История, рассказанная им самим

Его звали Вилли, он всю жизнь прожил в этом доме на выселках Сигнальных Костров. В детстве был обычным сорванцом, любил болтаться на улице до самой ночи, пускать самодельные караблики по каналам и немного шкодить.

Все это он делал не один, а в компании друзей, из которых особенно выделялся высокий и смешливый Карим: он был местным заводилой, придумывал самые интересные игры, а когда рассказывал истории, все тотчас забывали про свои дела и не двигались с мест до тех пор, пока не услышат окончания. Мальчишки из компании гордились дружбой с Каримом, мечтали стать похожими на него. 

Ал неприязненно поморщился, вспомнив Невина: тот обладал такой же харизмой. 

Вилли же друзья завидовали: тот жил с Каримом по соседству. Они выросли вместе, часто ходили в гости друг ко другу с ночевкой, строили домик на дереве, перекрикивались через забор, когда родители заставляли работать на грядках. Именно Вилли Карим доверял свои секреты, остальным же не спешил распахивать душу.

Доля внимания и восхищения, которыми мальчишки щедро одаривали Карима, перепадала и Вилли. В компании он тоже считался крутым, к нему прислушивались, его выделяли. И Вилли нравился такой расклад. Он был уверен, что вся его жизнь пройдет легко и беззаботно. 

Но сложилось так, что семье Карима пришлось покинуть город, переехать к родственникам в далекую провинцию. Напоследок компания гуляла с рассвета и до самой ночи, друзья переделали всё, что доставляло им удовольствие. В какой-то момент им даже почудилось, будто время остановилось, день никогда не кончится и расставаться не придется. 

Но наутро дом по соседству все же опустел, и Вилли оказалось очень сложно с этим смириться. Работая в огороде, он, забывшись, звал Карима, отпускал какую-нибудь шутку, но ответом служила тишина, нарушаемая лишь жужжанием назойливых мух да щебетом птиц. В домике на дереве без друга оказалось неуютно, да и деревяшки опасно поскрипывали после недавнего дождя. А что до остальных друзей… Они будто разом поскучнели и стали раздражительными, былые игры больше не увлекали. Все чаще вспыхивали ссоры и склоки, во время которых Вилли слышал в свой адрес: “А ты без Карима ничего и не стоишь! Раньше таким крутым казался, сейчас — размазня размазней!” О, как сильно это злило Вилли! Настолько, что он ночи напролет не спал, смотрел в потолок и гадал, как Карим поступил бы в той или иной ситуации, что бы сказал, какое бы развлечение предложил. 

Проходя мимо опустевшего дома, Вилли то и дело заглядывал во двор: тот пока еще оставался опрятным, в палисаднике буйно цвели гортензии, черно-белый бродячий кот, ежедневно обходивший всех соседей, нежился на солнце. Казалось, семья уехала из этого дома лишь на недельку-другую и вскоре вернется.

“Наверное, я просто что-то не так понял, — думал Вилли. — Иначе какой смысл тратить на уход за садом и огородом много времени, если они вот-вот перестанут быть твоими? Вот и краска на двери совсем свежая, яркая! Должно быть, они решат свои проблемы и вернутся”. 

Совсем скоро Вилли окончательно убедил себя, что Карим покинул город не навсегда. Он успокоился, снова почувствовал былую уверенность. К тому времени многие друзья покинули их большую компанию, но вот оставшиеся сплотились вокруг Вилли и с удовольствием развлекались вместе с ним. Жизнь наладилась, но ощущение потерянности порой нет-нет, да и накрывало Вилли с головой. Оно было похоже на голод: когда вроде бы и наелся как следует, а все равно продолжаешь хотеть чего-нибудь эдакого — а чего именно, и сам не знаешь. 

Однажды, когда он вовсю окучивал грядки, за забором послышались голоса и шорох. “Ну я же был прав!” — Вилли радостно подпрыгнул, бросил лопату, отер руки о жилетку и бросился на улицу, чтобы поприветствовать друга. Он перебирал в уме подколки, которые обычно ввергали Карима в веселую ярость, после чего тот начинал в шутку драться: щипаться, наступать Вилли на ноги, щекотать, тянуть за волосы в разные стороны… Предвкушая, что все, наконец, снова станет как прежде, правильно, Вилли заглянул за забор…

Никакого Карима там не было. 

Незнакомый мужчина, высокий и худой, подтащил к крыльцу дребезжащую телегу, полную вещей, и теперь вынимал из нее коробки и сумки. Еще во дворе хозяйничала девочка, таскала в дом связки с книгами. Она тоже была очень худой. 

Внутри у Вилли все оборвалось. “Когда семья Карима захочет вернуться, они больше не смогут въехать в этот дом, им придется искать другой, — подумал он. — А вдруг они поселятся где-то далеко, и мы не сможем часто видеться?”

Это было обычным делом для города: одни уезжают, другие приезжают. Продажа дома — дело непростое, иной раз оно может растянуться на месяцы или даже годы. Поэтому, если какой-нибудь семье нужно было срочно переехать, они продавали свои дома городскому совету, а тот уже предлагал их новым жителям.

Конечно, отец с дочкой не были ни в чем виноваты — в глубине души Вилли понимал это, но все равно ходил мрачный, как туча, и приглядывался к маленькой семье. Все, что делали эти люди, неимоверно раздражало его! Все было не так, неправильно! Мама Карима очень любила цветы, подрезала их, избавлялась от назойливых сорняков — прошло полторы недели, а отец с дочкой даже и не подумали вырвать лишнее. Более того, они убрали половину грядок, а на их месте высадили какие-то чахлые кустики. А самое, самое страшное: отец девочки разобрал домик на дереве! Этого Вилли ну никак не мог простить, даже трясся от злости. 

Он говорил друзьям, мешая правду с вымыслом:

 — Карим перед отъездом предупреждал меня, что вернется через несколько месяцев, как только у них там все уладится. А теперь в его доме хозяйничают эти двое! Да еще наглые такие, мерзкие! Не успели въехать, как все переделали!

Один из мальчишек, Хасут, охотно подхватил. Широко улыбнувшись, так, что стали видны мелкие острые зубки, он сказал: 

 — А видели, какая девчонка там странная! На улицу не выходит, ни с кем не играет, только катается на качелях и читает книжки. И как ей не скучно?! 

— Ага, и папаша ее тоже странный. Длинный как червяк. Как не пройду мимо, все он что-то копается на участке, кусты какие-то сажает — а те выглядят так, будто вот-вот засохнут. Нет бы что полезное сделать!

Щеки Хасута порозовели от возбуждения, в маленьких темных глазах появился озорной блеск:

 — Слушайте, так давайте их выкурим оттуда, а? Сделаем так, чтобы они сами решили переехать. Дом снова опустеет, и Карим сможет туда вернуться!

 — А это идея! — Вилли задумчиво потер подбородок. — Почему бы и нет?

Много позже, переосмысливая события своей жизни, Вилли не раз ругал себя за то, что так ухватился за идею Хасута. Этот мальчишка никогда ему особо не нравился. Хасут был не вполне нормальным. На голову ниже всех остальных в компании, с острыми чертами лица, острыми маленькими зубками, острыми ногтями, коленками, локтями и лопатками, которые отчетливо выделялись на спине, когда Хасут сутулился. Мальчишка словно был создан затем, чтобы делать другим больно. И он делал: когда друзья играли во что-то или в шутку толкали друг друга, он входил в раж и наставлял всем синяки, расцарапывал. Да и в целом зло шутил: то подножку подставит, то стрельнет камнем из рогатки. Один раз даже укусил другого мальчишку так, что у того рука распухла и несколько недель не заживала. Когда же они влезали в чужие огороды полакомиться яблоками и грушами, Хасут топтался по грядкам, давил помидоры и другие овощи, открывал загоны со скотом. 

Мальчишки ругали его и просили быть сдержаннее — Хасут весь сжимался, словно ожидая жестоких ударов, по лицу начинали катиться слезы, а голос дрожал. Хасут извинялся, беспрестанно ругал себя, хватался за волосы, почти выдирая их с корнем, прикусывал щеку так, что зубы окрашивались кровью: “Я никчемный, полное убожество, от меня одни проблемы! Вы и так долго терпели. Я пойму, если вы больше не захотите со мной дружить!” Конечно, сердце любого человека не выдержит такого зрелища — вот и мальчишки смущенно похлопывали Хасута по плечу, успокаивали, просили не расстраиваться и не вредить себе. 

Позже Вилли думал, какими же дураками они были, как легко велись на манипуляции! Слезы Хасута очень быстро высыхали, и он начинал вести себя еще разнузданнее, чем прежде. “Впрочем, я и сам виноват не меньше”, — мысленно одергивал себя Вилли, вспоминая, как измывался вместе с друзьями над новыми соседями.

Они пачкали грязью забор и калитку, складывали возле нее мусор, громко ругались и пели пахабные песни, стоило только девочке выйти во двор с книгой, а ее папе — заняться кустами. Порой кидали протухшие овощи и объедки во двор, соревнуясь в меткости.

На удивление, никто не торопился прогонять мальчишек: маленькая семья попросту не обращала на них внимания! Отец с девочкой неспешно занимались своими делами и вели себя так, словно их и обидчиков разделяла не хлипкая изгородь, а необъятные просторы, и они при всем желании не смогли бы ни услышать, ни разглядеть друг друга. 

О, это равнодушие так распаляло Вилли! Ему очень не нравилось чувствовать себя пустым местом. Однажды, закончив работать в огороде, он подобрался к забору и в щели увидел, что девочка заснула, уронив книгу на колени. Тогда он набил карманы жуками и гусеницами, вскарабкался на дерево, где прежде был их с Каримом домик, затем спрыгнул, оказавшись в соседнем дворе. 

Воровато озираясь, Вилли на цыпочках подошел к девочке. Он собирался посадить жуков ей на волосы и одежду, в книгу набросать…

— …Но когда я склонился над ней, рассмотрел вблизи, то понял, что вижу самую красивую девочку в мире. Ну, то есть, — мужчина замялся, смущенно почесал затылок, и в облике его вдруг промелькнуло что-то до невозможности юное. Словно оставшийся в далеком прошлом шкодный мальчишка глянул из глубины его зрачков, усмехнулся и снова скрылся. — Точнее, тогда-то я ничегошеньки не понял. Просто стоял, пялился на нее долго-долго. Жуки тем временем пробрались под одежду, расползлись по всей спине, принялись кусать — так я этого даже не замечал! 

Луч поднявшегося выше солнца упал девочке на лицо, и она открыла глаза. Увидев Вилли, девочка не испугалась, не закричала — лишь тепло улыбнулась: словно он был не обидчиком, а припозднившимся долгожданным гостем.

— Что за книгу ты читаешь? Интересная? — спросил Виилли севшим голосом, радуясь, что смог найти слова и справиться с неловкостью.

— Очень! Это истории про духов, что оберегают нас. Они живут рядом, как и в эпоху сновидений, просто мы разучились их видеть. Представляешь, в древности у многих селений были свои духи-покровители, они давали защиту и помогали в делах. Некоторые семьи до сих пор хранят память о них: например, перышко, коготь или клык. Может, у тебя в семье есть что-то такое?”

Вилли помотал головой, затем, ойкнув, принялся вытаскивать жуков из-за шиворота. Тут на улицу вышел отец девочки, и мальчишка весь сжался, ожидая нагоняя — но мужчина лишь усмехнулся, помог стянуть рубашку и избавиться от оставшихся там насекомых. Даже мазь предложил, чтобы укусы не беспокоили. Ни в жестах его, ни во взглядах не было злости, и мальчишке совсем стало не по себе.

— Давайте я помогу вам с огородом или с кустиками, над которыми вы так стараетесь? — воскликнул он. И добавил, обращаясь к девочке. — А ты почитаешь нам вслух истории про духов? Мне очень интересно, что там такое. 

Переглянувшись, отец с дочерью заулыбались.

Сперва Вилли чувствовал неловкость, но вскоре она исчезла. Наоборот, возникло ощущение, будто он знаком с этой маленькой семьей уже очень давно. Тонкий голосок девочки звучал напевно, ее истории поражали воображение. Заслушавшись, Вилли чуть не поранился садовыми ножницами. Тогда мужчина объявил перерыв и отправился в дом готовить бутерброды.

— Ой, мы же так и не представились друг другу. Меня зовут Ветта, — девочка отложила книгу и подвинулась.

— Я Вилли.

— О, у нас похожие имена, как здорово! Оба начинаются на “В”, а еще в них есть две согласные буквы. 

Они немного поговорили; Вилли узнал, что маленькая семья приехала с запада, из поселка, где почти все жители приходятся друг другу близкими и дальними родственниками. Ветта с детства отличалась слабым здоровьем, поэтому отец решил перевезти ее в этот город, где легче получить лекарскую помощь и есть выбор, к кому обратиться.

Они уже доедали бутерброды, когда Вилли услышал знакомые голоса.

— Ну что, все готовы! — голос Хасута был пронзительным, хотелось зажать уши, чтобы не слышать его. — Запе-евай!

Раздались слова дрянной песенки, затем за калиткой показались и сами мальчишки. Забор жалобно скрипнул, в воздухе разлился едкий запах дешевой краски. Вилли весь похолодел; добрых несколько минут он сидел неподвижно, а затем словно отмер, вскочил с лавки и бросился за дом. Надежно спрятавшись, Вилли обхватил голову руками и принялся ругать себя: почему же он ведет себя так, почему не выйдет и не прикажет друзьям прекратить? Почему трясется, что в этом такого страшного?.. Но сколько бы Вилли не уговаривал себя заступиться за маленькую семью, он так и не смог сделать и шага, беспомощно зажимая уши, когда друзья кричали: “Убирайтесь обратно, никто вам здесь не рад!”, “Приезжают и приезжают, а нам потом в очередях стоять”, “Мой старший брат никак на работу не устроится: потому что такие, как вы, понаехали!”.

Когда все прекратилось, когда стихли голоса и шаги, Вилли выбрался из своего укрытия. Ветта и отец продолжали заниматься своими делами: она читала, он возился с кустами — словно ничего и не случилось.

— Простите, я… Сильно растерялся, сглупил… Но я обязательно скажу им, чтобы прекратили. 

— Это было бы очень хорошо, — отец Ветты подбодрил его, похлопав по плечу

Хасут смотрел на Вилли зло, колюче. И уродливо улыбался, будто намеренно демонстрируя острые маленькие зубки. Другие мальчишки сперва растерялись, смутились, — но Хасут говорил с такой непробиваемой уверенностью, что те, посомневавшись немного, согласились с ним.

— То есть, ты это затеял, а теперь пошел на попятную? И еще в чем-то нас обвиняешь? А как же Карим? Ты клялся, что не успокоишься, пока не освободишь его дом от чужаков!

— Да, да, — поддакивали друзья. — Так что же, твои слова ничего не стоят? И какой ты друг после этого? А вот Карим всегда выполнял обещания…

Порой дети хуже диких зверей: травить других им кажется забавной игрой — но ровно до тех пор, пока они сами не окажутся теми, кого травят. А еще случается так, что глупая гордость и желание снискать уважение подталкивают к дурным поступкам.

— Ладно, хорошо! — воскликнул Вилли, желая, чтобы друзья, наконец, замолчали. — Будем действовать как и прежде. Но и о других развлечениях давайте не забывать, а то мы в последнее время только одним и тем же занимаемся…

Вилли незаметно скрестил пальцы за спиной. Не обратив внимание на его последние слова, Хасут воскликнул:

— Вот и отлично! Ну что, пойдем? Мы уже как раз все подготовили.

“Подготовленными” оказались два мешка, набитые объедками. Вилли едва не заплакал, увидев их — но все же послушно пошел вместе с друзьями к дому Ветты. Когда Хасут крикнул: “Запе-евай!” — он вместе со всеми подхватил слова обидной песенки, а после принялся швырять во двор объедки и кричать: “Проваливайте поскорее!”

Отец Ветты отвлекся от огорода лишь на мгновение, затем снова вернулся к работе. А вот сама девочка подняла голову от книги, да так и осталась сидеть неподвижно, сильно побледнев. Все время, пока мальчишки кидали во двор объедки, Ветта не отрывала от Вилли глаз, и сам он ни разу не взглянул на кого-то другого. 

Ближе к вечеру, распрощавшись с друзьями, Вилли бросился к соседскому дому, перемахнул через забор и принялся подбирать весь оставленный там мусор. Когда отец с дочкой, потревоженные шумом, вышли на порог, он взмолился:

— Простите меня пожалуйста, я не смог! Но в следующий раз, обещаю, я точно… Или… Ну, если в следующий раз не получится, вечером я обязательно вернусь и все хорошенько уберу, прям как сейчас.

— Не забудь покрасить забор, там еще с прошлого раза надпись осталась, — сердито сказал отец Ветты.

— Какое-то время так и продолжалось: утром пакостил, ближе к вечеру пакости эти исправлял. Научился быстро со всем управляться, затем стал им по хозяйству помогать, а в перерывах мы с Веттой много болтали. У родителей моих почти не было на меня времени: семья большая, старшие дети — сплошь сестры, а девчонкам, сами понимаете, много чего надобно. Вот мама с папой и работали, копили им на приданое, на платья, украшения. К соседям они меня охотно отпускали, радовались, что помогаю им, хорошее дело делаю. А что я еще и обижал их — об этом Ветта с папой никому не рассказывали. К тому же, улица у нас была тихая, почти все семьи на ней по домам лишь на ночь возвращались: работали, учились. Поэтому никто и не знал, что происходит.