Вина

От его присутствия стало легче. Сердцебиение из ритма автоматной очереди медленно превратилось в тяжёлый барабанный бой и постепенно стихло, успокоилось рваное хриплое дыхание.

— Дэн, это и правда я, — выдохнула я, посчитав, что сообщить о своей вине в пожаре важнее, чем выяснять, как он вообще здесь оказался.

В лёгких до сих пор чувствовались дым и копоть.

Лазарев осторожно сжал мои плечи, приводя в чувство, и отрывисто пробормотал:

— Потом.

— Денис, вам лучше переместиться в слежку. —Посторонний голос напомнил о том, что в холодном полумраке коридора мы не одни.

— Понял, — отозвался Дэн и, видя, что мне уже лучше, помог подняться.

Голос принадлежал незнакомому мужчине в форме сотрудника полиции. Его выражение лица тоже было серьёзным и полным беспокойства, но в отличие от Дэна он вряд ли переживал за меня. Его скорее волновала перспектива навлечь на себя проблемы нарушением местного распорядка.

— Я не стал вызывать скорую, понимая, чем ей это грозит, — произнёс сотрудник изолятора, обращаясь к Лазареву, когда мы вместе шли за ним к кабинетам, в которых обычно производили допросы. — Но, если нужно, могу зафиксировать факт ухудшения самочувствия.

— Нет, — коротко бросил Дэн, найдя мою руку и сжав её в своей. Тепло от его ладони растеклось по коже, проникло внутрь приятным ощущением комфорта и безопасности, абсолютно чуждым окружающей обстановке. — И даже в случае, если это повторится, будет лучше, если ни одного рапорта об этом в её личном деле не будет.

Постепенно возвращаясь к действительности, я поняла, о чем они говорят: любые сомнения в моем психическом здоровье вызовут необходимость назначить психолого-психиатрическую экспертизу, и, как следствие, отправить меня на принудительное лечение в качестве наказания.

Обыватели ошибочно считают это лучшей участью, нежели грозящее тюремное заключение, но я живо представила себя накачанной седативными препаратами пациенткой психиатрической больницы и испуганно поёжилась.

Дэн перевёл на меня внимательный взгляд, но вряд ли понял причину моего страха.

— Хорошо, скажу ребятам, — согласно кивнул сотрудник, открывая перед нами дверь следственного кабинета. — Наручники надевать не буду, но все остальное по протоколу, не обессудь.

Квадрат три на три метра вмещал в себя клетку с серыми решётками, стул со столом за её пределами и ещё один стул внутри. Одной лампы под потолком было достаточно, чтобы осветить все это сомнительное «великолепие», а в малюсенькое окошко под потолком проглядывало беззвёздное вечернее небо.

— Спасибо, Сань, — устало поблагодарил Дэн.

Оказавшись внутри клетки, заставившей меня посочувствовать животным зоопарка, я без сил опустилась на деревянный стул. Саша, кем бы он ни был, наконец, оставил нас вдвоём.

— Я был на допросе в полиции, когда позвонил начальник изолятора и попросил срочно прийти. Мы с ним учились вместе, — ответил Дэн на мой невысказанный вопрос. — Как ты?

Он тоже сел, привычным жестом одёрнув брюки и пристально уставился на меня, пытаясь оценить степень паршивости моего состояния по внешнему виду.

— Это по моей вине начался пожар, — слабым голосом повторила я, поскольку именно этот факт сейчас казался самым важным. — Когда за моей спиной захлопнулась решётка, я всё вспомнила. Я и правда виновата, Дэн.

— Для меня это не имеет значения, Клубничка, — ободряюще усмехнулся он. — Мне гораздо важнее то, как ты себя чувствуешь.

И я уже хотела признаться, что чувствую себя скверно, нажаловаться на все «пятьдесят оттенков дискомфорта», которые успела испытать в изоляторе временного содержания за несколько часов, но почему-то слова застряли у меня в горле.

Во взгляде Лазарева, в его напряжённой позе, в широких бровях, сведённых на переносице, было столько вины, что я не смогла усугубить его боль. Он и без того грыз себя изнутри.

Поэтому я произнесла, стараясь быть максимально убедительной:

— Лучше, чем могло быть. А тебе разве не нужно на продолжение допроса, который ты прервал, сбежав ко мне?

— Подождут, — отмахнулся он. — Скажи лучше: что тебе привезти?

— Ещё один спортивный костюм, пару комплектов белья. Ну и предметы первой необходимости по разрешённому списку.

— Может хочется чего-то не из списка?

Даже сейчас Дэн привычно окружал меня заботой и комфортом, но в данный момент мне не хотелось абсолютно ничего. Нельзя сделать этот суррогат существования нормальной жизнью. Даже приблизительно. Даже имея предметы, хоть как-то способные его скрасить. Но озвучить это вслух я тоже не осмелилась и лишь пробормотала первое, что пришло на ум:

— Общую тетрадку и ручки. Сгущёнку. И зелёные осетинские яблоки.

— Хорошо. — Он поднялся со стула и, прежде чем уйти, подошёл к клетке и приник к решётке всем телом. Поняв его без слов, я сделала так же.

Наши пальцы соприкоснулись и сплелись крепко-крепко. Холод железных прутьев, уколовший кожу через тонкую ткань, быстро сменился теплом. Я ощущала горячее участившееся дыхание Дэна на своих волосах, чувствовала стук его сердца в груди совсем рядом.

Его рука сквозь прутья скользнула по моей спине и прижала с силой, почти до боли. Дэн глубоко прерывисто вдохнул, словно отпечатывал мой запах в собственной памяти, вычленял его из душного воздуха, и я интуитивно чувствовала, что ему сейчас это нужно, что Лазарев и сам далеко не в порядке.

Я подняла голову, поймав лёгкое касание губ, и поморщилась от неприятного чувства, вызванного трением холодного металла решётки об украшенную синяком щеку.

— Я вытащу тебя отсюда, — жарким шёпотом выдохнул Лазарев прямо в губы, зарываясь пальцами в мои волосы.

От его слов внутри что-то надломилось. Я еле удержалась от желания расплакаться прямо сейчас и умышленно позволила этому щемящему чувству смениться холодной злостью. Верхняя губа нервно дёрнулась, а в голосе прозвучала сталь:

— Лучше затащи сюда Земскова.

Дэн не стал давать новых обещаний, лишь с мрачной решительностью кивнул и ушёл, оставив меня дожидаться тех, кто отконвоирует до камеры. Весь путь я продолжала чувствовать тёплое дыхание Лазарева на своих губах, стараясь сконцентрироваться на ощущении, чтобы не исчезло как можно дольше. Словно огонёк, оно освещало путь в полутьме и не давало окончательно упасть духом.

Лязг дверной решётки, закрывшейся за спиной, к счастью, не вызвал нового приступа панической атаки или наплыва страшных воспоминаний. За время моего отсутствия кто-то принёс и оставил на пустующей кровати свёрнутый в трубочку грязно-серый матрас, такого же цвета подушку и одеяло. Рядом нашёлся застиранный комплект постельного белья.

— Повезло же, что из всех возможных сокамерниц ко мне подселили припадочную, — фыркнула обесцвеченная соседка, с первой фразы обозначив наши отношения как «изначально не задавшиеся».

Я же, не испытывая особого разочарования по этому поводу, отозвалась в тон:

— Ага, так что лучше не подходи, а то покусаю.

Я нехотя принялась заправлять постель, искренне ненавидя это муторное занятие. Живя одна, всегда предпочитала одеяла без пододеяльников, а переехав к Дэну, привыкла делегировать ему эту сомнительную привилегию.

— Дерзкая типа? — хмыкнула сокамерница.

В отличие от меня, девица чувствовала себя в здешней атмосфере вполне вольготно. Она свесила с кровати ногу, обутую в потрепанный кроссовок без шнурков, и задорно покачивала ей из стороны в сторону, а поняв, что я не желаю отвечать, продолжила:

— И не простая, судя по всему, раз такой кипишь из ничего устроила. А этот блондинчик — кто? Адвокат твой? Ничего такой, горячий. Я бы тоже такого хотела.

— Смотри не обожгись, — отвлеченно бросила я, мучаясь с пододеяльником, и чертыхнулась, поняв, что всунула в него одеяло не той стороной, которой следовало.

Обесцвеченную мои безуспешные попытки только веселили, а меня злило понимание того, что я стала для неё способом отвлечься от скуки. Настроение и без пододеяльника было настолько паршивым, что хотелось пнуть ножку кровати, подтвердив звание припадочной, но я не стала.

— Эх ты, безрукая, давай помогу, — неожиданно смилостивилась она и, подойдя ближе, отобрала у меня многострадальное одеяло. — Меня Аня зовут.

— Ева, — глухо отозвалась я, нехотя принимая непрошенную, но очень своевременную помощь. — Спасибо.

Сокамерница тем временем справилась с пододеяльником без видимых усилий, заправив его меньше чем за минуту. Небрежно бросив одеяло на кровать, она как ни в чём не бывало вернулась к своему незатейливому занятию — покачиванию ногой — и. полюбопытствовала:

— И за что ты сюда попала, Ева?

— Как все — ни за что, — отшутилась я, не желая изливать новой знакомой душу.

— Эвона как. Я вот, например, «за что», — усмехнулась она. — Сожитель мой в драке на нож упал, а я этот нож в руках держала.

Судя по довольной улыбке, Аня не испытывала по этому поводу абсолютно никаких сожалений. И я, не став выяснять, чем закончилось для её сожителя столь печальное стечение обстоятельств, прокомментировала, пожав плечами:

— Так это тогда ты безрукая, а не я.

Разговор оборвался открывшимся дверным окошком. Надя принесла ужин, состоящий из гречневой каши, странного вида котлеты, нескольких кусочков хлеба и чая, с плавающими в кружках чаинками.

Мой изголодавшийся организм готов был съесть что угодно, но даже так вся еда показалась безвкусной, словно пенопласт прожевала. Однако голод исчез.

Но не успели мы допить чай, как за дверью раздались шаги, а когда она с лязгом открылась, на пороге появился тот самый Саша, который по словам Дэна, с ним учился.

— Ясенева, принимай передачу и вот здесь подпиши, — протянул он мне спортивную сумку и бланк с описью.

Видя, что его суровость скорее напускная, я не глядя подписала документ: в нём ещё до меня всё сто раз проверено.

— А за какие такие заслуги Ясеневой начальник изолятора лично передачки носит? — возмутилась Аня, однако тот резко оборвал её:

— Не лезь не в своё дело, Самохина, целее будешь. — И, забрав подписанный документ, ушёл.

Я же, допивая чай, расстегнула замок сумки и заглянула внутрь. Там были сменная одежда и белье, предметы личной гигиены и немного продуктов из разрешённого списка.

Вытащив из прозрачного пакета на самом верху пару яблок, я положила одно на стол перед Аней: не хотелось оставаться в долгу; та перевела на меня ошарашенный взгляд:

— Яблоко? Целое?

Я не поняла её удивления. Ну яблоко, ну целое, не на половинки же его делить. Сполоснула своё в раковине, поразившись тому, насколько оно красивое, без единого изъяна, хоть клади перед собой да натюрморты рисуй.

Самохина скривилась, и из следующих её слов мне стало ясно, что её так ошарашило:

— Мне вчера передали продукты в виде какого-то оливье: всё было порезано — что колбаса, что конфеты. Яблоки даже потемнеть успели. Так вот и скажи мне, Ясенева, с кем надо спать, чтобы тебе начальник ИВС лично целые яблоки в передачах носил?

— Почему обязательно спать? — Я с хрустом откусила кусок от сочного фрукта, вкус которого, в противовес недавнему ужину, оказался настолько ярким, что я даже зажмурилась от удовольствия.

Аня глянула на меня, потом на своё яблоко, словно мысленно взвешивая: есть его сейчас или оставить до лучших времён — и, наконец, решившись, тоже отправилась к раковине.

— Да уж явно не искусно пододеяльники заправлять, — язвительно отозвалась она.

— Зря завидуешь, — пробормотала я беззлобно. — Вот закроют меня в СИЗО и всё хорошее отношение кончится — буду как все. Так что пользуйся, пока не расселили.

Мы улеглись каждая на свою кровать и под аккомпанемент хруста яблок, продолжили начатый разговор. Аня спросила:

— Да кто ж тебя закроет с таким адвокатом?

А я почему-то чувствовала, что закроют. Ощущение обречённости уже успело поселиться в груди, будто кто-то насыпал туда тлеющих углей. Они до боли жгли внутренности осознанием, что Дэн хотя и лучший из всех, но не всемогущий.

— Некоторые вещи не зависят от адвокатов… — пробормотала я. — И вырваться из наручников после задержания чаще всего можно лишь после рассмотрения уголовного дела в суде.

— Разве исключений не бывает? — удивилась сокамерница.

— Бывают, но на то они и исключения. А в девяноста процентах из ста случается наоборот.

Однако сказанная мной фраза ничуть не уменьшила её оптимистичный настрой:

— Надеюсь, ты ошибаешься. Буду проецировать во вселенную положительное. Обычно я так делаю, и всё сбывается.

— То есть ИВС ты тоже себе напроецировала?

Я доела яблоко, оставив от него малюсенький огрызок, и улеглась обратно на кровать.

— Да ну тебя, Ева, — отмахнулась она. — Откуда ты взялась такая душная? Скажи лучше: как твоего адвоката зовут? Я и его представлять буду.

Нахмурившись, я лишь буркнула в ответ:

— Сожителя своего представляй, а адвоката моего не трожь.

— А чего тебе? Жалко, что ли? Если бы не я, он бы может сюда и не пришёл. Когда ты на пол упала и задыхаться начала, я сразу на помощь позвала. А он через несколько минут примчался, никому к тебе прикасаться не позволил и сам в коридор вынес. А жаль, я бы его ещё поразглядывала... — мечтательно протянула Самохина.

Я решила не отвечать на её провокации, поэтому, отвернувшись, сделала вид, что уснула. Какое-то время так и лежала, бездумно уставившись в стену и слушая, как на улице грохочет гром, далёкий и гулкий, будто бормочущий на непонятном языке. А вскоре, когда зашумели первые капли осеннего дождя, сон все же сморил меня по-настоящему.

Утро после завтрака и очередной перепалки с соседкой началось с новости о том, что ко мне пришёл посетитель. Чинно позволив заковать себя в наручники и прошествовав за конвоиром к следственному кабинету, я была удивлена, увидев там Серегина, поскольку моё дело расследовал не он и посещать меня ему вообще-то незачем.

— Привет, — произнёс он и, проводив меня взглядом, сел на стул, почему-то уставившись на собственные руки.

— Привет, Кирилл. Какими судьбами?

— Подозреваемого своего допрашивал, решил к тебе заглянуть — узнать, как дела.

Подобное счастливое стечение обстоятельств выглядело слишком уж неслучайным. Формально ко мне, закреплённой за определенным следователем и допускать-то никого не должны были кроме него и адвоката.

— Да ладно? — Я скрестила руки на груди. — Не темни, Кирь, говори, зачем пришёл.

Он вздохнул:

— Меня включили в следственно-оперативную группу по твоему делу. Завтра с утра у тебя в суде рассмотрение ходатайства об избрании меры пресечения. Весь характеризующий материал уже собран, так что могли бы рассмотреть и сегодня, но сегодня Прокопьев хочет рассмотреть в суде ходатайство об отводе Лазарева.

— Это ещё почему? Оснований-то никаких, — пожала плечами я. — Мало ли, что он хочет.

Уголовно-процессуальный кодекс предусматривает перечень обстоятельств, позволяющих отстранить адвоката от участия в конкретном деле, но ни под одно из них Дэн не подходил.

— Он сегодня утром Прокопьеву нос сломал, — сообщил Кирилл и виновато поджал губы.

Что же, я получила ответ на вопрос о том, может ли Дэн ударить, но легче от этого не стало.

— Ёшкин кодекс! — вырвалось у меня. — За что хотя бы?

Тем не менее, положа руку на сердце, и я, и Серегин прекрасно понимали, что давно уже было за что. Из причин, по которым это следовало сделать, получился бы список листов на десять.

— Из материалов дела исчезла предоставленная в твою защиту видеозапись. Точнее, он её приобщать не стал. Ну а там слово за слово, и нос у Прокопьева теперь повернут влево.

Я устало провела рукой по лицу. Сам факт того, что этот сусликоподобный гад наконец получил по заслугам мог бы меня обрадовать, если бы я не понимала, что это, во-первых, грозит Дэну проблемами, а во-вторых, наглядно демонстрирует, что Лазарев, обычно сдержанный и правильный, полностью утратил самоконтроль. — Но это ведь тоже не основание для отвода… — пробормотала я с надеждой в голосе.

— Тоже, — кивнул он. — Это скорее дополнение к жалобе в адвокатскую палату и надеждам на то, что за подобное его лишат статуса.

Зараза. По закону подлости, когда кажется, что ситуация не может стать ещё паршивее, она обязательно становится таковой.

Принято считать, что хороший адвокат должен быть зубастым — эдакой акулой в галстуке, способной сожрать оппонента живьём. Дэн был таким, но я успела понять, что успешным его делало отнюдь не это качество. Гораздо важнее было то, что он всегда был хозяином положения и умел взять любую ситуацию под контроль. Но не в этот раз.

Я же ещё вчера видела, что с Дэном что-то не так. Что в моём заключении он винит себя. Что Лазарев слишком напряжённый и нервный для человека, привыкшего держать себя в руках и прятать эмоции за бесстрастной маской.

Мы ведь оба с ним изменились за этот год. Дэн сделал меня сильнее, увереннее и решительнее. Но я сама сделала его уязвимей. Теперь Лазареву без меня плохо, а чувство вины в происходящем кошмаре постепенно сводит его с ума.

«С тобой я изменился. Ты стала моей слабостью», — сказал Дэн несколько дней назад в той, счастливой жизни, в которой мы были рядом и могли наслаждаться друг другом, путаясь в прохладных шелковых простынях.

Воспоминания об этом крошили моё мировосприятие в острые обломки и вызывали прилив вины. Почти осязаемой, тяжёлой, покалывающей внутри, словно тупой ржавый нож, заставившей до крови закусить нижнюю губу.

План действий складывался в голове из разрозненных кусочков и я не была до конца уверена в том, что поступаю правильно.

— У тебя есть лист и ручка, Кирь? — спросила я.

Серегин перевёл на меня удивленный взгляд:

— Есть, а тебе зачем?

Он послушно вытащил из папки белый лист формата А4 и ручку и подал их мне в специально предусмотренное для этих целей окошко клетки.

— Нужно, — ответила я. — Прокопьев капитан по званию?

— Майор, — поправил Кирилл. — Ева, что ты задумала?

Я притянула листок к себе вместе с папкой Серегина, чтобы удобнее было писать.

Он молчал, сопровождая внимательным взглядом ручку, которая скользила в моих руках по бумаге. Заворожённо, будто смотрел интересный фильм.

Я мысленно сформулировала, что хочу написать. Стандартное заявление, которое могла без запинки продиктовать любому из подзащитных, царапнуло сознание острой болью.

Меня всегда хвалили за почти каллиграфический почерк, но сегодня я выводила буквы с особым старанием. Указала в «шапке» должностные регалии Прокопьева, свои собственные в графе «от» и, озаглавив заявление, написала:

«Я, Ясенева Ева Сергеевна, отказываюсь от услуг защитника Лазарева Дениса Станиславовича и желаю, пользуясь правом, предусмотренным ч.1 ст.16 УПК РФ, осуществлять защиту своих интересов самостоятельно».

Ниже — дата и подпись.

— Зарегистрируй в вашей канцелярии, пожалуйста. И чем быстрее, тем лучше.

Кирилл быстро пробежал взглядом по написанному и сделал большие глаза:

— Ты в своём уме, Ева?

— Не уверена, но так сейчас будет лучше для всех.

Серегин тяжело вздохнул и нервно произнёс:

— Он ведь спросит меня, почему ты это сделала. Что мне сказать?

— Так и скажи про «лучше». А ещё... — голос всё-таки дрогнул, но я продолжила: — А ещё попроси ко мне не приходить.

Из последних сил я сохраняла непреклонное выражение лица, дававшееся с большим трудом. Казалось, ещё немного таких объяснений, и я разревусь.

— Иди, Кирь, не теряй время.

Серегин в последний раз посмотрел хмуро и оценивающе, но потом всё-таки ушёл.

А я до конца дня пролежала на кровати, которые здесь называли шконками, тупо уставившись в потолок и игнорируя ехидные выпады соседки.

Всё. Кажется, ситуация стала паршивее некуда.

Теперь я понимала, как скверно чувствовал себя Дэн, вынужденный расстаться со мной, чтобы защитить. Оказавшись на его месте, я хотела волосы на себе рвать от отчаяния и боли, разрывавшей сердце на мелкие кусочки. Вина кислотой разъедала внутренности, пузырясь и булькая, отравляя кровь. Но так действительно будет лучше.

Чтобы затащить Земскова в тюрьму, нужен тот Дэн, которого когда-то прозвали Деспотом.

А иного способа вернуть его я не знала.