Вера

Я, несколько раз удивлённо моргнула, чтобы удостовериться, что происходящее — не плод воспалённой гормонами фантазии.

Но ошеломление читалось и на лицах остальных присутствующих.

Умение Дэна эффектно появиться в который раз заставило моё сердце биться чаще.

— Надеюсь, я не опоздал? — деловито осведомился Лазарев, встретившись взглядом с изумлённым судьёй.

Но в следующий момент Кислицын преодолев замешательство, усмехнулся:

— Опоздал, конечно, Денис. На месяц. Надеюсь, ты готов к тому, что мы будем теперь ежедневно только твои дела рассматривать?

Судья демонстративно закатил глаза, но по улыбке и фамильярному обращению непохоже было, чтобы он злился.

О том, что Лазарев был в больнице, без слов говорила его левая рука, висящая на перевязи поверх тёмно-коричневой жилетки костюма-тройки, а накинутый на плечи пиджак в тон не позволял диагностировать на его теле ещё какие-нибудь повреждения.

— Отлично, — отозвался Дэн, остановившись у одного из столов, выставленных в ряд возле моей клетки. — Только пока вы не возобновили аудиопротокол, мне нужно переговорить с подзащитной. Дайте нам пару минут.

Он не спрашивал — ставил в известность. Непривычно бледный и измученный вид Лазарева был обманчив: он продолжал считать себя хозяином положения, где бы ни находился.

— Ладно, но не больше: мы и так задержались, — сдался без боя Кислицын и вышел в совещательную комнату, при ходьбе махнув чёрной мантией, словно Зорро плащом.

Остальные присутствующие тоже покинули зал заседаний, чтобы дать нам возможность поговорить «наедине и конфиденциально», как предусматривал закон.

Я замерла напротив Дэна; он сделал в сторону клетки ещё один шаг. В тишине огромного помещения, в котором мы остались вдвоём, казалось, стук моего сердца отражается гулким эхом от высоких потолков и деревянных стенных панелей.

— Знала, что ты придёшь, — выдохнула я.

Мы стояли так близко друг к другу, почти касаясь железных прутьев с обеих сторон, что я чувствовала его дыхание на своей коже, плавилась под взглядом глаз цвета грозового неба и ощущала, как ароматы его парфюма и лосьона для бритья окутывают меня, заполняя лёгкие.

— Знала? Тогда почему такая бледная? — улыбнулся Дэн, осторожно касаясь моих пальцев, что всё ещё сжимали решётку.

— Не бледнее тебя, — фыркнула я и призналась: — Дэн, я себе места не находила от беспокойства.

— Знаю, я тоже переживал за тебя. И очень соскучился.

Мне хотелось расплакаться, но я знала, что нельзя. Не удержавшись, дотянулась рукой до его волос, скользнула по лицу, и Дэн сам потёрся щекой о мою ладонь.

— У нас мало времени, Клубничка. Вечером приеду к тебе и всё расскажу, а пока запомни: ты не даёшь никаких показаний до окончания исследования доказательств. Скворцов передал тебе копии документов по делу о похищении?

— Ты и об этом знал?!— возмутилась я. — Не мог передать через него, что с тобой всё в порядке и что ты придёшь?

Дэн с улыбкой поймал мою руку у своего лица и сжал пальцы в сильной тёплой ладони.

— Чтобы ты ещё больше переживала? К тому же я сам не был уверен, что успею и не хотел зря обнадёживать. Не волнуйся, теперь я здесь и всё будет хорошо.

Убежденность, сквозившая в его голосе, не позволяла мне сомневаться. Я передала Лазареву копии документов, а он, напоследок коснувшись губами моих пальцев, отпустил руку и я, сделав пару шагов назад, села на деревянную скамейку.

Судебное заседание возобновилось, но теперь я чувствовала себя не участником, а зрителем, наблюдая за мастерством Дэна.

С тех пор как получила адвокатский статус и перестала быть его помощником, я была лишена этой возможности. А теперь в который раз убеждалась, что для него это не работа, а призвание. Не столько адвокатская деятельность, сколько виртуозное решение чужих проблем.

— Нет, я настаиваю на явке Соколова и Резникова, — безапелляционно отозвался Лазарев на предложение рассмотреть дело в отсутствии потерпевших. — К тому же, они очень кстати сейчас находятся в ИВС и обеспечить их явку на завтрашнее судебное заседание не составит труда.

Так я совершенно случайно узнала, что оба моих обидчика теперь на равных условиях со мной и, несмотря на ожоги, тоже содержатся под стражей в том самом изоляторе, где и я.

Соколова и Беззубого-Резникова на судебном заседании не было, поэтому в остальном оно получилось коротким: прокурор огласил обвинение, а суд — установил порядок исследования доказательств.

— На завтрашнее заседание планируйте целый день, — поджал губы Кислицын. — Если успеем рассмотреть — к вечеру выйдем на приговор.

— Хорошо, — кивнул Лазарев, и добавил уже мне, когда приставы собирались вывести меня из зала: — Ева Сергеевна, я заеду вечером.

В этот раз кивнула я, а уходя увидела, что Дэн направился к судье, и что-то негромко ему сказал.

Появление Лазарева изменило ситуацию, словно по волшебству. Теперь я снова верила в то, что всё будет хорошо. Это, пожалуй, было главным качеством, делающим из Дэна великолепного адвоката — того, к кому шли с любыми проблемами. Люди знали, что он сделает всё, что в его силах, чтобы их решить. А когда решал — приходили с новыми.

Сама я таким качеством не обладала и была, скорее усидчивым теоретиком и бюрократом, который любит и умеет возиться с документами, а это совершенно разные вещи.

— Он ведь справится, правда? — спросила я в тишине одиночной камеры, привычно положив руку на живот.

Тянущее ощущение доставляло дискомфорт ещё час после того, как я вернулась из суда, но теперь прошло без следа. Осталась лишь смесь из беспокойства и любопытства. Я ждала, когда придёт Лазарев, но время текло невыразимо медленно, тянулось тонкими, как древесная смола, ниточками.

И, свернувшись калачиком на неудобной кровати, я уснула без сновидений, не обращая внимания ни на шум, ни на сырость, ни на затхлый воздух. Видимо правду говорят, что человек одинаково быстро привыкает ко всему — и к плохому, и к хорошему.

— Ясенева, на выход, — раздалось одновременно с лязгом металлической двери, и я резко открыла глаза, силясь понять, сколько времени прошло.

Я поднялась, пытаясь согнать сонное оцепенение и заторопилась к выходу, осознавая, кто ждёт меня в следственной комнате.

Он действительно ждал и встретил внимательным взглядом.

Усевшись на стул напротив Лазарева, я, не удержавшись, зевнула.

— Разбудил? — извиняющимся тоном спросил Дэн. — Извини, Клубничка, только освободился.

Я ужаснулась, представив себе, сколько наших общих дел свалилось на него по возвращении из вынужденного «отпуска» длиною в месяц, но ответила с показной небрежностью:

— Ничего. По закону подлости время в ожидании течёт медленнее. А когда спишь, вроде как ломаешь систему.

— А я не мог здесь спать. Поэтому, наверное, оно и тянулось вечность. — Я тоже первое время не могла, — пожала плечами я, — а потом, кажется, привыкла.

Он нахмурился — видимо, подумал о том, что хоть мы и оба побывали в местном ИВС, сроки нашего содержания под стражей несопоставимо разные.

Заметив, что радужка его глаз из стальной стала тёмно-свинцовой, а во взгляде снова промелькнула вина, я быстро перевела тему разговора:

— Может, расскажешь, как умудрился схватить пулю? Уверена, это очень увлекательная история.

Дэн усмехнулся одними уголками чётко очерченных губ:

— Более чем, но не думаю, что тебе стоит знать подробности. Скажу только: пуля была предназначена не столько мне, сколько твоему Ковбою-похитителю. Земсков, поняв что ему грозит, попытался избавиться от него. Но благодаря тому, что одну из пуль поймал я, у нас теперь есть ещё один свидетель защиты.

Вот же! Рубрика «Удивительное рядом». Я знала, что Дэн умеет быть убедительным, но, чтобы переманить Ковбоя на другую сторону баррикад?

Хотя, если подельникам Земскова светит серьёзное наказание, то они наперегонки побегут, чтобы первыми заключить досудебку.

Я полюбопытствовала, чтобы утвердиться в собственных подозрениях:

— А что грозит Земскову?

— На нём висят организация преступного сообщества и целый перечень преступлений на пол-листа, в том числе несколько убийств. В саду возле дома на Лазурной провели эксгумацию и обнаружили останки четырнадцати человек. Его группировка несколько лет использовала этот дом в качестве своеобразной перевалочной базы — может и к лучшему, что ты его сожгла, — глухо ответил Дэн, закусив край нижней губы.

В такое количество легко верилось, если вспомнить разговоры похитителей.

— Он до сих пор снится мне в кошмарах… — призналась я, отведя взгляд. — Будто я горю в нём вместе с Соколовым и Резниковым, запертыми за решёткой, задыхаюсь в дыму и чувствую жар от огня.

— Мне тоже, — пробормотал Лазарев тихо. — Только мне снится пустая глубокая яма в саду, которую они успели выкопать для своей следующей жертвы.

Я сглотнула и нервно дёрнула плечами, без труда сведя дебет с кредитом. Именно я должна была остаться в холодной рыхлой земле у дома, став пятнадцатой по счёту на этом импровизированном кладбище. Лазарев никогда не нашёл бы меня… и не узнал о ребёнке.

Решив, что говорить ему об этом сейчас, явно неуместно, я перевела тему:

— Ты сказал, про свидетеля «ещё один». Их много?

— Не очень, но достаточно, чтобы попробовать отстоять в суде нашу позицию.

— Расскажешь подробности?

— Зачем? — пожал плечами Лазарев. — Вспомни, как ты любила наблюдать за судебными процессами со стороны. Представь, что происходящее тебя не касается и наслаждайся.

— Не могу… Из клетки не лучший вид, — попробовала пошутить я, но тут же мой голос дрогнул, а из горла вырвался сдавленный всхлип. — Иногда мне кажется, что я… что я никогда отсюда не выберусь…

Дэн глубоко и шумно вздохнул. Потом медленно встал и подошёл к клетке со стороны двери, прижавшись к ней широкой грудью так же, как в тот день, когда я впервые оказалась здесь. Я тоже подошла ближе, чтобы позволить ему через прутья с силой притянуть меня здоровой рукой.

— Знаю, тебе плохо, Клубничка, — успокаивающе прошептал он, щекоча подбородком мою макушку. — Знаю, что страшно. Знаю, что устала. Потерпи ещё совсем немного, пожалуйста.

Я подняла голову, встречаясь с ним взглядом, ловя горячее дыхание, видя, как ещё сильнее темнеет радужка его глаз.

— Я понимаю, после того, как я столько раз подвёл тебя, это сложно, но доверься мне сейчас, ладно? — продолжил он.

— Ты ни разу меня не подводил, — качнула головой я, опустив взгляд: понимала, что вряд ли смогу его переубедить.

— Если бы не мои проблемы и моё прошлое, ты никогда бы здесь не оказалась… — ответил он устало, и я поняла, что это лишь часть того, что мучает его. — А оказавшись, должна была покинуть это место на следующий день. Однако ты здесь до сих пор. По моей вине.

— Не по твоей! — искренне возмутилась я. — Исключительно по своей собственной! Или Земскова и иже с ним. И ты всегда говорил, что вместо того, чтобы думать о том, кто виноват, лучше думать о том, что делать.

— Я и так думаю только об этом. Всё будет хорошо, верь мне.

Я кивнула и он притянул меня к себе ещё ближе, будто не было между нами холодных металлических прутьев, не было разлуки и почти осязаемой вины, не было тайн, разделяющих нас стеной, высотой с Великую Китайскую.

Чувствуя, как его ладонь блуждает по спине с почти грубой настойчивостью, я снова подняла голову, встречаясь с ним взглядом. В серых глазах, кажущихся темнее обычного, читался невыразимый словами контраст сожаления и желания.

Я поняла, что ощущаю то же самое. Хочу привычно плавиться от его прикосновений и захлёбываться пряно-травяным ароматом, — моим личным наркотиком, — ощущать тепло его губ на своих губах.

Поэтому я сама потянулась за поцелуем, но из-за разделявшей нас преграды вышло лишь лёгкое касание. Тяжёлый рваный выдох Дэна без слов сказал о взаимности наших чувств, а когда его ладонь зарылась в волосы, расплетая неаккуратную косу, в которую я их собрала, я неуверенно прошептала:

— Дэн, тут камеры вообще-то.

— Вряд ли мы с тобой интереснее нового сериала про малолетних бандитов, который смотрят на планшете дежурный и его помощница, — с усмешкой ответил он, пока его пальцы приятно щекотали кожу на затылке, вызывая ощущение эйфории.

Я уже успела забыть, каково это… Прикрыла веки, чувствуя, как разливается вокруг меня невесомость, тёмная и гулкая, и лишь рука Дэна, словно страховочный трос скафандра, удерживала от того, чтобы раствориться в ней без следа.

Я не сопротивлялась, позволив этим ощущениям взять верх над здравым смыслом, однако в Лазареве здравого смысла оказалось больше, потому что через несколько мгновений он нехотя отстранился:

— С удовольствием остался бы с тобой подольше, но мне нужно готовиться к завтрашнему судебному заседанию. Кислицын надеется рассмотреть дело за один день и к вечеру выйти на приговор.

Зная, как Дэн не любит работать с документами, я много отдала бы за то, чтобы иметь возможность помочь ему — например, как раньше напечатать надиктованный им заранее текст прений или ходатайств. Теперь этим, наверное, занимается вертихвостка Лидия? При мысли о ней в груди укололо болезненной ревностью.

— Он сказал тебе своё мнение по делу? — спросила я, чтобы отвлечься от неприятных мыслей. — Ты ведь за этим к нему подходил?

— Ничего от тебя не скроешь. Он настроен скептически — намерен учесть смягчающие обстоятельства и впаять тебе лет пять, но сказал, что выслушает мою позицию. Уже что-то.

Пожалуй, что так. Если Дэн видел в этом повод для надежды на лучшее, я предпочла ему верить.

Шагнув назад, Лазарев нежно скользнул пальцами по моей щеке, уверенно повторив:

— Всё будет хорошо, Клубничка. Доброй ночи.

— И тебе, — выдохнула я, с сожалением глядя ему вслед.

Когда меня в наручниках вывели из следственной комнаты, я столкнулась в коридоре с ещё одним узником ИВС, не сразу его узнав.

Половина лица Соколова оказалась обожжена огнём. Злополучным огнём, искру которому дала я — в доме на Лазурной. Кожа на лице стала пунцовой и бугристой, словно лунные кратеры. В этой же части отсутствовали волосы, ставшие на другой половине тёмным коротким ёжиком. Он зло сощурился, перехватив мой заинтересованный взгляд, а искривившиеся в оскале ненависти губы зашевелились. Слов я не разобрала. Да и не стремилась разобрать: Матвей не скажет мне ничего хорошего.

Я отвернулась, поймав себя на том, что совершенно не ощущаю перед ним чувства вины. Мотя получил что хотел. Будь то карма, или мой умысел, подверженный состоянию аффекта, он получил по заслугам. За то, что пришлось пережить мне и Дэну. И за то, чего не пережили те четырнадцать человек, которых нашли в саду злополучного дома на Лазурной.

Вернувшись в камеру, я не могла уснуть — размышляла, правильно ли поступила, не сказав Дэну о ребёнке. Но это ведь только усилило бы его чувство ответственности за происходящее, которое и без того грозило поглотить Лазарева с головой без возможности выбраться, разве нет?

К тому же, меня грыз червячок сомнений по поводу наших отношений, но я старательно отгоняла от себя неприятные мысли, надеясь, что в будущем, каким бы оно ни было, всё как-нибудь разрешится.

Рядом с Дэном было спокойно и хорошо, но, когда он ушёл, тревога вновь заняла привычное место, улёгшись тяжёлым камнем на грудь, как когда-то Контра ложилась на меня и мурлыкала, а я не в силах была её согнать, хотя от её тяжёлой мохнатой тушки становилось трудно дышать.

Завтрашнее заседание решит мою судьбу на ближайшие годы. Я либо поеду отбывать наказание в виде лишения свободы, либо наконец-то вернусь домой. Пан или пропал.

Будущее страшило, но ещё больше раздражала неопределённость: хотелось поскорее узнать, что ждёт впереди. Всё моё самообладание держалось лишь на вере в Лазарева. Он несмотря на приступы самобичевания, ещё ни разу не подвёл, сколько бы раз ему ни приходилось вытаскивать меня из проблем, в которые я влипала с завидным упорством.

Этой ночью я почему-то совсем не могла уснуть. Закрывая глаза, видела перед собой описанную Дэном яму, которую похитители успели для меня вырыть. Кажется, я стала слишком впечатлительной и теперь к огромному перечню кошмаров добавился ещё один, новый. Поэтому морозным утром, когда автозак увозил меня в суд, я вынуждена была зевать, уткнувшись в собственное плечо, ибо прикрывать рот скованными руками оказалось затруднительно. Зевала и сидя в клетке, когда Кислицын продолжил рассматривать дело.

Дэн в отличие от меня собранный и уверенный, ходатайствовал о допросе сначала Резникова, потом Соколова. По очереди они занимали места во второй клетке, поскольку, хоть и были потерпевшими, тоже содержались под стражей. Обо выглядели жалко, и если допрос, устроенный прокурором, они худо-бедно выдержали, то на грамотно поставленных вопросах Лазарева версия о моём умышленном появлении в доме на Лазурной дала сбой, посыпавшись, словно карточный домик.

— Я не стану ему отвечать! — вспылил, наконец, Матвей, стукнув кулаком по решётке.

Но Дэн лишь усмехнулся в ответ:

— Не выйдет, Соколов, в деле Ясеневой вы — потерпевший, так что за отказ от дачи показаний вас ждёт уголовная ответственность.

Похожий на вредного дядю Вернона, усатый Костенко, представляющий интересы обоих потерпевших, попытался вступиться за подзащитных:

— Он может воспользоваться статьёй пятьдесят первой Конституции!

Улыбка Дэна стала ещё шире:

— Использовать право не свидетельствовать против себя, чем косвенно подтвердить свою вину во всём, что вменяют ему по другим делам? Всегда пожалуйста.

Смотреть за их противостоянием было занимательно, но я перевела взгляд на судью и так и не сумела понять его отношения к происходящему. Кому он верил? Мне или этим якобы потерпевшим, которые вот-вот превратятся в подозреваемых?

Настала очередь и для допроса свидетелей. Первым вызвали Ковбоя, фамилия и имя которого, тут же выветрились из моей головы несмотря на то, что были озвучены несколько раз.

Заключив досудебное соглашение о сотрудничестве, он подробно рассказывал, как и для чего Земсков организовал похищение, а также поведал, какое будущее ждало бы меня в итоге, назвал всех причастных и подтвердил отсутствие у меня плана мести, выдуманного Соколовым.

— Вам известно, кто именно и с какой целью поджёг дом? — спросил у него прокурор.

— Не знаю. Возможно, Земсков, когда понял, что у него ничего не получилось. Вдруг он хотел избавиться от пацанов так же, как и от меня?

— Протестую, домыслы, ваша честь! — тут же подал голос Костенко, вскочив с места.

— Крыса ты, Серега! — выкрикнул из своей клетки Резников. — Мусорам продался!

В ответ Ковбой лишь хмыкнул, не пожелав озвучивать собственных соображений на этот счёт. Он сдавал всех и спасал себя, посчитав инстинкт самосохранения лучшим стимулом, чем все воспеваемые в блатных песнях преступные идеалы.

Судья стукнул ладонью по столу, сурово добавив:

— Резников, после следующего замечания я удалю вас из зала заседания.

Тот замолчал, и процесс продолжился вызовом для допроса того самого Лёхи, которого я постоянном видела в собственных кошмарах. Он был их частью: огонь отбрасывал на его вытянутое лицо жутковатые тени, а в его испуганных глазах отражался мой сумасшедший взгляд.

Яркие лампы в зале заседаний развеяли наваждение. Врачом, на которого похитители возложили ответственную миссию по отрезанию моих пальцев, оказался молоденький парнишка — студент медицинского вуза, проходивший практику в хирургическом отделении местной больницы.

Он подтвердил, что осматривал меня сразу после похищения, пока была без сознания. Подтвердил, кто и для чего меня похитил. Рассказал, что видел меня на выходе из горящего дома на Лазурной и что я сказала ему лишь одно слово: «Уходи».

Следом допросили пожарных, дежуривших в ту роковую ночь. Они сообщили, что в службу спасения действительно позвонила девушка и сообщила, что в горящем доме остались люди, поэтому, если бы не этот звонок и их своевременное прибытие, Соколова и Резникова вряд ли удалось бы спасти. Они же и обосновали заключение экспертизы, не дающей однозначного ответа на вопрос, что именно послужило причиной пожара.

Слушая показания свидетелей, я заворожённо разглядывала мелкие пылинки, кружащие в одиноком солнечном луче, который чудом прорвался сквозь тяжёлые серые тучи. Пока я находилась за решёткой, тёплая осень успела превратиться в начало морозной зимы.

— Подсудимая, вам так скучно с нами? — не скрывая сарказма полюбопытствовал Кислицын, когда я, действительно, чуть было не задремала на стадии исследования доказательств.

— Прошу прощения, ваша честь, — не стала спорить я и зевнула.

Дэн обеспокоено обернулся, а я выдавила в ответ усталую улыбку. Бессонная ночь давала о себе знать.

По Лазареву же понять, что он тоже, скорее всего, не спал, не получалось. Во всяком случае, это никак не влияло на его концентрацию и эффективность работы.

Закончив с оглашением характеризующего материала, Кислицын поднял взгляд на меня и произнёс:

— Ну что, Ева Сергеевна, теперь вы готовы дать показания?

Поскольку это было последней возможностью рассказать собственную версию произошедшего, я кивнула и позволила Дэну приступить к допросу.

Никогда не любила экспромты. И, пожалуй, вместо того, чтобы разговаривать вчера обо всём подряд, нам стоило подготовиться — обсудить вопросы и нужные ответы на них.

Однако я успела забыть, что в экспромтах Лазарев хорош как никто другой. Он задавал вопросы в таком порядке, что я без лишних слов понимала, к чему он клонит, и могла уверенно ответить на каждый из них.

— Что вы можете сказать о моменте, когда покинули дом, в котором держали вас похитители? — спросил он, когда допрос был почти завершён.

— Этого момента я не помню, — уверенно ответила я. — Наличие частичной амнезии в результате посттравматического стрессового расстройства зафиксировано в заключении психолого-психиатрической экспертизы.

— Помните ли вы, был ли в доме пожар, когда вы его покидали?

— Не помню. На моменте, когда меня насильно заставили выпить абсент, воспоминания обрываются.

— У меня всё, ваша честь, — Дэн перевёл взгляд на задумчивого Кислицына, а тот, шумно захлопнув второй том уголовного дела, произнёс:

— Тогда сделаем перерыв, а в шестнадцать часов встретимся снова, завершим судебное следствие и перейдём к прениям сторон.

Часы в этот момент показывали четырнадцать.

— Мы успеем поговорить? — шепнула я Дэну, чья широкая спина возвышалась передо мной, отгораживая от враждебного окружающего мира.

— Мне нужно в полицию на допрос, поговорим позже, — напряжённо ответил он и умчался.

А я осталась, понимая, что возможно к вечеру, наконец, получу ту определённость, которую так хотела. Но вот уверенности в том, что решение Кислицына мне понравится, не было абсолютно никакой.