Чтобы не видеть солнце

Резкий стук дерева о дерево разносился по осеннему саду. Элизия, в перешитом тренировочном костюме Каэла, сосредоточенно отрабатывала удар за ударом по потрепанному соломенному манекену. Лицо ее было влажным от пота, но в золотых глазах горел упорный огонь.

—Не замахивайся так широко! — командовал Каэл, расхаживая рядом, как тренер на арене. — Быстрее! Рукоять крепче! Представь, что это не чучело, а голова Дэвида.

Элизия фыркнула,но последовала совету, укоротив замах. Удар получился точнее, сильнее.

—Лучше?

—Уже сносно, — усмехнулся Каэл. — Еще сотню раз, и, может, перестанешь быть опасной только для цветочных горшков.

За высоким окном кабинета, в полумраке, застыл Господин Вайтмор. Он наблюдал за сценой в саду, но видел не ее. Видел другой солнечный день, другую рыжую голову, блиставшую на ветру. Видел её. Ариэль.

Они познакомились ещё в детстве. Их родители были старыми друзьями, и семьи часто виделись. Роберт и Ариэль — два сорванца, неразлучные с самого начала. Они вместе лазали по тем же самым деревьям в этом саду, прятались от нянек в оранжерее, их смех звенел под этими же сводами. Детская привязанность с годами незаметно переросла в нечто большее. Первая робкая влюбленность, первая ревность, первое признание, высказанное шепотом у старого дуба на краю поместья. Их родители, видя их чувства, не были против. Напротив, они лишь радовались, что дружба семей перерастет в настоящее родство. И вскоре, едва достигнув совершеннолетия, Роберт и Ариэль поженились. Они были безумно счастливы.

И сейчас, глядя в сад, он видел не Элизию, а тот солнечный день на городской площади, шумной и яркой. Он вел под руку свою Ариэль, уже беременную Каэлом. Она сияла, как само солнце Солариса. Ее рыжие волосы, те самые, что он помнил с детства, рассыпались по плечам, а когда она смеялась, озорно подпрыгивала родинка у нее на подбородке, придавая лицу тот самый неповторимый шарм, который свел его с ума еще в юности.

—Он так толкается! — смеялась Ариэль, прижимая его руку к огромному животу. — Наверное, родится силачом и непоседой, прямо как ты в его годы!

—Ты уверена, что это нормально? — он тревожно сжимал ее руку, свою ту самую, что он держал, ведя ее под венец. — Что он так активен? Голос его был напряжен. —Доктор сказал все прекрасно! — успокаивала она, ее глаза, теплые, как янтарь, смотрели на него с безграничной любовью, той самой, что зародилась в далеком детстве и только крепла с годами. — На этом сроке детки часто так пинаются. Она замолчала,глядя вдаль, на играющих детей. —Надеюсь, он станет опорой для будущих братьев или сестер.

—Так и будет, — твердо пообещал он, сердце переполнено гордостью и предвкушением отцовства. Они хотели много детей, обсуждая это по вечерам, как когда-то в детстве строили планы о приключениях.

Каэл родился шумным, требовательным, мало спал.

—Весь в тебя, хулиган, — ворчал он, но беззлобно, глядя на уставшую, но сияющую от счастья Ариэль у колыбели их первенца.

—Зато не скучно, — улыбалась она, поправляя одеяльце. Малыш Каэл смотрел на них своими уже тогда голубыми глазами, деловито сосал игрушку.

Через три года родился второй сын.Мальчик был вылитый отец те же черты, тот же строгий лоб, только глаза… Светло-золотые, отблеск материнских.

—Как назовем? — спросил он у Ариэль, завороженно глядя на крошечное личико.

—Эдриан? — предложила она слабым голосом, уставшая, но счастливая.

—Ему подходит.

А еще через два года Ариэль снова забеременела.На сей раз — девочкой.

Но радость омрачилась сразу. Такая желанная беременность оказалась мучительной. Ариэль таяла на глазах, сил не хватало даже на короткую прогулку по саду их детства. Бледность не сходила с ее лица, исчезли румянец и та искорка, что всегда в ней жила.

—Дорогая, я так волнуюсь… — он не мог скрыть дрожи в голосе, держа ее исхудавшую руку ту самую, которую не выпускал из своей с тех пор, как им было по семь лет.

—Всё будет хорошо, — шептала она, пытаясь улыбнуться своей прежней, озорной улыбкой. Но в ее глазах читалась тень страха. Худшее случилось в день родов.Крики Ариэль, нечеловеческие от боли. Запах крови, острый и медный, заполонил комнату. Врач и служанки метались, их лица были напряжены до предела. Он держал ее руку, молился всем богам, которых знал, чувствуя, как ее пальцы впиваются в его кожу, оставляя синяки. И вот — пронзительный крик младенца. Комнату озарил звук новой жизни. Но радость длилась мгновение. Врач склонился над Ариэль, лицо его стало каменным. Он даже не взглянул на дочь. Весь мир сузился до неподвижной фигуры на кровати, до бледного лица, лишенного жизни. Он опустился на колени, прижав ее холодную руку к щеке, и рыдания, долгие, безутешные, вырвались наружу. Любовь всей его жизни, его лучший друг, его жена, мать его детей ушла, оставив лишь холод и пустоту.

Девочка росла. Рыжие волосы Ариэль. Ярко-золотые глаза Ариэль. Каждый взгляд на нее был ножом в сердце. Ненависть, черная и всепоглощающая, заполнила пустоту после горя. Он ушел в себя, в депрессию. Комната-склеп. Сыновья, особенно Каэл, пытались достучаться — бесполезно. Детьми занимались слуги. Элизия была слабым, часто болеющим ребенком. Иногда он ловил себя на мысли: хорошо бы она не выжила. Он не мог заставить себя любить ее, не мог смотреть без отвращения. Все внимание — сыновьям. Стараясь игнорить оттенок жёлтых глаз у Эдриана. И они, видя его отношение, переняли его холодность и пренебрежение к сестре.

Вот они сейчас. В саду. Каэл что-то кричит, Элизия отвечает со смехом, толкая его плечом. Они спорят, но это живой, легкий спор, полный скрытой теплоты. Не та мертвая тишина или ледяные взгляды прошлых лет.

Господин Вайтмор отвернулся от окна. В кабинете царила гнетущая тишина, контрастирующая со звуками жизни снаружи. Он понимал. Понимал, что его поведение было эгоистичным. Что дочь не виновата в смерти Ариэль. Разумом — понимал. Но сколько лет ненависти, сколько лет вины, возложенной на хрупкие плечи ребенка? Этот груз не исчезал по щелчку. Он врос в душу, стал частью его. Видеть ее каждый день, эту живую, дышащую напоминание о его погибшей любви... Это было невыносимо. Но он звал её каждый день в свой кабинет, как чертов мазохист.

Он подошел к столу, взял в руки серебряную рамку. На пожелтевшей фотографии смеялась Ариэль. Родинка на подбородке, глаза-янтарь. Его пальцы сжали рамку.

Решение созрело давно. Оно было холодным, четким, как удар клинка. Элизия должна уйти. Он все продумал. Помолвка. Брак. Любой достойный дом — лишь бы подальше от его глаз. Скоро она покинет этот особняк. Скоро он перестанет видеть этот рыжий цвет, эти золотые глаза, которые так похожи на глаза Ариэль, но принадлежат тому, кто отнял ее у него. Он больше не будет жить с этим постоянным укором, с этим живым воплощением своей потери.

Он поставил рамку на место, резким движением задернул тяжелую портьеру, окончательно отрезав сад и смех детей от своего мрачного мира. В кабинете снова воцарилась полная, гнетущая тишина. На столе лежало посмотреть от семьи Мюллер. Решение было принято. Оставалось лишь привести его в исполнение.