Эхо прошлого

Три тысячи лет спустя, кварталы

И снова Ала волокло течение, вода легко пощипывала и холодила царапины и кровоподтеки. Невин остался позади; Ал успел разглядеть, как тот с совершенно ошалевшим видом выползает на берег. Улыбнулся и тут же скривился: нижняя губа оказалась разбита, боль прошила половину лица. “Да уж, видок у меня, наверное…”

— Ты вылезать собираешься? Так приложили, что и двигаться не можешь? — Эйт перехватил Ала поперек туловища. — Божечки-кошечки, тощий такой, а тяжелый! 

Оттащив Ала подальше от воды, он принялся рыться в сумке, предусмотрительно брошенной на берегу, и вскоре извлек на свет полотенец, гребень и стопку аккуратно сложенной одежды в том же стиле, что и излюбленная накидка Эйта. Из дорогой ткани, с причудливым орнаментом и едва заметным нежным узором.

Окинув Ала придирчивым взглядом, Эйт принялся решительно выпутывать того из мокрой рубашки.

— Эй, да оставь меня в покое. С чего такая забота?! Сам справлюсь! 

— Не вредничай. Видел бы ты себя! — Эйт вдруг дернул Ала за руку, и она хрустнула. Ал хотел заорать, но в глазах потемнело, и из горла вырвался лишь хриплый стон. Деловито ощупав предплечье, Эйт выдохнул. — Вроде не сломана, вывих просто. Так, теперь ноги, — и он потянул за штанины.

Ал поежился, когда прохладный воздух коснулся бедер. Снова попробовал возмутиться, перехватить инициативу, но затем плюнул на это дело. Позволил Эйту до красна растереть свою кожу сухим полотенцем, промыть раны свежей водой из прозрачного бутылька. На свежие, четко обозначившиеся синяки парень нанес прохладную мазь которая мигом уменьшила боль. 

— Ты всегда с собой носишь такую прорву всего?

— А что такого? Никогда не знаешь, куда заведет тебя судьба, нужно быть готовым ко всему, — высокопарно ответил Эйт; кончики его губ подрагивали, а в глазах сверкали смешливые искорки. — Слушай, я не буду спрашивать, что вы с тем парнем не поделили. Но ответь-ка мне вот что: как сложилось, что ты совершенно не можешь дать отпор?

— Эти вопросы связаны, поэтому тут либо все надо рассказывать, либо ничего. Я за второе, не хватало еще в жилетку тебе плакаться. Кстати… Давай вот без этого? — Ал воззрился на рубашку чудного кроя, которую Эйт собрался накинуть ему на плечи.

О, она все же сильно отличалась от накидки Эйта: казалась вдвое, если не втрое, дороже. Мало того, что она была непрактично белой, так еще и ткань сияла на солнце. Но не вычурно, не броско, наоборот, мягко, ненавязчиво переливаясь. По низу тянулся вышитый золотыми нитями орнамент, у ворота легкие мазки складывались в цветочный узор. Эти же цветы повторялись и на рукавах, необычайно широких, и на поясе, который Эйт в этот момент ловко затягивал на животе Ала.

— Я давно уже понял, что у тебя странные вкусы, но чтобы настолько…

— Думаешь, мне не к лицу такие вещи? — усмехнулся Эйт. — Не бери в голову, это чужая одежда. Я позаимствовал ее на время. А потом постирал, отутюжил, сложил аккуратно и все носил с собой, собираясь отдать при случае. А видишь, как в итоге получилось.

— Если хочешь заставить меня чувствовать вину, то плохо стараешься. Я не просил тебя… И вообще, как я в таком виде домой заявлюсь?

“Мама, твой сын пришел весь избитый, но зато в странной, явно дорогущей одежде с чужого плеча. Да на голое тело. Но это ничегошеньки не значит, не волнуйся, мамочка”, — Ал криво усмехнулся, представив эту сцену. Пожалуй, мама за такие выкрутасы убьет сначала его, а после, чего доброго, подожжет весь правый берег. “Ах, она сегодня весь вечер работает”, — Ал чуть расслабился, ухватившись за эту мысль.

А может, расслабился из-за того, что Эйт начал расчесывать ему волосы, аккуратно касаясь гребнем кожи головы. Прикрыв глаза от удовольствия, Ал проронил:

— На твой вопрос я не отвечу, но… Если бы ты совершил плохой поступок по отношению к человеку и считал, что он имеет право злиться — то стал бы отбиваться?

Движения гребня в волосах замерли. 

— То есть, я пытался решить все мирно. Предлагал расплатиться. Но он не хочет принимать мои извинения.

— А тебе так важно, чтобы он простил? — зубцы надавили на кожу головы немного сильнее. 

— Не знаю. Просто хочется оставить все случившееся позади. Чтобы мы, встретившись случайно, шли каждый своей дорогой. Словно вовсе никогда не знали друг друга.

Эйт долго молчал. Закончив расчесывать волосы Ала, он снова проверил все карманы своей сумки, пошуршал чем-то в ее глубине. Затем достал кулон, подобранный утром со дна канала. Сказал как бы между прочим, в то же время резко уйдя от темы:

— Слушай, раз ты все равно маешься без дела большую часть времени, может, поможешь мне найти прежних или новых хозяев? — и прежде чем Ал успел возразить, добавил. — Конечно, я заплачу. Не оставлю в обиде. 

Ал фыркнул и закатил глаза. 

Хорошо подумав, фыркнул еще раз, но глаз уже не стал закатывать.

Затем, покусав губы, скупо бросил:

— Ладно уж, давай попробуем. Но учти, если мне не понравится — или если я место получше найду — я тут же прекращу это занятие!

— По рукам!

Им пришлось еще пару часов проторчать на улице, пока яркий день не начал выцветать. Все это время Ал пытался отвязаться от чувства вины: мама наверняка хотела бы увидеться с ним перед уходом на ночную смену. Но являться в таком странном виде — себе дороже. Когда солнце окончательно зашло за горизонт, и сияние одолженной Алу одежды слегка угасло, они с Эйтом почти бегом отправились к Безликим кварталам. 

За несколько улиц до своего дома Ал сказал:

— Все, пока, дальше сам доберусь.

— Что еще за “пока”? — Эйт похлопал глазами. Впрочем, не стал дальше ломать комедию и заключил со вздохом. — Никак не могу. Придется заглянуть к тебе. Мне сегодня надо вернуть одежду Хозяину, иначе он меня точно накажет.

На лице парня отразилась вся скорбь этого мира, и в душе Ала вдруг проклюнулся росток сочувствия.

— Он тебя что, выпорет?

— Хуже! Он мне деньги давать перестанет. А как я тебе платить тогда буду?

Как бы не хотелось признавать, но в словах Эйта был резон. Да и не оставлять же чужую странную одежду в их с мамой маленькой комнате: где, спрашивается, он ее спрячет? В комнате один небольшой шкаф на двоих, у каждого своя полка. И хотя мама считала ниже своего достоинства копаться в чужих вещах, этих самых вещей на полке было совсем мало, поэтому что-то новое обязательно привлекло бы внимание — если не высунувшимся наружу уголком рукава, то общим объемом.

— Ладно уж, пойдем. Только тихонько, не смей шуметь.

— Эй, эй, а что так невежливо? Хотя бы чайку мне нальешь?

— Обойдешься, — отрезал Ал, но затем все же согласился, ведь Эйт скорчил плаксивую гримасу. — Хорошо, только учти, он может тебе не понравиться. Ты вон какие деликатесы с собой носишь, апельсины какого-то особого сорта, а у меня…

Замолчав, он пристыженно махнул рукой и подумал, что еще ни разу никого к себе не приглашал. От того, как отнесется Эйт к его скромному жилищу, становилось неуютно. 

И вот, другие кварталы остались позади, Ала с Эйтом обступили приземистые домишки, выкрашенные светлой краской. Случайно забредший сюда путник запутался бы в лабиринте одинаковых улиц и до исхода ночи не отыскал бы верного адреса. Думая об этом, Ал решил на всякий случай потянуть время и поводить Эйта по окрестностям.

“Как раз большинство вернутся с работы, разойдутся по комнатам и кухням”, — думал он, а шагающий рядом Эйт тихонько посмеивался. В конце концов, он не выдержал:

— Слушай, да что ты все мнешься? Буду тихим как мышь, так что не бойся и веди меня, наконец, к себе. Не то мы, глядишь, далеко за пределы города уйдем. А мне еще возвращаться, между прочим… — глаза его вдруг блеснули. — Или ты меня на ночь приглашаешь?

— Я тебя вообще не приглашал, ты сам напросился! — Ал сердито пнут Эйта под колено.

— Эй, эй, осторожней, одежду еще порвешь!

Так, переругиваясь, они добрались до дома. Оказавшись в комнате, Ал бросился к шкафу и, переодевшись, вернул одолженные вещи. Эйт осторожно разложил одежду на столе, внимательно осмотрел, разгладил пальцами складки. Даже наклонился, обнюхивая. “Ты что, собака?” — пробурчал Ал едва слышно, чувствуя себя задетым. Ну да, упал в канал… Так ведь Эйт сам после обтер его так, словно кожу пытался содрать.

Кивнув неведомо каким мыслям, Эйт аккуратно свернул одежду и убрал ее поглубже в сумку. Ал же отправился заваривать чай. 

Чуть позже они сидели друг напротив друга, потягивая горячий напиток. Эйт произнес, обведя взглядом комнату:

— Ничего у вас тут, чистенько. Только скучно как-то. Может, тебе цветочек в горшке подарить? Ха-ха, стой, не отвечай: по лицу вижу, куда ты меня с этим цветочком сейчас отправишь. Ну тогда хотя бы картину на стену повесить? У меня как раз есть несколько…

— Никаких картин.

— Как скажешь. Тогда давай ближе к делу. Как ты планируешь искать владельца кулона?

— В смысле? — Ал поперхнулся и закашлялся.

— Ну не думал же ты, что будешь просто таскаться за мной, пока я делаю всю работу? Нет уж, за такое, дружок мой, не платят. Кроме того, мне правда интересно, как ты будешь искать хозяина вещи, где нет метки мастера или портрета внутри. К кому обратишься, у кого спросишь.

Ал прикусил губу, не зная, что ответить. В голове звенела пустота, и ни одна дельная мысль не приходила.

— Ладно тебе, не хмурься. Отдыхай лучше, а я пойду. И не забудь обмыться перед сном, раны все свои еще раз хорошенько прочисти и помажь лекарствами. Есть они у тебя?

— Ты что, моя мамочка?..

— Все-все, ухожу, ухожу.

Покинув дом Ала, Эйт еще долго бродил по окрестностям, не решаясь вернуться на правый берег. В прошлый раз они с Хозяином сильно повздорили: Эйт пытался заставить Хозяина покинуть мастерскую и посетить праздник летней межи, развеяться, но случайно перегнул палку. 

Он притворился, словно на празднике их встретит старый знакомый, способный помочь в деле, над которым Хозяин трудился много лет. Эйт планировал, что они посидят в какой-нибудь забегаловке за чашкой чая. Конечно, никого не дождутся, ведь таинственного знакомого Эйт попросту выдумал. Но не возвращаться же домой, в самом деле? Нет уж, он уговорит Хозяина полюбоваться развешанными вдоль улиц фонарями и нарядами прохожих, которые в этот день перевоплощались в богов или духов, надевали самые лучшие украшения и мастерили причудливые прически. 

Увы, мечты разбились о жестокую реальность! Эйт прокололся — и ладно бы на чем-то важном, так нет же, на сущем пустяке! Стоило заранее предположить, что Хозяин станет задавать много вопросов. Как выглядел этот знакомый, во что был одет, что дословно он говорил, насколько много он знает? Точно ли это человек? Эйт терялся, и все его объяснения сводились к простому: 

— Пойдем вместе со мной, все и узнаешь.

— Слушать тебя — лишь терять время. Ты столько раз уже лгал мне, что я сбился со счета.

— Лгал? Когда?

— Да хотя бы в прошлый раз. Помнится, ты клялся, что больше не будешь брать без спросу мою одежду? И что же теперь на тебе надето?

— Да у тебя полный шкаф, ну что ты жмотишься? Она дорогая, красивущая, а ты никуда не ходишь! Должен же хоть кто-то такую красоту миру показывать? Я и показываю! Вот сходишь со мной, тогда разденусь! Точнее, переоденусь.

— А что это у тебя так странно глаз дергается? Уж не от своего ли таинственного знакомого ты подцепил эту черту?

— Да уж точно не от тебя! — вспылил Эйт. — Ладно уж, никого я не встречал, ни с кем не говорил. Просто хотел вытащить тебя, наконец, на свежий воздух. Ты так завозился со своими поделками, что сам уже стал белым, словно бумага.

В глазах Хозяина появился нехороший блеск; он наклонил голову, отчего тяжелые черные волосы частично скрыли его лицо. Тонкие бледные губы, дрогнув, приоткрылись, и Эйт понял, какие именно слова Хозяин собрался произнести. И хотя они еще не прозвучали, Эйт уже почувствовал себя раненым в самое сердце и заголосил:

— Да чтоб тебя! Строишь тут из себя такого несчастного, чахнешь на одном месте! От тебя и слова доброго никогда не дождешься. Я всего-то хотел сходить с тобой на праздник, но если бы я прямо об этом сказал, ты бы мне сразу дал от ворот поворот. Ты же всегда так делаешь! — и он выбежал на улицу, хлопнув дверью так громко, что стекла витрины задребезжали.

С тех пор Эйт больше двух месяцев не возвращался домой. Впрочем, он и прежде отправлялся бродяжничать. У него не было проблем с ночевкой: в кошельке лежали монеты, которыми Эйт расплачивался на комнаты в гостиницах. В особо теплые дни он спал на крышах под открытым небом, коротал время в парках, на пустыре за городом, а еще, бывало, напрашивался в гости к случайным знакомым. Но такие знакомства обычно не длились долго: как-то так получалось, что Эйт умудрялся за короткое время надоесть другому человеку хуже горькой редьки. Только этот мальчишка, Ал, еще как-то держался: но в его глазах Эйт ясно читал одиночество и отчаяние. А в таком состоянии человек обычно готов ухватиться за кого угодно, и все равно, кто это будет.

Выйдя к набережной реки, деливший город на две части, Эйт остановился. Находиться здесь было неприятно: на противоположном берегу ярко горели фонари, дома стояли ухоженные. А сторона, которую Эйт вот-вот собирался покинуть, тонула во мраке. Брусчатка местами раскрошилась и похрустывала под подошвами. “Что же, неприязнь объяснима. И все же…”

Перейдя на правый берег, Эйт встал под фонарь, достал из сумки одежду Хозяина, еще раз внимательно осмотрел. Пятен не было, запах тела Ала ослаб, вытесненный ароматом сирени, мешочек с которой он вложил между складок, пока Ал возился с чайником. Задумавшись, Эйт провел пальцем по растительному узору вдоль ворота. Это были не мягкие очертания вьюнка или девичьего винограда, а резкие, почти грубые росчерки, напоминающие хвойные иглы.

Эта вышивка навевала воспоминания. 

Не собственные, а те, которыми однажды поделился с ним Хозяин. Это случилось очень давно; видимо, тогда Хозяин еще надеялся, что они смогут ужиться. Он почти не ругался, зато охотно рассказывал истории из своей жизни, учил уважительно относиться как к людям, так и к вещам — ведь у каждого существа и у каждого предмета в этом мире есть собственный смысл и предназначение. 

Порой голос Хозяина становился особенно певучим и мелодичным. В такие моменты Эйт закрывал глаза, и голос словно просачивался ему под веки, превращался в дорогу. И Эйт шел по ней. 

Шел, окутанный мраком, чувствуя отчаянную решимость и надежду, что в конце концов они с сестрой все же найдут выход.

Сестра?..

Она крепко, почти до боли, сжимала его руку, и ее пальцы беспрестанно дрожали. Их одежда, пропитанная грязью и кровью, высохла и загрубела, и теперь неприятно стягивала кожу, натирала. Подол платья сестры был разодран и прожжен в нескольких местах.

Эйт чуть замешкался (точнее, это, конечно, был Хозяин, ведь именно ему принадлежали воспоминания), и сестра замерла, повернула голову. В густом сумраке зрачки были сильно расширены, из-за чего казалось, будто глаза ее — бездонные черные омуты. В остальном лицо девушки почти повторяло лицо Хозяина. Такое же бледное от природы. Черные брови вразлет, словно мазки туши. Разве только черты были мягче, губы — пухлее.

Несколько долгих секунд эти двое смотрели друг на друга, а затем Хозяин крепко обнял сестру, а она положила голову ему на плечо. Хозяин прошептал:

— Держись, пожалуйста. Совсем немного осталось. Подумай о том, почему хочешь выжить. О какой жизни мечтаешь.

Помолчав, сестра ответила:

— Я справлюсь. Мы обязательно выберемся. И когда все наладится, я найду человека по душе и заведу семью. Рожу много-много детей.