Надежда

Месяц спустя.

Дэн так и не пришёл. Ни в тот день, что обещал. Ни на следующий. Ни через неделю, ни через две. Просто не пришёл.

А зная, что он из тех, кто всегда выполняет обещания, я места себе не находила от тревоги. Каждый раз, слыша: «Ясенева, на выход» — мчалась в надежде, что вот сегодня моим посетителем станет именно он. Но Лазарева не было. Вместо него снова и снова пытался удивить меня новыми рубашками и галстуками Прокопьев.

Я успела ознакомиться с заключением психолого-психиатрической экспертизы, оказавшимся таким, как я и предполагала — посттравматическое стрессовое расстройство не исключало вменяемости и не свидетельствовало о необходимости назначения принудительных мер медицинского характера.

Успела получить копию нового постановления о предъявлении обвинения по той же статье, в котором придирчивый к мелочам Прокопьев решил изменить несколько слов.

Успела изучить материалы двух томов уголовного дела в ходе ознакомления с ними по завершении следствия.

Успела получить копию обвинительного заключения, свидетельствующего о том, что мучения Прокопьева со мной окончены и он, с чувством выполненного долга, направил уголовное дело в суд.

Но так и не дала новых показаний: всё ещё надеялась, что Дэн сможет что-то изменить, хотя неизвестность, связанная с его отсутствием, и сводила меня с ума.

Впервые за всё время в неволе я пожалела, что у меня нет телефона и отсутствует любая возможность узнать о происходящем в мире за стенами СИЗО.

Тем не менее конвоиры каждый день сменяли друг друга, продолжали приходить передачи, солнце вставало утром и садилось вечером. Мир не рухнул, хотя мог бы, учитывая, что Лазарев не исполнил своё обещание.

Тот факт, что я снова оказалась в камере-одиночке изолятора временного содержания в родном городе, говорил, что на ближайшее время назначено судебное заседание по моему делу. А ещё то, что я снова оказалась в отправной точке своего пути к восстановлению справедливости.

Вот только станет ли эта точка окончательной, замкнув этот порочный круг? Или будет началом нового этапа — исполнения наказания в виде лишения свободы за преступление, вины в котором я до сих пор не чувствовала.

У меня было достаточно времени для философских рассуждений на тему того, виновата ли я в произошедшем и заслужила ли всё, что со мной происходит. В какой момент жизнь свернула с гладкой утоптанной тропинки в дремучие дебри тёмного леса, полного опасностей и чудовищ, подстерегающих за каждым поворотом? Однозначного ответа на этот вопрос я так и не нашла.

Возможно поэтому я до сих пор сомневалась, стоит ли давать показания и какими они вообще должны быть: не хотела больше брать на себя ответственность за неправильный выбор. По этой же причине, наверное, до сих пор ждала, что Лазарев сделает этот выбор за меня.

Надеялась, что в изоляторе смогу встретить кого-то, способного рассказать как дела у Дэна. Однако и этот план оказался невыполнимым: все сотрудники, с которыми я успела столкнуться с момента возвращения, были незнакомыми и малообщительными.

— Ясенева, передачу прими. — Громыхнуло дверное окошко, и чья-то рука просунула в него небольшой пакет и опись.

Отправителем значилась Аллочка. Это радовало. Поставив подпись в нужном месте, я вернула опись сотруднику, а сама заглянула в пакет в надежде, что найду там какую-нибудь записку от подруги. Но записки не было.

Зато был новый спортивный костюм, непрактично белый, брендовый и явно дорогой, без слов говоривший, как сильно Аллочка хотела меня поддержать и порадовать. И кроссовки, тоже белые, с липучками вместо шнурков. Ещё нашла внутри упаковку шоколадных конфет и печенья и на минуту предалась ностальгии по нашим с ней посиделкам с любимыми вафельными тортами.

Красивый костюм решила оставить для суда, а сама, зевая, улеглась обратно на кровать.

Токсикоз, к счастью, закончился, сменившись постоянной сонливостью, беспричинной раздражительностью, нервозностью и беспокойством, хотя последнее, пожалуй, могло быть следствием происходящих событий, а вовсе не беременности.

Первое время я запрещала себе думать о ребёнке или привязываться к нему, готовя себя к худшему. С учётом происходящего впереди вполне мог ждать выкидыш или аборт. Однако что-то внутри изо всех сил сопротивлялось принятому решению, как и признанию вероятности подобных исходов.

Я ловила себя на том, что постоянно кладу руку на живот, будто бы для того, чтобы согреть, стараюсь двигаться осторожней и мягче и даже мысленно разговариваю с тем маленьким человечком, который, судя по результатам теста уже несколько месяцев должен жить внутри. Все матери так делают? Или лишь те, что сходят с ума от безысходности и одиночества?

Я успела задремать, когда неприятный металлический лязг двери резко выдернул из состояния сонливости.

— Ясенева, к тебе посетитель.

Я встрепенулась и вскочила с кровати так резко, что даже голова закружилась. Поскольку дело передано в суд, кроме Дэна ко мне прийти некому.

— А кто? — спросила я, отчего-то не выдержав неизвестности, пока надевала кроссовки.

И получила от сотрудницы изолятора, звякающей связкой ключей, ответ, которого совсем не ожидала

— Следователь.

Прокопьев? После передачи дела в суд ему здесь нечего делать, да и приходить незачем. Может Серегин? Что же, стоит сходить хотя бы из любопытства.

Но в следственной комнате меня ожидал не Прокопьев и не Серегин, а совершенно другой мужчина.

— Здравствуйте, Ева Сергеевна, — вежливо кивнув, поздоровался он, пока я, стараясь понять, зачем он пришёл, усаживалась на потрепанный деревянный стул напротив.

Рассматривая гостя сквозь прутья разделяющей нас решётки, осторожно произнесла:

— Добрый вечер.

— Мы раньше не сталкивались с вами в работе. Я следователь городского отдела следственного комитета — Скворцов Захар Евгеньевич. И мне нужно допросить вас в качестве потерпевшей.

Я нахмурилась. Статья о похищении относится к делам публичного обвинения, их должны возбуждать даже без заявления похищенного лица или его родственников. Прокопьев в своё время выделил копии нужных документов из материалов уголовного дела, вот только после этого он с ухмылкой заявил, что такую чушь никогда не возбудят и результатом проверки был отказ. Потом ещё отказ. А потом я перестала следить за развитием ситуации. Как оказалось, зря.

— По материалам о похищении возбудили уголовное дело? — скептически скрестив руки полюбопытствовала я, хотя и понимала, что раз этот Скворцов пришёл меня допрашивать, то вопрос, скорее риторический.

— Краевая прокуратура дала указания на возбуждение после вашей жалобы, — пожал плечами Скворцов, словно это было само собой разумеющимся.

Вот только я не обжаловала отказы. Зато вполне догадывалась, кто мог сделать это от моего имени, даже не посчитав нужным сообщить о собственных действиях. Дэн. Что же, победителей не судят. Спросила только:

— То есть это вы вызвали меня в ИВС для допроса?

— Вызвал судья, который завтра начнёт рассматривать ваше дело, а я просто воспользовался случаем, чтобы не ездить ради одного допроса в СИЗО.

Я кивнула. Вообще-то о дате рассмотрения меня тоже должны были уведомить. Ну просто день сюрпризов какой-то, причём, не сказать, чтобы очень приятных.

По окончании допроса я вспомнила, как когда-то не хотела быть потерпевшей, мечтая забыть произошедшее как страшный сон. Оказалось, весь кошмар был впереди, а участь потерпевшей не так уж плоха по сравнению с участью подозреваемой, обвиняемой и подсудимой.

Следователь Скворцов был вежлив, тактичен и предупредителен. Он слово в слово записал ответы на вопросы и даже без лишних просьб и уговоров вручил копии документов, подтверждающих возбуждение дела и мой по нему процессуальный статус, чтобы я могла предоставить их в суд.

Попрощавшись, я вернулась в камеру и поужинала, а затем лежа в кровати, с удовольствием ела присланные Аллочкой конфеты, привычно пристроив ладонь внизу еле заметно округлившегося живота.

Размышляла о происходящем. За возбуждение дела о похищении можно было смело добавлять плюсик к успехам Лазарева. Однако, где бы ни был Дэн, он почему-то не спешил ко мне за благодарностью.

На допросе у меня чесался язык спросить о нём у Скворцова, всё же они вращаются в одних кругах, но я почему-то постеснялась, поэтом теперь мне оставалось только гадать, куда он мог запропаститься.

Вскоре меня окутала уютным коконом привычная сонливость. От ладони шло приятное тепло. Наверное, это было самовнушение или фантазия, но иногда я чувствовала ту самую новую жизнь. Словно внутри распускал лепестки маленький и хрупкий розовый бутон вишнёвого цветка.

Я ведь так и не рассказала никому о беременности. Не сообщила даже местному врачу, упустив возможность получить «улучшенные бытовые условия», предусмотренные законом для женщин в положении. Дополнительная ложка каши-клейстера по утрам, лишние пять минут прогулки и пара аскорбинок того не стоят.

Отсутствие рядом Дэна избавило от моральных терзаний на тему того, что он тоже не знает о ребёнке. Если суды по делу затянутся, у меня вряд ли получится скрывать свою тайну до самых родов, но всё же я предпочитала решать проблемы по мере поступления.

С тем и уснула, а во сне снова горела в доме на Лазурной. Кошмары стали настолько привычными, что я уже почти не плакала из-за них. Пережитое уже стало частью меня и не кровило открытой раной — не зажило, но зарубцевалось. Лишь тяжёлое дыхание и испуганный взгляд выдавали, что мне ещё не всё равно.

Грязно-серый рассвет наступил раньше, чем хотелось бы. С ним пришло ощущение неотвратимости неприятных событий: после завтрака придётся отправиться в суд — и я, зная об этом, с трудом заставила себя подняться, насилу съела пару ложек каши, пытаясь собраться с мыслями и определиться с тактикой собственного поведения.

Помня обещание Лазарева защитить меня, я должна буду заявить ходатайство о допуске его в качестве адвоката и теоретически суд, не имея права отказать, должен будет отложить рассмотрение дела.

Отложит, допустим. Однако в случае неявки заявленного адвоката в течение определенного срока, мне предложат пригласить другого защитника, а никто другой был не нужен. Но где гарантия, что Дэн всё-таки явится, если целый месяц от него ни слуху ни духу?

За размышлениями я не заметила, как у тарелки показалось дно. Не то чтобы было вкусно, просто я слишком сильно нервничала. Неопределённое будущее пугало и раздражало, вызывало тревогу, заставляло нервно кусать губы и заламывать пальцы.

Ладно, в случае чего я дам показания и попытаюсь доказать аффект. Всё-таки, между двумя годами маячащего впереди наказания и двенадцатью есть существенная разница.

Я надела присланный Аллочкой костюм и привела себя в порядок настолько, насколько это было возможно. Я справлюсь. В любом случае. С Дэном или без.

Однако надежда на его своевременное появление ещё теплилась в груди и во время того, как меня под конвоем вели к ставшему уже привычным автозаку, и пока я тряслась на неудобных сиденьях в пути, и пока поднималась в лифте на нужный этаж суда. Она трепетала внутри маленькой яркой искоркой, заставляла оглядываться по сторонам, выискивая знакомый широкоплечий силуэт.

Но Лазарева не было.

Входя в клетку для подсудимых в зале судебного заседания, я понуро опустила глаза на подрагивающие от напряжения руки. Резко выдохнула, собираясь с силами. Значит придётся действовать по плану «Б», каким бы рискованным он ни был.

Я решительно сжала кулаки. В этот раз от моей решительности зависело не только моё будущее, но и будущее моего ребёнка.

Судья Кислицын в чёрной мантии, развевающейся за спиной, вошёл в зал судебного заседания, и я встала с деревянной скамейки у стены клетки. Вместе со мной поднялись секретарь, помощник прокурора и адвокат Костенко, представляющий интересы потерпевших.

Ни Матвея, ни Резникова не было. Либо состояние здоровья не позволяло, либо их адвокат решил не рисковать и не проводить в суде их допрос, поскольку моё обвинение строилось преимущественно на их лживых показаниях.

Внимание расплывалось, рассеивалось на тысячи разных вопросов и предположений, мешая сконцентрироваться на словах судьи. Он громким хорошо поставленным голосом объявил, что сейчас рассмотрению подлежит дело по обвинению Ясеневой Евы Сергеевны в совершении преступления, предусмотренного пунктом «Б» части третьей статьи сто одиннадцатой уголовно процессуального кодекса.

В этот момент огонёк надежды почти погас, любезно уступив место смятению и неуверенности. Жар прилил к лицу, не давая сосредоточиться на голосе Кислицына.

В противовес ему, голос секретаря, докладывающего о явке лиц, участвующих в судебном заседании, звучал глухо и почти неразборчиво. Слова долетали будто издалека.

Хорошо зная порядок заседания, в нужное время я по требованию судьи рассеянно назвала свои фамилию, имя и отчество, дату и место рождения, образование, семейное положение, место жительства и род занятий. Ответила положительно на вопрос о вручении обвинительного заключения. Выслушала разъяснение собственных прав, которые я и без того знала наизусть, и вскоре планировала воспользоваться одним из них.

Поэтому, когда судья спросил о наличии или отсутствии у кого-либо из участников ходатайств и заявлений, я, сделав шаг к прутьям решётки, произнесла:

— У меня есть ходатайство, ваша честь. Желаю, чтобы с этого момента мою защиту в рамках данного уголовного дела осуществлял адвокат Лазарев Денис Станиславович.

Судья Кислицын, не скрывая собственных эмоций по поводу заявления, демонстративно скривился:

— Вы ведь ранее сочли, что можете защищать себя самостоятельно? Что изменилось, Ева Сергеевна?

Я прекрасно понимала, почему он не хочет удовлетворять моё ходатайство, хотя обязан: Лазарев отсутствует в зале, а значит, судебное заседание придётся отложить, пока он не явится. Вот только Кислицын, вероятно, желал рассмотреть дело побыстрее.

— Передумала, — пожала плечами я. — Насколько помню, закон не лишает меня такого права.

— Вы ведь уже отказались от услуг Лазарева — может мы могли бы пригласить кого-то другого, кто справился бы с защитой ваших интересов?

А вот это уже прозвучало подозрительно и заставило непроизвольно напрячься. Теоретически судье должно быть фиолетово, какой именно адвокат будет меня защищать. Так почему не Лазарев? Или он знал что-то, что не знаю я сама?

Заметив, как судья сделал знак секретарю сделать паузу в аудиопротоколе, я решительно отмела сомнения и произнесла:

— Ваша честь, другой адвокат мне не подойдёт. Мне нужен только Лазарев и я настаиваю именно на его участии.

Участники судебного заседания переводили внимательные взгляды с меня на судью — и обратно так, словно мы с ним играли в теннис и между нами летал туда-сюда невидимый мяч. Или так, словно и они тоже знали что-то, неизвестное мне одной. И я внутренне сжалась от беспокойства.

— Ну затянете вы рассмотрение ещё на неделю, потом скатаетесь в СИЗО и вернётесь обратно, смысл? — устало произнёс Кислицын, подперев рукой гладко выбритый подбородок. — У меня стопка отложенных дел с участием Лазарева уже выше моего роста. Представьте себе, ни один из его подзащитных не хочет заменить адвоката. Они извращаются всеми возможными способами, чтобы затянуть сроки и дождаться его. А теперь вы хотите, чтобы два тома вашего дела венчали эту пирамиду?

Жар прилил к щекам от осознания смысла его слов. Значит, Дэн не участвует в защите остальных клиентов бюро. Я откашлялась и переспросила:

— Дождаться?

Кислицын удивлённо вскинул брови, правильно истолковав причину моего недоумения:

— Лазарев уже месяц в краевой больнице после криминального огнестрела. И когда он появится, решительно не известно.

Я сжала пальцами холодные прутья решётки, чтобы почувствовать опору, потому что пол неожиданно ушел из-под ног. Почему-то я даже допустить не могла, что с самоуверенным и непотопляемым Дэном может что-то случиться, приняв как данность его слова, что никто ему ничего не сделает.

— Вы же понимаете, что удовлетворить ваше ходатайство я обязан, — продолжил тем временем Кислицын свои попытки меня переубедить. — Но вы ведь больше других заинтересованы в справедливом приговоре, разве нет? Может быть, мы начнём рассматривать дело с кем-то другим? Хотя бы огласим обвинение и исследуем доказательства?

А у меня всё поплыло перед глазами. Тревога усилилась во сто крат.

Криминальное огнестрельное ранение. Тут даже фантазия особая не нужна, чтобы понять при каких обстоятельствах Дэн его получил. Беспокойство о нём заглушило все мысли: у кого из нас тут ещё бедственное положение…

Я глубоко вдохнула, пытаясь успокоиться, но кислорода в воздухе не хватало. Ещё и болезненно затянуло внизу живота. Ёшкин кодекс, ну что за невезение!

— Нет, ваша честь, — пробормотала я, подразумевая это как ответ на все заданные Кислицыным вопросы.

— Значит, будем откладываться, — недовольство так и сквозило в его тоне, а следующий вопрос был преисполнен скепсиса: — Неужели надеетесь, что присутствие Лазарева в судебном заседании спасёт вас от грозящего тюремного срока?

Как минимум, оно помогло бы мне унять участившееся сердцебиение, предательский тремор в руках и точно немного улучшило бы упавшее ниже плинтуса настроение. Я хотела было ответить, что в любом случае буду настаивать на том, чтобы моим защитником был именно Дэн, но не успела.

— Бросьте, Степан Петрович, моё присутствие спасало и не от такого, — резко прозвучало, со стороны дверного проёма и Лазарев уверенно вошёл в зал.