Забвение

Несколько часов спустя.

Очнулась я в сверкающем чистотой подъезде Лазаревского дома. Грязные босые ноги оставили следы на сером керамограните. Пошатываясь, я смотрела за тем, как сонная вахтёрша Ирина выбегает ко мне, отбросив в сторону сканворд:

— Евочка, может скорую вызвать?

Карандаш, которым она до этого вписывала буквы в пустые квадратики, оглушительно громко, как мне тогда показалось, свалился на пол. И с глаз окончательно спала мутная пелена.

— Не надо скорой, — пробормотала я.

Голос отчего-то был охрипшим. Я не имела ни малейшего представления о том, как и почему вообще здесь оказалась. Сильно хотелось пить. Каждая мышца в теле ныла, я с трудом стояла на ногах. Верхние пуговицы испачканной блузки были оторваны, оставив после себя дырки с нитками, как и половина правого рукава. Цвет юбки, ещё позавчера светло-бежевой, трудно поддавался определению.

— Точно? — переспросила она, ни на секунду не прекращая качать головой. — Тогда ключи возьми, Денис оставил. Сказал отдать тебе, когда ты вернёшься.

Когда. Лазарев верил, что я вернусь. А я не верила. И до сих пор не понимаю, как мне это удалось.

— Точно, — эхом повторила я. — Давайте ключи.

Вахтёрша торопливо вернулась к столу и, со звоном покопавшись в верхнем ящике, выудила знакомую связку, которую я сама передала ей только позавчера утром. Казалось, с того момента целая вечность прошла.

Ключи приятной прохладой легли в мою исцарапанную и грязную ладонь. Кивнув в знак благодарности, я поднялась наверх по ступенькам, с трудом переставляя ноги.

Открыла входную дверь квартиры, которую открывала до этого сотни раз за прошедший год — без преувеличения самый счастливый в моей жизни.

Внутри оказалось тихо, темно и пусто. На зажжённый в прихожей свет из гостиной выглянула сонная кошачья морда. Заметив меня, Контра подошла поближе, с интересом понюхала пальцы моей ноги, чихнула, тряхнув белесыми усами, и убежала обратно, дёргая пушистым хвостом.

— Знаю, — согласилась я. — Мне тоже не нравится.

В носу, во рту и вообще где-то глубоко-глубоко в самых лёгких засел въедливый запах гари, пропитавший, кажется, меня с ног до головы.

Я прошагала в ванную, оставляя на ламинате тёмные следы, скинула грязную одежду на пол и вошла в душевую кабину, встав под струю ещё не успевшей согреться воды — настолько хотелось смыть с себя следы пребывания в доме, который я каким-то непонятным образом сумела покинуть.

Собственная память почему-то не давала ответов, предпочтя утаить их в тёмной глубине сознания, как и воспоминания о том, каким образом я добралась до дома Лазарева.

Вскоре вода стала теплее, но это ничуть не помогло расслабить напряжённые мышцы. Я подставила под тугие струи голову — волосы тут же облепили тёмной паутиной шею и плечи. Жёсткой мочалкой тёрла и без того исцарапанную и саднящую кожу, желая стереть отпечатки чужих пальцев — несмываемые следы-синяки. Втянула воду носом и ртом, чтобы оттуда, наконец, вымылся удушливый аромат гари. Выплюнула, закашлявшись. Едкий запах, кажется, вместе с травяным привкусом абсента впечатался прямо в мозг, не желая оттуда выветриваться.

Состояния алкогольного опьянения я не чувствовала, координация была нормальной, а сознание казалось донельзя ясным, хоть в нём и отсутствовали воспоминаний о последней паре часов.

За шумом воды я не услышала щелчка дверного замка и тихих шагов, а резко открыла глаза лишь тогда, когда Денис оказался в ванной. В тёмно-синем деловом костюме, белой рубашке с парой расстёгнутых верхних пуговиц у воротника и отсутствующим галстуком, он стоял напротив, глядя на меня внимательно и обеспокоено. Я видела, что он подмечает каждый синяк, порез и царапину. И эта вынужденная ревизия моих повреждений приносит ему гораздо больше боли, чем я могла предположить.

«Нет. Вряд ли он смог бы быть бесстрастным и сдержанным на моем опознании», — подумала я, и почему-то эта дурацкая мысль даже польстила.

Чтобы прекратить моральные терзания Дэна, я хотела выйти из душа к нему, но он шагнул в душевую первым, прижав меня к груди с такой силой, словно намеревался сломать.

И только привычный аромат крепкого кофе, смешанного с его парфюмом, наконец вытеснил гарь из лёгких, и я позволила себе прикрыть глаза, обнять Дэна за шею и утонуть в его объятьях.

Словно напряжённая пружина, которая все это время дрожала внутри, вдруг распрямилась, слезы покатились по щекам из-под закрытых век, а через мгновение я уже плакала навзрыд, чувствуя, как он осторожно гладит меня по спине и мокрым волосам.

— Я здесь, — долетал до меня его шёпот. — Я с тобой, Клубничка. И я люблю тебя, что бы ни случилось.

Я молчала, не в силах выговорить ни слова и не понимая, что вообще говорить. Я растворялась в тепле воды и нежности его рук — в ощущении, что страшное позади и теперь у нас точно всё будет хорошо, гладко, правильно. А о том, что произошло, следует забыть. Хотя моя память уже стёрла, кажется, несколько неприятных воспоминаний.

Неизвестно, сколько мы простояли вот так, вдвоём, в душе. Я успела выплакать все слезы и немного успокоиться, а одежда Лазарева – вымокнуть до последней нитки. Теперь дыхание прерывалось и дрожало, вырываясь неконтролируемыми всхлипами, но плакать больше не хотелось.

Дэн скинул с себя мокрый костюм на полу душевой. Завернув меня в большое мягкое полотенце, унёс в спальню и уложил в прохладную чистую постель, где ревизия моих физических повреждений была начата им с начала.

Его губы с нежностью коснулись каждого из моих синяков, поцеловали непонятно откуда взявшуюся царапину на шее, обожгли горячим дыханием ссадины на запястьях. На смену апатии пришло привычное ощущение тепла и безопасности.

— Хватит, — с улыбкой потянула я его за плечи, чтобы лёг рядом.

И он послушно лёг, но нахмурился:

— Тебе больно? Или неприятно?

Я легко провела губами по заросшему светлой щетиной подбородку и выдохнула тихо:

— Приятно, даже очень, просто вижу, что за каждую царапину ты винишь себя, а я бы этого не хотела.

Лазарев приподнялся на локте, пристально глядя в глаза своими грозовыми омутами, заставляя на мгновение забыть о сути нашего разговора. Я надеялась, что он спросит, чего бы я хотела, и беседа свернёт в то русло, которое мне нравилось гораздо больше. Но вместо этого Дэн серьёзно спросил:

— А кого мне ещё винить?

— Земскова, — ответила я, не раздумывая ни секунды. И неожиданно спросила: — Это правда, что это ты сломал ему ногу?

Казалось, нахмуриться ещё больше было нельзя, но Дэн сумел.

— Правда. А надо было — шею, чтобы этого всего не произошло.

Бросив взгляд на тумбочку, я увидела на ней мои разбитые часы, записку с обещанием вернуться и распечатанное фото с благотворительного вечера, на котором я в красивом вечернем платье позировала фотографам у Дома культуры. Лазарев переживал за меня. И несмотря на то, что я теперь была рядом, это беспокойство никак не могло его покинуть.

Я прильнула к нему, чтобы хоть немного успокоить, провела пальцами по гладкой коже на его груди. Дэн резко выдохнул и приобнял меня одной рукой, прижимая ближе.

— Я жива, относительно здорова и со мной всё в порядке. А сядь ты в тюрьму за убийство Земскова, мы бы с тобой не встретились.

— Ничего с тобой не в порядке, и с утра мы поедем в травмпункт фиксировать телесные повреждения, — строго произнёс Лазарев тоном, не допускающим возражений.

Я глянула на светящееся табло электронных часов, показывающее час ночи. Спать не хотелось.

— Я не поеду, Дэн, — ответила я тоном, не терпящим возражений. — У меня есть опыт в подобных делах, и мне совсем не хочется быть потерпевшей: таскаться по экспертизам и судам. Просто хочу жить спокойно, забыть всё это как страшный сон и не вспоминать никогда.

Я думала, Лазарев начнёт настаивать — напомнит, что всегда следит, чтобы каждый из его клиентов соблюдал правило об обязательной фиксации любых телесных повреждений, которые потом смогут помочь ему повернуть любое дело в свою пользу. Скажет, что Земскова и остальных нужно привлечь к уголовной ответственности, наказать за содеянное. Но Дэн с тяжёлым вздохом неожиданно согласился:

— Хорошо, Клубничка, как скажешь.

В благодарность за уступку, я тепло улыбнулась и снова тронула губами его колючий подбородок.

— Откуда ты знал, что я вернусь? — спросила я, вспомнив слова вахтёрши.

— Не знал, — произнёс Дэн задумчиво. – Но ты обещала, поэтому я надеялся. А ещё не прекращал искать тебя ни на секунду, знаешь? Но нашёл этот дом только тогда, когда тебя там уже не было.

Я удивлённо взглянула в его лицо, показавшееся отрешённым и задумчивым. Кажется, моё присутствие рядом хоть и не сразу, но всё же позволило Лазареву расслабиться. Его грудь мерно вздымалась под моей ладонью. Пальцы с нежностью провели по кельтским узорам татуировки.

— Ты нашёл этот дом, — повторила я эхом, будто не веря, потому что, пока была в руках похитителей, мне казалось, что отыскать меня — непосильная задача.

— Нашёл, — подтвердил он. — Это было несложно, но долго и муторно. Я знал, что они тебя не отпустят, и задействовал свои связи, чтобы запросить биллинг телефона Соколова, с которым постоянно связывался Земсков. И я прибыл туда через пятнадцать минут после пожарных, когда второй этаж дома уже успел обрушиться от огня.

Пожарных? Огня? Вот откуда этот въедливый запах гари, который сам собой снова возник в голове, как только Лазарев упомянул о пожаре. О пожаре, не оставившим в памяти никакого следа.

— Я не помню пожара, Дэн, — призналась я с тревогой в голосе. — Вообще ничего не помню до того момента, как оказалась в подъезде твоего дома. Вот я была там, а вот я здесь. А между этими двумя событиями будто тёмное пятно.

— Может и к лучшему, что не помнишь, Клубничка, — со вздохом ответил Лазарев. — Вряд ли на месте этого пятна было что-то хорошее. То, что достали пожарные из-за решёток дома, было зрелищем не для слабонервных. Какое-то время я считал, что ты тоже там… И об этих мгновениях я предпочёл бы забыть, честно говоря.

Сказанное Лазаревым в какой-то мере объясняет его тревогу, но ничуть не помогает понять, что произошло.

— А кто там был? И что с ними стало?

— Соколов и ещё один прихвостень Олега. Сейчас оба в реанимации Краевого ожогового центра.

Вот почему Дэн спокойно лежал рядом со мной, а не бежал сворачивать шеи моим похитителям. Но масса иных вопросов продолжала пчелиным роем жужжать в голове, и я положила голову ему на плечо, почему-то смущаясь смотреть в глаза.

— А кто вызвал пожарных?

— Ты.

— Я? — удивил он меня.

Где я вообще взяла телефон? Почему не позвонила Лазареву? Это же гораздо логичнее.

Дэн кивнул, отчего его плечо дернулось под моей щекой, и повторил:

— Ты. Позвонила в службу спасения, а потом, судя по записи камер видеонаблюдения на пропускном пункте коттеджного посёлка, вышла.

Этого я тоже не помнила, поэтому сообщённые Дэном сведения вызвали внутри лишь замешательство.

— Такое чувство, будто я с ума схожу. Это же ненормально, что несколько часов выпали из жизни?

Дэн наклонился ближе и поцеловал меня в макушку.

— Твоё сознание просто вытеснило воспоминания, вызывающие сильный стресс. Это разновидность диссоциативной амнезии. Не мучь себя попытками вспомнить — засыпай лучше, — с этими словами он щёлкнул выключателем у кровати, погрузив комнату в полумрак.

Но адреналин всё ещё бурлил в крови, мешая уснуть, поэтому я спросила:

— Что ты не поделил с Земсковым, Дэн? Давно, ещё до «РМП».

Лазарев молчал почти минуту, рассеянно поглаживая меня пальцами по спине, водил по позвоночнику вверх и вниз, будто это движение помогало ему сосредоточиться. И я подумала, что он ограничится чем-то обтекаемым вроде «разошлись во мнениях», но он неожиданно произнёс:

— Когда сбежал из дома в знак протеста — отец решил жениться почти сразу после смерти мамы — я какое-то время жил на улице, пока не примкнул к одной из местных преступных группировок. Их в то время было по штуке на район. Старшими в ней руководил Витя Земсков по прозвищу «Сиплый», а среди таких как я негласным лидером был его сын Олег. Тогда мы и познакомились.

— У младшего Земскова тоже была кличка? — спросила я.

Дэн усмехнулся, дёрнув плечом, на котором все ещё покоилась моя голова:

— Его звали «Холера» за мстительный и злобный характер, и чем больше носов он разбивал, пытаясь отделаться от не самого приятного прозвища, тем сильнее оно к нему прилипало.

Я знала, что в девяностые наш город славился в первую очередь борьбой преступных группировок. Об этом даже какую-то передачу по телевизору показывали. Однако меня мало волновали подобные истории. До этого дня.

— И чем вы занимались?

— Ничем хорошим, Клубничка, — даже в темноте я ощутила по голосу, что Дэн нахмурился. Он явно не гордился своим прошлым, однако оправдываться было не в его характере. — Мелкое хулиганство, воровство, иногда доходило до грабежей. Морально-этическая сторона вопроса в тот момент мало меня волновала. Сыт, одет-обут — и хорошо.

— Тем не менее через год ты почему-то вернулся, — тихо напомнила я.

— Через год мы с отцом случайно встретились на кладбище у могилы мамы, куда оба, но обычно в разное время носили цветы. Он — покупал, а я — воровал в цветочных ларьках. Мне хватило одного аргумента: «Маме бы не понравилось, кем ты стал».

Эти слова, произнесённые Лазаревым в тишине, многое сказали о нём. Я и без того знала, как болезненны для него разговоры о семье, которой у него больше нет, просто надеялась, что семья, которую мы создадим вместе, сможет сделать его счастливым и полноценно заменить утраченную.

Заметив, что Лазарев замолчал, я напомнила о себе вопросом:

— После этого ты вернулся домой?

— Не совсем. С улицы ушёл, но позволил отцу отправить меня в Америку учиться по обмену. А потом, вернувшись, уступил его уговорам и подал документы в юридический вуз.

— А Земсков?

— Олег посчитал, что наличие «своего человека» в следственном комитете, где я тогда только проходил практику, станет хорошим подспорьем в его нелегальных делах. Земсков стал угрожать и попытался шантажировать, мол, из группировок либо не уходят, либо уходят туда, откуда не возвращаются. А я объяснил, что не согласен с этим неписаным правилом.

Я в который раз поразилась. Дэн в привычной ему манере описал конфликт, возможно даже вооружённый, так, будто это была светская беседа.

— Тогда ты и сломал ему ногу? — догадалась я, и он кивнул.

— По-другому он не понимал, а с ногой вышло гораздо доходчивей. Но, справедливости ради, я тогда тоже месяц пролежал с сотрясением, потому посчитал, что мы квиты.

Теперь замолчала я. Очевидно, Земсков считал иначе и ждал повода отомстить.

— Разочарована? — по-своему истолковал моё молчание Лазарев.

Но его исповедь не заставила меня в нем разочароваться, просто добавила кусочек пазла к головоломке под названием «Дэн» в моей голове, и теперь понять его становилось гораздо проще. Тот жестокий амбициозный подросток, о котором он рассказал, каким-то образом уживался в одном теле с сильным и уверенным в себе мужчиной. И это сочетание в нем не только не отталкивало, а даже почему-то привлекало.

— Нет, — искренне ответила я. — А правда, что из группировок не уходят?

— Не правда, конечно, — усмехнулся Дэн, и я заметила облегчение в его голосе. Похоже, мой ответ был ему действительно важен. — Множество ныне уважаемых людей в госструктурах, администрации и Думе вышли из криминальных кругов, просто предпочитают об этом не упоминать. К примеру, судья Кислицын тоже был в нашей группировке, под кличкой «Кислый», как и первый заместитель главы администрации, которого чуть не посадили за вымогательство.

Потом Дэн рассказал ещё несколько историй о том времени. Я представила себе этот период его жизни ещё чётче, и контраст между прошлым Лазаревым и Лазаревым настоящим стал ярче и притягательнее.

— Ты спать-то вообще собираешься? — вспомнил он, когда на часах высветилось три — десять. — Кажется, мои «сказки на ночь» на тебя не действуют.

— Так это ты меня так усыпить хотел? — улыбнулась я. — Ёшкин кодекс, Дэн, для этого в твоём арсенале есть куда более действенные и приятные способы.

Он зарылся лицом в мои всё ещё влажные волосы и с сомнением протянул:

— Для действенных и приятных у тебя выдались слишком напряжённые дни, тебе не кажется?

И правда, напряжённые. Я думала, что умру и никогда его не увижу. И как раз поэтому сейчас жить хотелось в десять раз больше обычного, как и получать от жизни все имеющиеся удовольствия.

Поэтому в следующее мгновение, напрочь забыв о синяках и ссадинах, я приподнялась на локте и сама поцеловала Дэна долгим, горячим поцелуем.

— Не кажется, — чувственно выдохнула я в его губы, прежде чем поцеловать снова.

Мои веки закрылись, концентрируя внимание только на его умопомрачительном запахе, мягких губах, ласковых прикосновениях рук к обнажённой коже.

Той безудержной страсти, что сжигала нас обоих одну ночь назад, не было. Сегодня движения были медленны и неторопливы, выражая лишь трепетную нежность. В каждом касании Дэна я чувствовала, что он тоже боялся навсегда потерять меня. То, как наши губы не могли оторваться друг от друга, заставляя кровь в венах замедлять свой темп, лучше любых слов говорило, что мы чувствовали.

В следующее мгновение Лазарев оказался сверху и на несколько секунд я открыла глаза, чтобы полюбоваться тем, как красиво лунные лучи скользят по его гладкой коже и спутанным золотистым волосам, придавая им холодный голубоватый оттенок, касаются лица, высвечивая довольную улыбку.

— В таком случае я тоже голосую за действенные и приятные, — прошептал он и коснулся языком чувствительных ямочек в основании ключиц, сорвав с моих губ стон.

А потом я позволила себе раствориться в ощущениях, словно клубничный сироп в горячем кофе, потерять контроль в объятьях Дэна, позволить желанию растечься по венам.

Пожалуй, эффективность этого способа тоже можно было поставить под сомнение, поскольку в следующий час уснуть я так и не смогла — лишь, плавилась в его руках, жадно вдыхая воздух, позволив телу выгибаться и извиваться, подстраиваясь под каждое движение.

Тем не менее, когда табло часов показало четыре, мы оба, откинувшись на подушки смятой постели, уже спали, так и не разомкнув объятий.