Объявление о помолвке

Несколько дней после дня рождения в особняке еще витало эхо смеха, легкой суеты, запах увядающих хризантем Джордана. Но тень Вайтмора, как всегда, перевесила. Селена и Салия уехали, увозя с собой последние островки тепла. Остались лишь осенние дожди, хлеставшие по окнам, превращая сад в серо-коричневое месиво, и непоколебимый Каэл, для которого непогода была лишь "плохой отмазкой для лени".

Тренировки стали жестче. Утренние пробежки после дождя когда дыхание рвалось клоками пара, а ноги вязли в грязи. Мари будила меня с стоном, достойным трагедии, каждое утро. "Ненавижу бег" мысленно выла я, сползая с кровати. "В этой жизни, в прошлой... везде он меня достал! Но тело Элизии держалось благодаря тренировкой которой заставляла делать после пробуждения в это тело "думала я не без черной благодарности, чувствуя, как мышцы отвечают на нагрузку, а удары становятся четче, резче.

Дэвид иногда задерживался , наблюдая. Его взгляд был тяжелым, непроницаемым, пока резкий оклик Джордана:

-Дэвид. Конюшни– не заставлял его вздрогнуть и уйти, бросив на меня быстрый, недовольный взгляд.

И вот, после особенно изматывающей серии блоков и уклонов, когда пот заливал глаза, а руки дрожали от напряжения, в дверь постучала перепуганная служанка–Госпожа Элизия? Вас... вас господин Вайтмор требует. Срочно.

Ледяная игла прошла по позвоночнику. Срочно. Это слово от отца никогда не сулило ничего хорошего. Я перевела взгляд на Каэла. Он перехватил его, брови чуть сдвинулись – единственный признак беспокойства .Я кивнула, сгребла полотенце, пытаясь стереть пот и привести в порядок растрепанные, выбившиеся из хвоста волосы. Бесполезно. Я шла по мраморным коридорам, чувствуя, как сердце глухо колотится о ребра, а аромат лаванды и пота от моей тренировочной одежды казался дерзким вызовом строгому порядку особняка.

Постучала. Коротко, твердо.

–Войдите.

Отец стоял у окна, спиной ко мне, наблюдая, как дождь стекает по стеклу черными ручьями. Его фигура казалась высеченной из того же серого камня, что и особняк.

–Отец. Вы хотели меня видеть? – голос прозвучал ровнее, чем я ожидала. Он медленно обернулся.Его взгляд скользнул по моему виду – растрепанные волосы, спортивная одежда, следы усталости на лице – с ледяным безразличием.

–Да, Элизия. – Он сделал паузу, его пальцы постучали по подоконнику. – Ты же знаешь, что после обвала шахт у нас проблемы. С деньгами. С рабочими местами для людей. С будущим.

-Да, отец, – ответила я, внутренне сжимаясь. К чему это?

–Я принял решение, – продолжил он, его голос был спокоен, как гладь замерзшего озера. -Объединить две семьи. Заключен контракт. Его суть... дети должны пожениться. У них – сын.

Он замолчал, его взгляд впился в меня, ожидая реакции. Время замедлилось. Гул в ушах. Контракт. Дети. Пожениться. Сын. Слова падали, как камни, в вспыхнувшее море ярости и унижения. Я знала, к чему он клонит. Но услышать это вслух...

–О чем вы? – вырвалось у меня, голос сорвался на высокой ноте. Хотя мысленно уже кричала: Я понимаю! Понимаю прекрасно!

–Понимаешь, к чему я клоню, Элизия? – он произнес мое имя с холодной, режущей отчетливостью.

–Отец, – я сделала шаг вперед, сжимая кулаки так, что ногти впились в ладони. – Мне только пятнадцать! Какой брак? Это безумие!

–Будет только помолвка. До твоего совершеннолетия. – Его тон не дрогнул. – Время привыкнуть друг к другу.

"Привыкнуть!?". Это слово, такое простое, такое убийственно-спокойное, стало последней каплей. Оно стерло меня до состояния вещи, которую нужно "пристроить".

–Привыкнуть?! – мой голос взревел, сорвавшись с цепи. – Отец, вы... вы просто отдаете меня в чужую семью? Продаете как товар?! Как ненужную вещь?! Я ваша дочь! Или для вас я всего лишь... статья расходов?!

Я видела, как едва заметно дрогнул уголок его губ. Не улыбка. Скорее гримаса презрения к моей истерике.

–Я всё сказал, – произнес он, и в его голосе зазвенела сталь окончательности. – Семья Мюллер приедут после обеда и это не обсуждается.

Тьма. Ярость, горячая и слепая, затопила сознание. Я больше не видела его лица. Видела только предательство. Холодное, расчетливое, бездушное.

–Гггрр... – хриплый звук вырвался из моего горла. Я больше не могла говорить. Я развернулась и швырнула дверь что есть силы. Дубовые створки грохнулись о косяк с таким треском, что, казалось, задрожали стены особняка. Я не оглядывалась.

Злоба пылала во мне, жгла изнутри. Я шла по коридору, не видя ничего перед собой. Упиралась в Каэла. Его рука схватила меня за плечо. –Эй, Соплячка, что слу... – начал он, но я рванулась от его прикосновения, как ошпаренная. –ОТЕЦ! – выдохнула я, голос сорванный, полный ненависти.

Я пошла в свою комнату. Схватив первую попавшуюся вазу я швырнула его об стену. Он разлетелся на мириады сверкающих осколков с диким звоном. Потом пошла статуэтка. Потом подсвечник. Все, что попадалось под руку, летело, било, крошилось.

– Он хочет брака?! – я кричала, смеясь сквозь слезы ярости, поднимая очередную безделушку. – Я устрою ему брак! Такой, что он покраснеет от стыда перед всем светом! Плевать! Плевать на всё!

Истерический смех сотрясал меня. Я представляла этого "сына", этого будущего уебака, который будет изменять, как в книге. Зачем быть милой? Зачем притворяться? Пусть он знает с самого начала! Пусть знает, с кем связывается!

– Плевать! – я выкрикнула последнее слово в внезапно наступившую тишину. Тишину, наполненную только дыханием моей ярости, звоном в ушах и ароматом разбитого фарфора и воска. Я стояла посреди разрухи, дрожа всем телом, со свежей царапиной на руке от осколка, слезами гнева на щеках и ледяной пустотой вместо сердца. Он продал дочь как вещь.

Мари, неся на подносе завтрак, замерла на пороге моей спальни. Ее глаза широко распахнулись от ужаса, губы задрожали. Комната выглядела так, будто через нее пронесся ураган. Осколки фарфора, перевернутая мебель, порванные книги – все кричало о выплеснутой ярости, о ледяном отчаянии

– Госпожа... – прошептала она, голос сорвался.

– Не трогай. – Мой приказ прозвучал тихо, но с той же стальной твердостью, что и у Вайтмора. Я сидела на краю кровати, спиной к двери, взгляд прикован к окну, за которым моросил осенний дождь. Пустота внутри была оглушительнее любого грохота разбитых ваз. Пустота и всепоглощающее презрение. -Просто... прибери путь к столику. Мне нужно подготовиться.

Мари, побледнев еще больше, молча, осторожно, как по минному полю, пробиралась сквозь хаос, расчищая дорогу к зеркалу. Я слышала, как она всхлипывала, стараясь делать это бесшумно. Ее страх был осязаемым, густым, как туман.

– Госпожа, – голос ее дрожал, когда она наконец заговорила, стоя у зеркала и глядя на мое отражение в нем. – Я... я слышала... Господин Каэл... Он пришел к господину Вайтмору после вашего... ухода. Они... кричали. Так громко. Господин Каэл был в ярости, я никогда не слышала, чтобы он так кричал на хозяина... Говорил о бесчестии, о продаже... Но господин Вайтмор... – она сглотнула, – он был холоден, как камень. Сказал, что это решение главы семьи, и оно не обсуждается. Каэл ушел... Он... он сделал вмятину на лестнице кулаком, госпожа. Настоящий зверь.

-Спасибо, Каэл, – промелькнуло во мне крошечное, теплое пятнышко в ледяной пустоте. Но оно тут же погасло. Он был силен, но не сильнее железной воли Вайтмора и законов их проклятого общества. Его ярость была громкой, но бесполезной.

Я подошла к зеркалу. Отражение казалось чужим: бледное лицо, запавшие глаза с фиолетовыми тенями и слез ярости, растрепанные, пылающие медью волосы – единственное, что еще горело в этом призраке.

– Мари, – сказала я, глядя в зеркало на ее перекошенное от тревоги лицо. – Я хочу кое-что попросить тебя.

–Да, госпожа? – она ответила автоматически, руки бессознательно сжали край фартука. -Отрежь мои волосы.

Тишина. Гулкая, тяжелая. Потом – взвизг, больше похожий на стон.

–Госпожа! Н-нет! Вы не можете! Такие красивые... Такие роскошные... – она заломила руки. – Все будут говорить! Ваш жених... -Отрежь, – повторила я, не повышая голоса, но в нем зазвучала та самая сталь. – Или дай мне ножницы. Сами волосы – забери. Продай. Мне все равно.

Мари, дрожа как осиновый лист, подошла к комоду, достала большие, острые ножницы . Ее пальцы беспомощно скользили по металлу, она не могла сжать ручки.

–Я... я не могу, госпожа... – слезы потекли по ее щекам. – Пожалуйста, не заставляйте...

Я молча протянула руку.Она сунула ножницы в мою ладонь, как раскаленный уголь, и отшатнулась.

Первый резкий звук рассекаемого металлом волоса прозвучал в тишине, как выстрел. Густая прядь огненно-рыжего шелка безжизненно упала на ковер у моих ног. Потом вторая. Третья. Я резала методично, безжалостно, глядя в зеркало. Каждый срез – это отсечение прошлого. Отсечение надежд. Отсечение той Элизии, которой торговали. Волосы становились короче, обнажая шею, делая скулы резче, а взгляд – жестче. Кудри, теперь свободные от тяжелой длины, взъерошились.

Мари стояла, прижав кулак ко рту, наблюдая, как символ былой красоты и покорности превращается в символ бунта. Когда последняя длинная прядь упала, я опустила ножницы. В зеркале смотрела совершенно другая девушка. Короткие, едва доходящие до подбородка волосы, взъерошенные, яркие, как пламя костра. Лицо – бледное, решительное, с горящими гневом глазами. Ничего общего с той "огненной красавицей", которую, видимо, ожидал увидеть Генри Мюллер.

– Собери их, – я кивнула на рыжий ковер на полу. – И делай с ними что хочешь.

Мари,не в силах вымолвить ни слова, кивнула и, рыдая, бросилась собирать драгоценные пряди в большой холщовый мешок, словно хоронила часть своей госпожи.

Она выбежала, но вернулась через полчаса, лицо все еще заплаканное, но с тенью решимости. В руках она держала флакон с густой, ароматной массой.

–Госпожа... – она робко протянула его. – Маска... от пушистости. Чтобы... чтобы они лежали ровнее. И... и не так... – она не договорила "вызывающе", но я поняла.

Я позволила ей нанести прохладную массу на мои короткие пряди. Она делала это бережно, почти с благоговением, будто пытаясь хоть как-то смягчить удар, приручить бунт. Пока маска действовала, я подошла к гардеробу.

Третий подарок отца. Тот самый. Я отодвинула другие платья и достала его. Платье из тяжелого, матового черного бархата. Простой крой, высокий воротник, закрывающий ключицы, длинные рукава. Траурное. Совершенное. Я надела его. Ткань была прохладной, тяжелой, как доспехи. Оно поглощало свет, делая меня тенью, силуэтом. Я подошла к зеркалу. Черный бархат. Короткие рыжие волосы. Бледное лицо. Контраст был шокирующим, вызывающим.

Затем я открыла шкатулку. Серебряные серьги-листочки Селены, с камнями цвета моих глаз. Я вдела их в уши, почувствовав легкое, успокаивающее прикосновение металла. "Спасибо, Селена."

На голову – простой черный бархатный ободок, завершающий превращение. Я стояла перед зеркалом. Солдат перед битвой. Тень в трауре.

Внизу послышался звон колокольчика и грохот подъехавшей кареты. Сердце холодно сжалось. Я подошла к окну. Из богатой кареты вышли три фигуры: солидный мужчина, дама в кричаще-ярком желтом платье и... он. Генри Мюллер. Высокий, ухоженный, с самодовольной улыбкой, оглядывающий особняк с видом будущего хозяина. Они что-то оживленно и слащаво обсуждали с вышедшим к ним Вайтмором. Картина "счастливого объединения семей".

Ярость, сдержанная, но неистовая, клокотала внутри. Я стукнула кулаком по стеклу. Оно задрожало тонким звоном. Как же это бесит.

– Госпожа, – голос Мари за дверью был тонким от напряжения. – П-пора. Они в холле.

– Ага, – ответила я, голос ровный, как лезвие. Я расправила плечи под тяжелым черным бархатом, почувствовав холод сережек Селены на мочках ушей, и вышла. Шаг был твердым, уверенным. Я спускалась по лестнице, не как жертва на заклание, а как грозный посланник возмездия.

Каэл стоял в нише у колонны, его взгляд мгновенно нашел меня. Я увидела, как его глаза расширились от шока.Он сжал кулаки.

Отец, улавливая движение Каэла, обернулся. Его взгляд впился в меня – в черное платье, в короткие волосы. Я увидела, как его скулы резко выступили, а глаза сузились до ледяных щелочек. Глубокая, немедленная ярость и... недовольство? "Что, папочка? Не понравился товар? Испортила презентацию? Мне тоже не нравится многое, "подумала я, холодная усмешка тронула мои губы.

Я спустилась в холл. Черная фигура на фоне светлого мрамора. Все взгляды – гостей, отца, Каэла – прикованы ко мне. Я сделала безупречный, ледяной реверанс.

– Здравствуйте, господа.

Да начнется игра .

Отец, скулы все еще напряжены от ярости, насильственно разжал губы в подобие улыбки. Она была холоднее зимнего ветра.

– Дорогие гости, – его голос звучал гладко, дипломатично, но я уловила едва слышное напряжение в нем. – Позвольте представить вам мою дочь. Элизия Вайтмор. – Он произнес мое имя как формальность, ярлык на товаре. Ни капли отцовской теплоты или гордости.

Герта Мюллер – женщина в кричащем желтом платье, которое пыталось компенсировать отсутствие вкуса яркостью, – ахнула, прикрыв рот изумленно-искусственной улыбкой. Ее взгляд сканировал меня с ног до головы, застревая на коротких рыжих волосах и траурном черном бархате. В ее глазах читался неприкрытый вопрос: "Что это за чучело?"

–Ох, милочка! – воскликнула она, голос фальшиво-сладкий. – Какая... необычная внешность! И платьице... эм... сдержанное!

Ее муж, Уил Мюллер, солидный мужчина с лицом бульдога и пронзительными глазами оценщика, кивнул сдержанно. Его взгляд был деловитым, расчетливым, взвешивающим не столько меня, сколько стоимость сделки, которую я олицетворяла.

–Честь познакомиться, леди Элизия, – произнес он ровно, без эмоций.

И затем – он. Генри Мюллер. Высокий, ухоженный, с идеально уложенными каштановыми волосами и самодовольной ухмылкой, не сходившей с губ с момента появления. Его взгляд, наглый, оценивающий, скользнул по мне, как по выставленному на аукцион лоту. В нем не было ужаса матери – лишь любопытство, смешанное с презрением, и... азарт охотника, увидевшего диковинную дичь.

–Очарована, – бросил он небрежно, сделав минимальный, насмешливый полупоклон. Его глаза встретились с моими. Я не отвела взгляда, мой – ледяной, полный немого обещания войны. Его ухмылка дрогнула, сменившись на миг удивлением, но тут же вернулась, еще наглее.

Отец, игнорируя токсичную атмосферу, продолжил представление

–А это, Элизия, – он жестом указал на гостей, – семья Мюллер. Госпожа Герта Мюллер, господин Уил Мюллер, и их сын – господин Генри Мюллер.

– Отец, – я повернулась к нему, голос звонкий, нарочито вежливый, резавший тишину. – Чтож, гости стоят? Давайте присядем. Или в вашем доме разучились принимать гостей с комфортом? – Я уловила, как Герта ахнула от такой дерзости, а Уил нахмурился. Отец взглянул на меня так, будто хотел испепелить на месте, но лишь кивнул, указывая рукой в сторону столовой.

Обед. Длинный стол, сверкающий холодным серебром и хрусталем. Блюда изысканные, ароматные – попытка Вайтмора показать достаток, несмотря на слухи о шахтах. Но атмосфера была тягучей, как смола. Фальшивые улыбки, вымученные светские беседы о погоде, о состоянии дорог, о пустяках. Герта трещала, пытаясь заполнить пустоту, ее желтое платье казалось вопиющим диссонансом на фоне моего черного траура и мрачных стен особняка. Уил отвечал односложно, его взгляд часто скользил в сторону отца, оценивая.

Я сидела прямо, как струна, почти не притрагиваясь к еде. Вилочка в моей руке ощущалась холодным оружием. Я чувствовала жгучий взгляд Генри, постоянно блуждающий по мне – то с насмешкой ,с нездоровым любопытством . Я отвечала ему взглядом-лезвием. Коротким, острым, наполненным таким чистым, немым презрением, что он вздрагивал и на мгновение отводил глаза, прежде чем натужно ухмыльнуться и продолжить разговор с отцом о лошадях или охоте – темах, где он мог блеснуть поверхностными знаниями.

Каэл сидел в тени .Но его взгляд, тяжелый и яростный, был прикован к Генри. Каждый раз, когда тот позволял себе слишком долгий или наглый взгляд в мою сторону, я видела, как пальцы Каэла белеют, сжимая край стола. Он был тигром на привязи, готовым сорваться.

Родители, уловив или сделав вид, что уловили "взаимный интерес" между нами, начали подталкивать ситуацию.

– Ну что, молодые люди, – Герта залилась слащавым смешком, – кажется, вам есть что обсудить без наших стариковских ушей! Вы так... внимательно изучаете друг друга!

Она подмигнула мне так неуклюже, что это было почти оскорбительно. Уил кивнул, разминая салфетку – Совершенно верно. Дайте молодежи пообщаться. Мы с господином Вайтмором пройдем в кабинет, обсудим детали. – В его тоне звучала непререкаемая деловая нота.

Отец встал, его движение было резким, полным скрытого раздражения на весь этот фарс, но он кивнул

–Разумно. Элизия, будь любезна с нашим гостем. – Его взгляд впился в меня, полный немого предупреждения: "Испортишь – пеняй на себя".

Они вышли. Тяжелая дверь кабинета закрылась с глухим, зловещим щелчком. Звук отрезанной надежды. В столовой воцарилась тишина, нарушаемая лишь потрескиванием огня в камине. Мы остались одни. Бунтарка в черном и самодовольный принц, которому ее продали.

Генри откинулся на спинку стула, его поза стала еще более развязной. Он медленно провел языком по губам, его взгляд снова пополз по мне, на этот раз откровенно, нагло, словно я была его собственностью уже сейчас.

– Ну что ж, – он протянул слово, самодовольная ухмылка растянула его губы. – Вот мы и одни. Наконец-то. Должен признать, ты действительно не разочаровала. Рыжий огонь, даже укрощенный... – он кивнул на мою стрижку, – все равно приковывает взгляд. Хоть веснушки портят картину.

Я зыркнула на него

-Не стесняйся, можешь смотреть. Я понимаю, сложно оторваться.

Я не отвела глаз. Не дрогнула. Мой взгляд был гладким и холодным, как лед на поверхности зимнего озера. Я знала его. Знала по городским сплетням, по история из книги , как он смотрел на каждую юбку в радиусе мили. Этот брак для него был просто очередной выгодной сделкой, новым трофеем в коллекцию. А я – новым украшением, которое можно будет демонстрировать на приемах, пока он будет проводить ночи в объятиях женщин и горничных.

– Мой интерес чисто антропологический, – сказала я, и мой голос прозвучал ровно, без единой нотки подобострастия или смущения. – Я изучаю редкий экземпляр. Самца, уверенного, что его брачные ритуалы и дешевый флер дурной репутации могут произвести впечатление на что-то большее, чем провинциальную простушку.

Ухмылка на его лице замерзла, съежилась до кривой, невеселой черты.

– О, колючая. Мне нравится, – он попытался вернуть себе потерянное преимущество, лениво вращая вилку в пальцах. – Это маска? Попытка скрыть смущение? Или неуверенность? Не бойся, я научу тебя расслабляться.

Он сделал паузу, ожидая реакции. Ее не последовало.

– Я не боюсь, – отрезала я. – Мне просто скучно. Ваши приемы предсказуемы, как дешевый роман. Следующей фразой вы, наверное, предложите пройтись по саду, чтобы «освежиться», или начнете рассказывать о своих «подвигах» на скачках, чтобы произвести впечатление. Избавьте себя от усилий. Ваша репутация бежит впереди вас, мистер Мюллер. И она весьма, весьма громкая.

Генри откинулся на стул, и в его глазах впервые мелькнуло не фальшивое веселье, а настоящее раздражение. Он привык к легким победам, к покорным взглядам и смущенному хихиканью. Мое ледяное презрение было для него новым и неприятным опытом.

– Ты судишь меня по сплетням? – его голос потерял сладковатые нотки и стал ниже, с опасной искоркой.

– Я сужу по фактам, – парировала я. – А факт в том, что наш брак – это сделка. Давайте не будем притворяться, что он означает для вас что-то большее, чем очередное приобретение. Вы получите свой приз, доступ к капиталам и землям моего отца. А я получу титул и свободу от родительского дома. Давайте оставим флирт и пустые взгляды для ваших... других знакомых. Они, я уверена, оценят их по достоинству.

Я отпила глоток воды, поставив бокал с тихим, но четким щелчком, ставя точку в монологе.

Его лицо исказила гримаса злобы. Привязь, удерживающая его светские манеры, натянулась до предела. Он понял, что игра не идет по его правилам. И это ему категорически не нравилось.

– Ты будешь вести себя иначе, когда станешь моей женой, – прошипел он, и в его тоне впервые прозвучала неподдельная угроза. – Я научу тебя уважению.

Я встретила его взгляд без тени страха. И в этот момент меня осенило. Слухи – прекрасная вещь. Особенно когда их так усердно распространяют служанки из дома Фармиров.

– Уважение? – я сделала небольшое театральное паузу, наклонив голову. – Интересное понятие. А как насчет уважения к леди Фармир, например? Или вы считаете, что ваши ночные визиты в их поместье, пока старый лорд в отъезде, остаются тайной для всех?

Эффект был мгновенным. Его уверенность разбилась вдребезги, как стекло. Кровь отхлынула от его лица, сменяясь гневным румянцем. Он замер, уставившись на меня с немым шоком, ища слова и не находя их. Эта тайна, которую он так тщательно охранял, была мне известна.

– Я... я не знаю, о чем ты... – попытался он блефовать, но голос его сломался.

– О, я уверена, что знаете, – мягко закончила я, отодвигая стул. Скрип ножек о паркет прозвучал невероятно громко в звенящей тишине. – Но не волнуйтесь, ваш секрет в безопасности со мной. Пока что. Мне же нужно хоть что-то, чтобы скрасить скуку предстоящего замужества. Хотя бы слухи о похождениях моего жениха.

Я поднялась, смотря на него сверху вниз. Он сидел, сжав кулаки на скатерти, униженный и взбешенный.

– А теперь извините. Наше увлекательное знакомство окончено. Уверена, вы найдете, чем заняться в моем отсутствии. Может, поразмышляете о важности...

Не дожидаясь ответа, я развернулась и вышла из столовой, не оборачиваясь. Мои шаги эхом отдавались в пустом холле. Я шла, чувствуя, как его бешеный, ненавидящий взгляд впивается мне в спину. Но это не имело значения. Я выиграла этот раунд.

А из-за тяжелой портьеры, отделявшей буфетную от столовой, доносился приглушенный, яростный звук – Генри Мюллер одним ударом смахнул со стола хрустальный бокал.