Паника

Мутные, путанные сны разорвал резкий и грубый хохот. Яркий свет потолочной люстры заставил зажмуриться, но это не помогло. Сознание медленно и безжалостно вернуло меня к неприятной реальности.

— Как спалось, Евик? — насмешливо полюбопытствовал Соколов, неуклюже падая на диван рядом.

Голова уже не так сильно болела, но это не улучшило моего состояния. После сна в неудобном положении все тело ныло, а в глаза словно насыпали песка. Линзы дискомфортом напоминали мне, что перед сном их следовало снять.

Матвей и Ковбой внезапно ворвались в место моего, надеюсь временного, заточения вдвоём. Оба оказались пьяны. Не так сильно, чтобы быть совсем в неадеквате, но настолько, чтобы их беспричинно хорошее настроение бросалось в глаза.

Решив не отвечать, я поднялась с дивана и от греха подальше отошла в сторону: сейчас лучше лишний раз не провоцировать похитителей. На носочках прошла босыми ногами по холодному полу и села на край пыльного широкого подоконника, обняв себя руками за плечи. За покрытым грязными разводами стеклом стояла непроглядная темнота, но о том, который час, оставалось только догадываться. Ночная прохлада проникала сквозь щели в центральной раме, а лёгкая блузка совсем не помогала согреться.

— Что, не царское дело с нами посидеть? — хмыкнул Ковбой, бросив в мою сторону колкий взгляд.

— Ага, — хохотнул Мотя. — Куда уж нам, простым директорам, до матерой адвокатши и невесты самого Лазарева.

Внезапно сумбурные мысли в моей голове сошлись в один простой вывод, о котором мне стоило догадаться гораздо раньше.

— Ты директор «Техностроя»… — пробормотала я.

— Только дошло?

Стоило давно понять, но я была слишком поглощена разрывом с Дэном. Теперь настойчивость Соколова и наши постоянные, якобы случайные встречи прямо указали на определённый мотив. И Матвей, словно прочитав мои мысли, подтвердил:

— Олег попросил втереться к тебе в доверие, узнав, что мы когда-то встречались. И, кажется, у меня неплохо получилось.

Ковбой не церемонясь убрал с грязного стола посуду прямо на такой же грязный пол и раскрыл на столешнице картонную коробку. В следующий миг гостиную наполнил запах горячей пиццы. Рот тут же наполнился слюной, напоминая, что я давно ничего не ела.

— Не получилось, — нахмурившись ответила я.

— Ой ли?! — притворно удивился он, оторвав от пиццы один треугольный кусок, за которым соблазнительно потянулись ниточки сыра, и откусил от края. — Тогда почему не ударила, когда могла?

Я и сама не знала. Пожалела, может? Может, опешила от неожиданности? Может, вспомнила, что он просил доверять ему, и поверила? А может, отвлеклась на голос Дэна, прозвучавший в тот момент по громкой связи из динамиков машины? Кто теперь разберёт?

— Зря не ударила. — Я поджала губы от досады и перевела пустой задумчивый взгляд на темноту за оконным стеклом.

— Кто ж спорит, зря, конечно, — хмыкнул Матвей. — Иди поешь, а то из-за собственной гордости с голоду раньше времени помрёшь.

Есть действительно хотелось, поэтому я вернулась к журнальному столику. Садиться рядом с кем-то из похитителей желания не было — оторвав от пиццы кусочек, я осторожно присела на край подлокотника одного из диванов. Когда в мой рот попало горячее тесто, желудок довольно заурчал, но пицца, которая только что выглядела так аппетитно, показалась безвкусной и пресной. Мотино «раньше времени» наводило на определённые мысли, но я понимала, что задавать вопросы о собственном будущем бессмысленно.

Мужчины ели молча, довольно сопя и откашливаясь. Я тоже не нарушала тишину. Вскоре голод сменился лёгкой тошнотой, поэтому я отказалась от идеи взять ещё один покрытый застывающим сыром треугольник.

— Вероятнее всего, Лазарев согласится на наши условия, — произнёс Ковбой, скорее мне, чем Моте, но сказать с уверенностью я не могла, и поэтому отвечать не стала. — Его стараниями вся информация, связанная с похищением, исчезла из СМИ. И заявления о пропаже в полицию не поступало. Значит, наверное, и с пароходством поможет.

— И тогда вы меня отпустите? — с надеждой в голосе спросила я, уже представив, что в таком случае смогу завтра целой и невредимой вернуться домой.

Но усмешка Матвея, расплывшаяся на масляных от пиццы губах, обнадёживающей не выглядела.

— Не будь такой наивной, Евик. — продолжая жевать, он откинулся на спинку дивана и положил ноги в не первой свежести кроссовках на столик рядом с коробкой пиццы. Я искренне порадовалась, что есть мне больше не хочется. — Земсков не отпустит тебя в любом случае, даже если Лазарев его об этом на коленях умолять будет.

— Почему? — голос предательски дрогнул. Днём было гораздо проще сохранять присутствие духа и смелость, а сейчас они куда-то улетучились. — Он ведь сказал...

— Он сказал, что ты просто поможешь ему в исполнении его плана, отпустить тебя Олег не обещал. К тому же у твоего адвоката был шанс обойтись малой кровью и уступить сразу после того, как мы во вторник ему тачку сожгли, но он не стал. Он, видно, у тебя не самый понятливый.

Лазареву сожгли машину? В тот самый злополучный вторник? Да уж, паршивый у него выдался день рождения. Вот почему он отправил «Лэнд» в ремонт и взял в прокат «Харриер». Тогда Дэн, видимо, решил, что расставание с ним убережёт меня от опасности. Да оно, пожалуй, и уберегло бы, не будь я столь беспечна и самонадеянна.

— Ты знаешь, что Олег и Лазарев когда-то были друзьями? Давно, ещё в школьном возрасте. Потом их пути разошлись: один стал влиятельным бизнесменом с хорошими связями в криминальных кругах, а другой предпочёл быть белым и пушистым адвокатом.

— Это же он сломал Земскову ногу, — ухмыльнулся Ковбой и взял из коробки последний кусок пиццы, ничуть не побрезговав грязной обувью Соколова, откусил и продолжил с полным ртом: — Там такой перелом был, что коленную чашечку раздробило и кость из кусочков собирали. Олега отец в Корею на лечение отправлял, но даже там не смогли полностью вернуть подвижность, вот он и хромает теперь. Вряд ли он об этом забыл, так что с удовольствием отомстит Лазареву таким способом.

— Каким? — севшим голосом спросила я, догадываясь, что ничего хорошего меня не ждёт и в лучшем случае мне, руководствуясь принципом «око за око», сломают ногу.

Матвей встал и неторопливо прошёл к одному из ящиков с алкоголем, достал оттуда бутылку виски, с характерным бульканьем поболтал содержимое, вернулся к столику и уселся на скрипнувший под его весом диван.

— Он вряд ли оставит тебя в живых, — будничным тоном ответил Соколов, а я судорожно сглотнула, понимая всю серьёзность произнесённой фразы и то, что это не было шуткой или способом запугать.

То, как просто он об этом сообщил, наводило на мысли, что для каждого из них убивать не в новинку и, когда от Земскова поступит соответствующий приказ, они его выполнят не раздумывая.

— Тогда почему я ещё жива?

— Ну, цыпа, ты ж юрист, разве не догадываешься? — поднял брови Ковбой.

Он дожевал пиццу и теперь с удовлетворением наблюдал, как Соколов неспешно разливает янтарную жидкость в два пластиковых стаканчика.

— Потому что любая ваша экспертиза покажет, посмертно от тела отрезали конечности или прижизненно. И в первом случае твой Лазарев вряд ли захочет помогать Олегу, — подсказал Матвей то, что мне, изучавшей когда-то судебную медицину, почему-то и в голову не пришло.

Интересно, Дэн тоже это понял? Или надеется, что отказ от помощи Безуглову позволит меня спасти?

Не став продолжать тяжёлый разговор, я вернулась к окну и, усевшись на край подоконника, опёрлась спиной о пластиковый откос. Долго невидящим взглядом смотрела в темноту, не понимая, что делать дальше. Впервые я оказалась в ситуации, в которой моя собственная жизнь от меня не зависела.

То, что информация о похищении исчезла из СМИ, вовсе не означало, что меня не ищут. Я знала, что Лазарев будет искать меня. Задействует все свои возможности. Только вот найдёт ли? Земсков не дурак и скорее всего не хуже Дэна просчитал наперёд все варианты.

Мотя и Ковбой до самого утра пили и о чем-то негромко разговаривали, но я не вслушивалась, посчитав, что и без того узнала более чем достаточно. Слабая надежда на то, что они уснут, не оправдалась, потому что, когда начало светать, оба уехали, а звонкий лязг захлопнувшейся решётки напомнил мне: сбежать через неё не получится.

Я долго размышляла о том, как вообще Дэн мог когда-то дружить с Земсковым, соотнеся это с тем периодом жизни, о котором он рассказывал очень неохотно. Да и то, как спокойный и уравновешенный Лазарев мог в ярости сломать кому-то ногу, даже с моей неуёмной фантазией представлялось слабо. Не то чтобы мне было жаль Земскова. Учитывая все его злодеяния, ему и вторую ногу сломать бы не помешало. Просто безупречный Лазарев, являвшийся всегда воплощением здравомыслия, сдержанности и терпения неожиданно открылся мне с другой, ранее неизвестной, стороны. Но он продолжал нравиться мне любым. И я ужасно скучала по нему и надеялась, что когда-нибудь мы всё же ещё увидимся.

В конце концов я так и уснула на подоконнике, не проснувшись даже тогда, когда солнце уже стало пригревать сквозь стекло своими тёплыми лучами. Меня разбудил лязг дверной решётки: приехал Беззубый и, смерив меня недовольным взглядом, молча уселся на диван, тут же уставившись в собственный смартфон.

Поскольку он пренебрёг вежливостью, я тоже не стала здороваться или что-то ему говорить — зевая, отвернулась к окну, за которым со вчерашнего дня ничего, кроме погоды, не изменилось. Осень была сухой и тёплой, а день — солнечным и ярким, совершенно противоположный моему внутреннее состоянию.

Через полчаса я встала и отправилась в ванную, чтобы умыться. Взгляд остановился на синяке, успевшем сильно потемнеть.

За прошедший год я привыкла любую ситуацию воспринимать через призму вопроса «А что скажет Дэн?», и тёмная отметина на скуле наверняка не сделала бы меня краше в его глазах. Хотя изменилось бы что-то для того, кто видел меня сонной, пьяной, больной, грустной, весёлой и вообще знал обо мне, кажется, больше, чем я сама? Всё же интересно, доживу ли я до того момента, когда синяк изменит цвет и сойдёт с моего лица?

Зря мне о судебной медицине напомнили. Казалось, по окончании института все эти знания благополучно выветрились из головы и забылись как страшный сон, но нет: они просто ожидали подходящего момента, чтобы напомнить о себе. Картинки обезображенных трупов, одним из которых вскоре с большой долей вероятности стану я сама, заставляли меня мрачнеть и кривиться, а по спине то и дело пробегали неприятные мурашки.

Я в красках представила собственное тело на столе патологоанатома, бесстрастно описывающего его как: «Труп молодой женщины, правильного телосложения, удовлетворительного питания, холодный на ощупь, с отсутствующим или присутствующим трупным окоченением мышц...» Он установит причину и давность наступления смерти, локализацию и степень тяжести телесных повреждений, наличие или отсутствие прижизненных увечий, характерных для борьбы и самообороны.

А есть ли смысл бороться? Разве я справлюсь? Разве сумею противостоять хоть одному из сильных взрослых мужчин или всем сразу? Да и ради чего? Ради того, чтобы судмедэксперт сказал, что, перед тем как погибнуть, я сопротивлялась? Чем и кому это поможет? Чем успокоит тех, кто явится на опознание? Кто это будет? Мама? Аллочка? Я ведь так и не узнала о результатах её УЗИ. А теперь, наверное, и не узнаю.

Всё-таки, скорее всего, это будет Дэн. Он всегда с завидным хладнокровием работал по убийствам или ДТП со смертельным исходом — наверняка приобрёл иммунитет к такому ещё во времена службы в следственном комитете. Лазарев легко относился к чужим смертям, научился не пропускать их через себя. Вот только будет ли он столь же невозмутим, если труп перед ним будет моим?

Я выключила кран, отгоняя жуткие мысли. И когда шум воды стих, до моего слуха донёсся голос Беззубого. Он говорил не со мной, а, кажется, по телефону:

— ...Не буду! Я ж не мясник тебе. Надо ей башку прострелить — прострелю, без базара, а резать не хочу. Пусть доктор режет — зря, что ли, ему деньги платят? Звони Лёхе, хай приезжает…

У меня внутри всё похолодело. Кажется, те леденящие душу картинки и жуткие мысли, которые я с таким трудом отгоняла от себя, могут воплотиться в реальность быстрее, чем я думала. 

Сердце подскочило к самому горлу и забилось быстро-быстро, мешая дышать, а перед глазами завальсировали белые пятна. 

Я резко захлопнула дверь уборной, от всей души жалея, что металлическая щеколда кем-то давно выломана — остались лишь ржавое пятно да отверстия от гвоздей. Вцепившись в ручку мёртвой хваткой, до побелевших пальцев, я принялась судорожно соображать, что могу предпринять в сложившейся ситуации..

В голове в сумбурном хаосе метались мысли, но ухватиться ни за одну не получалось. И несмотря на нежелание расставаться ни с пальцами, ни с жизнью, моих сил не хватит, чтобы сопротивляться.

Беззубый, судя по наступившей тишине, завершил звонок, но подходить к двери не стал: прекрасно понимал, что никуда я не денусь. А я так и стояла за дверью, до нервной дрожи сжимая ручку. Панический ужас сковал мышцы и расплылся по телу замогильным холодом. Несколько слезинок скатились по щекам от отчаяния.

В этом безмолвии, нарушаемом лишь моим громким дыханием и стуком капель воды по треснувшей раковине, прошло какое-то время. Я не могла сказать, час прошёл или пара минут, но тревожное ожидание неизбежной боли или даже смерти растянулось в целую вечность.

В конце концов мышцы всё же устали, и я перестала сжимать дверную ручку так сильно. Прислонилась к стене, позволив холоду кафельной плитки проникнуть не только под одежду, но и, кажется, куда-то под кожу. По щекам снова скользнули горячие слезы, скатились по шее — и потерялись в вороте блузки. А вскоре я уже плакала навзрыд. 

Обрывки мыслей о собственном прошлом — о маме, смыслом жизни которой я была, о Дэне, утверждавшем, что не простит себе, если со мной что-то случится, — не давали успокоиться. Я думала обо всем, что мне дорого. О Контре, которая, наверное, даже не вспомнит обо мне. О собственных мечтах, которым никогда не суждено осуществиться. О том, что кроме воспоминаний, я больше ничего после себя не оставлю. Просто исчезну, а жизнь других людей будет течь своим чередом.

Лязг решётки вырвал из раздумий и заставил схватиться за дверную ручку с новой силой. Замереть, тревожно прислушиваясь к происходящему в гостиной:

— ...Да поняли мы всё. Надо — значит, будет. Олег, не кипишуй, — донёсся голос Матвея. — Дежурство у него. Сменится через полчаса — и приедет. А после этого Лазарев точно сделает всё как тебе надо... Понял я, понял. Давай.

Из горла вырвался сдавленный всхлип, пока я продолжала слушать: судя по хлопку, Соколов пожал Беззубому руку, а тот сообщил ему о моем местонахождении. 

— Евик, ну что за детский сад, — нервно рассмеялся Мотя. — Давай по-хорошему. Не вынуждай меня ломать дверь: она уже столько лет простояла...

Я не услышала звука шагов, но почувствовала, когда он резко дёрнул за дверную ручку с другой стороны. Адреналин, кипящий в крови, видимо придал сил: у меня получилось удержать дверь! Ответом стал раздраженный смешок:

— Ясенева, открой дверь! Я все равно тебя оттуда достану.

Он снова с силой дёрнул, а я упёрлась ногой в косяк. Дверь хоть и приоткрылась на мгновение, но тут же закрылась.

По дереву ударил тяжёлый кулак. Неожиданный грохот заставил меня вздрогнуть: нервы и без того были натянуты до предела — и сердце снова отчаянно забилось в груди.

На третий раз сил все же не хватило. Соколов, чьи попытки сопровождались насмешливыми замечаниями Беззубого, дёрнул дверь и успел просунуть в образовавшуюся щель ногу в кроссовке.

Образовавшегося отверстия оказалось достаточно, чтобы Матвей наощупь схватил меня за локоть и резко дёрнул, заставив налететь на косяк щекой. Рот наполнился металлическим привкусом, а перед глазами на мгновение потемнело. 

Этой секунды Соколову хватило, чтобы сделать щель в двери больше. Я оглушительно завизжала от боли, страха и отчаяния, когда он схватил в кулак мои волосы и с силой потянул на себя. Кожу на щеках снова обожгло слезами, но это вызвало лишь новый смешок Беззубого и довольную ухмылку Матвея.

— Давай, Евик, это не так страшно, как ты думаешь. — Он потащил меня за собой, но я, вырываясь, задела цветочный горшок; тот перевернулся и с грохотом покатился по полу, засыпав его комьями земли. — Осторожнее!

Матвей швырнул меня спиной на диван, где эстафету принял Беззубый: одной рукой он обхватил меня сзади, а другой крепко сдавил мне горло.

Каждое прикосновение чужих рук казалось неприятным до омерзения, заставляло вздрагивать от ощущения отчаяния и беспомощности.

— Не сопротивляйся, тебе же проще будет, — выдохнул Беззубый в самое ухо. — Скоро приедет доктор и сделает все в лучшем виде. 

Я могла бы поспорить с ним и насчёт «проще», и насчёт «лучшего вида», но не стала. Вместо этого я судорожно глотала ртом воздух, с трудом поступающий в лёгкие, молотила руками и ногами, стараясь попасть ими по Соколову или по лицу Беззубого, чтобы заставить отпустить. Извивалась ужом, чтобы выкрутиться из болезненного захвата, но и этому слабому сопротивлению пришёл конец, когда Матвей схватил меня за ноги.

— Хватит! — рявкнул он. — Лазареву своему спасибо скажи. Собрание акционеров «РМП» перенесли, и он явно к этому причастен. Олег не позволит ему тянуть время. 

Я остановилась, тяжело дыша. Большой разницы в том, умру я с пальцами или без в общем-то не было. И если кому и говорить спасибо в сложившейся ситуации, так это Земскову, Матвею и иже с ними.

— Ненавижу тебя, — прошипела я, но он лишь осклабился в ответ. 

— Всегда пожалуйста, Евик. Рыжий, лей успокоительное.

Беззубый, чьи волосы точно не были рыжими, сжал моё горло сильнее. А когда я попыталась сделать новый вдох, у губ, больно стукнув о зубы, оказалось стеклянное горлышко бутылки. Через мгновение рот обожгло чем-то травянистым с привкусом алкоголя. Жидкость попала не в то горло, и я закашлялась. 

В висках болезненно стучало, будто с грохотом сходила лавина. Вкус абсента я узнала сразу, и это показалось насмешкой судьбы: именно его мы пили с Аллочкой, когда я убивалась из-за расставания с Матвеем. И именно его я вынуждена, отплёвываясь, глотать теперь.

— Сама, — прохрипела я, поняв, что иначе просто захлебнусь.

И, как ни странно, Беззубый ослабил хватку — видимо, осознал, что такими темпами, я всё равно больше проливаю, нежели пью.

Я глубоко вдохнула спасительный кислород, стараясь успокоиться. 

— Ну, давай сама, — усмехнулся Матвей, которого забавляла сложившаяся ситуация, но мои ноги не отпустил. 

Рыжий, который не рыжий, а Беззубый, подал тяжёлую бутылку с ярко-зелёным содержимым. И правда, абсент.

Я снова глубоко вдохнула и выдохнула. Отодвинулась от Беззубого, успевшего вместе со мной облиться абсентом. У меня весь ворот блузки был мокрым и прилип к груди. Его белая футболка тоже пестрела зелёными каплями.

За окном сгущались вечерние сумерки, касаясь мебели золотистыми лучами и делая обстановку вокруг сказочной. Вообще всё вдруг показалось каким-то ненастоящим, словно игрушечным, даже собственная жизнь стала не такой важной, как за мгновение до того. Только адреналин все ещё стучал в висках да пятна света плясали вокруг яркими бликами.

И под настороженными взглядами похитителей, понимая, что отвертеться всё-таки не получится, я сделала несколько глотков.

Пряно-травянистый вкус и запах алкоголя почему-то напомнили о столь же пьянящем, сводящем с ума аромате Дэна. 

И, кажется, после этого моё сознание всё-таки дало сбой.