришла женщина, которую он ударил. Она сказала мягко, примирительно:

— Ничего страшного, мне не больно. В краях, откуда вы родом, к голове человека могут прикасаться только самые близкие — я знаю об этом, Алиша рассказывала.

Алиша. Имя, которое стая дала его сестре. Для брата эти люди тоже что-то придумали, но он никак не мог удержать свое новое имя в памяти, не откликался. А вскоре его и вовсе перестали звать.

— Алиша разрешила заплести ей волосы, — продолжала женщина. — Извини, я не подумала: нужно было подождать тебя, предупредить.

— Не извиняйся, ты не сделала ничего плохого! — кто-то из недовольных людей близ костра подал голос. Брат не заметил, кто это был, так как все еще продолжал смотреть в глаза сестры.

Почувствовав нарастающее напряжение, Роши вмешался: улегся к женщине на колени, подставил мохнатый живот и протянул, потявкивая, будто маленький щенок:

— А мою шер-р-р-стку можно, можно по-всякому тер-р-р-ребить! Ну-ка все ко мне, плетите косы!

Он облизал пострадавшие от удара руки женщины, затем перебрался к сестре, принялся тереться об нее. Засмеявшись, она стала отбиваться и больше не мучила брата сложным, пристальным взглядом. 

Брат словно отмер, стыд опалил щеки сильнее стрельнувших из костра искр.

— Простите, я не хотел. Глупо получилось. Не держите зла. Я тут принес кое-что. Полакомиться, — он достал синие ягоды из поясного мешочка.

— Надеюсь, ты их не ел? — раздались встревоженные голоса. — Это же вороний глаз, ядовитый. Брось, брось эти ягоды скорее в костер!

Вытряхивая мешочек и слушая, как шипит пламя, брат сокрушенно думал: “Ну вот, опять”. Почему-то все, что он подбирал с земли, оказывалось ядовитым.

После того случая брат извинился перед сестрой; она простила и снова стала ласкова и приветлива. Но отчуждение между ними, прежде едва наметившееся, усилилось. С каждым днем сестра все больше времени проводила с членами стаи и все реже беспокойно оборачивалась, ища взглядом его, брата. “Не страшно, — думал брат, стараясь подавить едкую досаду. — Зачем ей, открытой и жаждущей обрести семью, плестись поодаль от всех, отсаживаться, уходить в самую глушь, сопровождая меня, угрюмого и нелюдимого?”. В другой раз, остро переживая свое одиночество, брат размышлял: “Зато теперь, чтобы снова стать к ней ближе, мне придется общаться со всеми этими людьми. Научиться вести себя так, чтобы никто не чувствовал неловкости, когда я присоединяюсь к беседе или пытаюсь сделать что-нибудь хорошее”.

Он и впрямь очень старался, но число нелепых случаев лишь росло.

Так, во время очередной стоянки он нашел в окрестностях плодовое дерево, полное ароматных фруктов. Крупные и сочные, фрукты росли так плотно, что ветки клонились к земле под их тяжестью.

Зная за собой привычку выбирать ядовитое, брат сорвал несколько плодов и, вернувшись к стоянке, показал их Раске и Роши. Пес-гончая встревожился, принялся расспрашивать, на каком дереве росли эти фрукты, не заметил ли брат чего-нибудь подозрительного вокруг. Затем он внимательно обнюхал кожуру, надкусил, добравшись до мякоти. После Роши успокоился, счет фрукты безопасными, разрешили разрезать их и угостить состайников. Тем вечером брат впервые за долгое время почувствовал гордость: другие люди повторяли наперебой: “Как же вкусно!”, “Всю жизнь бы ел, и не наскучило бы!”

На следующий день брат, радостный и воодушевленный, вернулся к дереву с большими корзинами и хорошенько оборвал его, не тронув только незрелые и изъеденные червями плоды. О, как хвалили его состайники, как ласково ему улыбались!

Но на следующий же день случилось странное: вся пища стала иметь вкус этих плодов. Охотились ли люди, ловили ли рыбу в ближайшем водоеме, собирали грибы, ягоды, коренья — любое, что попадало в рот, казалось приторно-сладким. И даже обычная вода словно превратилась в нектар. 

Несколько дней спустя ситуация ухудшилась: языки состайников воспалились, покрылись ранками. Из-за этого бранные слова, которые они швыряли в Брата, словно камни, казались не обидными, а скорее смешными из-за странного звучания со множеством лишних звуков. Между тем, подходило время сниматься со стоянки: свита Баронга, за которой они следовали, стремительно неслась на юг. Перепробовав все возможные способы лечения и не увидев результатов, Роши и Раска в конце концов попросили брата показать путь к дереву.

Они не сразу обнаружили его; лишенное плодов, дерево представляло собой жалкое зрелище: верхние ветки высохли, листья изъели насекомые. Если бы не чуткий нос Роши, уловивший отголоски аромата, они бы так и ходили кругами. 

Раска положил ладонь на кору, провел по ней ласковым жестом:

— Прошу, покажись, кто бы ты ни был. Мы съели твои плоды по ошибке, не желая зла.

— По ошибке? Не желая зла? — раздался писк. И тут же подсохшие ветки на макушке дерева пришли в движение, соскользнули вниз по стволу, остановились на уровень глаз.

Брат увидел, что эти неведомые существа похожи на жуков-палочников — однако в отличие от них они явно обладали сознанием.

— Кто вы? — вырвалось у него.

— Не поздновато ли знакомиться, после того, как обобрал нас?.. Мы всего лишь маленькие древесные духи, наши деревья высохли или сгнили, их давно нет. Целых двести лет мы заботились об этом саженце, оберегали его и поили — чтобы вырастить прекрасные плоды, разделить между нами. Каждому досталось бы по семечку, а мякоть стала бы удобрением. Мы хотели вырастить новые деревья, новые дома, которые простояли бы вечно. Но ты украл наши плоды, ничего не оставив! А у нас не хватит сил вырастить новые. Так к чему ваши извинения?

— А почему вы сразу не объяснили мне этого? — разозлился брат. — Разве я желал поступать так с вами? Не делайте из меня злодея, раз не смогли вовремя подать голос! Да и ни одному дереву не суждено простоять вечно.

— Успокойся, тише, тише, — пролаял Роши. — Как мы можем искупить вину? 

Брат не раз становился свидетелем переговоров с духами. В основном, те требовали съестные припасы, заставляли собирать особенные травы или доставать яйца из птичьих гнезд. Некоторые просили сцеживать кровь, отдавать обрезки ногтей и пряди волос. Подумав о волосах, брат напрягся и на всякий случай перекинул стянутый ремешком хвост через плечо и конец спрятал за пазуху. 

Впрочем, духи высохших деревьев на волосы не посягали. Гневно пища и постукивая палочками о кору, они спорили и никак не могли прийти к единому мнению: большинство просто ругались, но некоторые все же пытались придумать, каким образом воры могут заплатить.

— Кто у вас главный? — спросил Раска. — Пусть он говорит за всех.

— Мы все равны, все равны, каждый важен и нужен, каждое мнение правильное, каждый должен быть услышан...

— Но мы не можем ждать здесь вечно, — возмутился брат, и Роши ощутимо тяпнул его ниже колена. Но брат все же продолжил. — Мои состайники не виноваты, это я ошибся. Расскажите, как вернуть привычный вкус пищи и убрать с языка ранки — а я уж постараюсь все исправить.

— Исправить? Исправить? Как ты полагаешь все исправить, ты, ты? Ты всего лишь человечишка, слабее самого слабого духа, — в тоненьких голосах духов слышалась насмешка. — И это нелепое, слабое существо, что уже завтра постареет и умрет, уверяет, что наши деревья не простоят вечно? Существо, что способно лишь воровать?

— Я много чего умею. И уж точно смогу исправить свою оплошность; ты понадобится всего два дня. Так что, будьте добры, снимите проклятье, а я приступлю к делу.

— Он еще вздумал торговаться! Хочешь, чтобы мы поверили на слово, вернули все как было, а после сбежишь?

— Но ведь и мне нужно быть уверенным, что вы можете снять проклятие. Давайте так: вы вернете привычные вкусы только ему, — брат указал на Раску. — Дальше дело за мной. Я все исправлю, после чего вы освободите остальных. Затем мы расстанемся и постараемся не вспоминать друг о друге со злостью.

Погомонив, напищавшись так, что в ушах зазвенело, духи согласились. Пробежавшись по стволу, они отбили ритмичную мелодию. Когда все стихло, Раска отвязал от пояса флягу, поднес к губам, сделал несколько глотков и не удержался от улыбки:

— Не думал, что однажды соскучусь по вкусу воды.

Роши радостно завилял хвостом, а брат проронил:

— Теперь идите, можете выдвигаться в путь. Я догоню через несколько дней. Направление, которое выбрала свита Баронга, трудно спутать.

— Ты уверен? — Раска отвел его в сторону, подальше от дерева. — Если ты задумал обмануть духов, лучше оставь это. Вместе мы сможем что-нибудь придумать.

— Я знаю, я часто подвожу вас, приношу неприятности. Но я делаю это не со зла. Я хочу — и могу! — все исправить. Мне хочется доказать, что я не настолько плох, как думают обо мне остальные.

Раска долго смотрел на него исподлобья. Разумеется, он сомневался. Да и как доверишься человеку, от которого прежде не видел ничего хорошего? Который держался отстраненно и холодно, который едва ли обменялся и десятью фразами с кем-нибудь, помимо сестры…

— Никто из нас... не считает тебя плохим, — выдавил Раска с усилием. — Не думает, что ты делаешь что-то со злым умыслом. Но то, о чем просишь теперь... Они ведь духи, пусть и маленькие, а ты лишь человек.

Лицо брата исказилось от вспыхнувшего гнева:

— Даже человек может быть сильным. Посмотри на себя: ты на добрых две головы меня выше, плечи широкие, не мужчина — гора. Так чего ноешь, словно ребенок? 

— Поступай как знаешь. Если спустя два дня улучшений не будет, можешь не возвращаться.

Подозвав Роши, рассерженный Раска ушел, лишь сухие ветки потрескивали под его стремительными шагами.

— Ну что же, — вернувшись к дереву, брат впервые за долгое время широко улыбнулся, в глазах появился блеск, заставивший пищащих маленьких духов испуганно застыть.

Через два дня, когда ночь укрыла землю темным одеялом, брат нагнал стаю. Сестра была первой, кто встретил его. Она крепко обняла брата, прошептала:

— Ты справился, вкусы вчера вернулись, ранок больше нет. Все успокоились. Некоторые устыдились, что так сильно тебя ругали, хотя сами с удовольствием ели плоды. Они собираются попросить прощения, даже выменяли у Баку немного бумаги тебе в подарок, — не успел брат улыбнуться, как сестра добавила, с тревогой заглянув ему в глаза. — Выглядишь бледным. Ты ведь... Не сделал ничего плохого с теми маленькими духами? Раска рассказал мне о них.

Брат отстранился, возмущенно ответил:

— В чем ты меня подозреваешь? Я помог им, и только. Зачем вредить? Ты ведь хорошо меня знаешь. 

Он отдал все бумажные фигурки, которые носил с собой: расправил, сложил в шарики, после чего придал им плотность, развесил на ветвях. Прямо на глазах они отяжелели, покрылись кожурой. Стоило маленькому духу задеть плод палочкой, из царапины брызнул оранжевый сок. “Чтобы сделать что-то настоящим, ты должен изначально верить, что оно настоящее”, — вспомнились брату слова человека, оставшегося в далеком прошлом. 

— Прости. Может, я говорю глупости. Но я вижу, как тяжело тебе дается бездействие, как ты изо всех сил сдерживаешься, оставляя бумагу просто бумагой. Ты ведь привык к другому.

— Мне тяжело из-за тебя, — не выдержал брат, и накопившиеся мысли, так долго причинявшие ему боль, посыпались с языка. — Ты хочешь семью. Но как ты собираешься растить здесь своих детей? Я сделал все правильно, даже Роши, великий дух, подтвердил, что плоды безопасны, но это все равно обернулось проблемами. Что если твой ребенок сорвет совершенно обычный фрукт или ягоду, и это обернется трагедией? Что если рядом не будет меня? Или состайников, Роши и Раски?

При упоминании Раски сестра покраснела до корней волос, глаза ее засверкали. Брат усмехнулся: он знал, к кому она уходит по ночам. Строго говоря, влюбленность сестры было сложно не заметить, хотя она и старалась скрывать ее. А вот Раска держался собранно и отстраненно, словно отгородившись от других невидимой стеной — но об этом брат не беспокоился. Его сестру невозможно не полюбить, поэтому по той стене обязательно поползут трещины, а затем она просто рухнет этим двоим под ноги. 

— Я буду очень следить, чтобы с моими детьми ничего не случилось. Я научу их…

— Бояться? — брат взял ее за руку и ласково потер запястье, на котором были вырезаны имена. — Вряд ли ты хочешь научить своих детей бояться всего на свете. 

Сестра глубоко задумалась, а после кивнула.

Брат знал: она все прекрасно понимала. Какой бы путь они не избрали, он будет полон горечи и потерь. Останутся в стороне — подвергнут опасности тех, кому они дадут жизнь, кому уступят дорогу. Попробуют отвоевать свое место — но ведь и духи, привыкшие втаптывать людей в грязь, воспротивятся, начнут буйствовать, уничтожать деревни и угрожать стае, с которой сестра успела сродниться душой. “Но во втором случае у нас хотя бы появится проблеск света вдалеке, надежда, что однажды все наладится”.

Чувствуя, как тяжело и гулко бьется сердце, брат проронил:

— Я готов. Я все-таки попробую изменить этот мир.

В том месте, откуда они с сестрой прибыли, все решения принимались за него. Он был лишь инструментом, оружием, которое в конечном итоге ничего не смогло изменить. Деталь механизма, которую отчего-то посчитали ужасно важной — а она оказалась бесполезнее самого маленького винтика. 

Он постарается не втянуть всех остальных. Придется выступить против духов, которых здесь считают всесильными. Смириться с тем, что люди, которые приютили их и к которым он, несмотря на все ссоры и разногласия, успел привязаться, могут погибнуть в этом противостоянии. В противостоянии, которого они не хотели.

Он попытается сделать все один.