Счастье

Вечером вместо того, чтобы снова валяться в ванной, читать или бессмысленно пялиться в окно, я оделась потеплее и вышла на улицу.

Снегоуборочная техника за день успела расчистить дороги почти до самого асфальта. Изо рта при дыхании лёгкими облачками вырывался белый пар. На небе, цвета темно-синих чернил, ярко сияли звезды. А моя машина терпеливо дожидалась у подъезда.

— Ну привет, Леечка, — с улыбкой поприветствовала я автомобиль, по которому тоже успела соскучиться, а он в ответ мигнул фарами и радостно пиликнул сигнализацией.

Я обошла «Лексус» вокруг. Он сверкал под светом фонарей свежей полировкой, да и новую иссиня-черную зимнюю резину нельзя было не заметить. Лазарев позаботился. Ёшкин кодекс, лучше бы позвонил.

Усевшись, я любовно погладила кожаную оплётку руля и нажала кнопку старта; колёса медленно покатились по успевшей немного обледенеть дороге.

Я специально не садилась за руль днём: посчитала, что вечером город будет пустым и я сумею снова привыкнуть к вождению после долгого перерыва. Большинство водителей действительно к этому времени успели разъехаться по домам, и никто не мешал наслаждаться поездкой, у которой сегодня была конкретная цель.

Вспомнив о прошлогоднем опыте езды по льду, я направилась к Третьему озеру в надежде на то, что оно уже успело застыть. Мороз, стоящий на улице довольно долго, должен был позволить ему промёрзнуть полностью, до самого неглубокого дна, и стать импровизированным автодромом.

Так оно и оказалось. А судя по выставленным на поворотах пирамидам из шин, на льду даже успели провести первые в этом году гонки. Несколько запоздалых желающих прокатиться ещё скользили по проторенным трассам, высвечивая фарами дорогу перед собой. Я тоже осторожно съехала на ледовую гладь, стараясь не черпануть о неудобный съезд низким передним бампером.

Постояла какое-то время, наблюдая за остальными, и вскоре вклинилась в поток скользящих кругами автомобилей так, чтобы соблюсти достаточную дистанцию и никому не мешать.

В следующее мгновение я с удивлением отметила, что внутри появилось позабытое ощущение лёгкости и восторга. Сначала робкое и несмелое, через какое-то время оно заплескалось пенистыми волнами и заискрилось золотистыми пузырьками. С каждым новым кругом, с каждым поворотом, когда «Лексус» становился почти неуправляемым и уходил в занос, это чувство все больше и больше разрасталось внутри.

Я погромче включила альбом Линдси Стирлинг, позволив чарующему тембру скрипки слиться воедино с ритмом струн моей собственной души. Хотелось одновременно и плакать, и смеяться, и я наконец почувствовала себя по-настоящему свободной. Даже улыбнулась счастливо, по-детски, на мгновение забыв обо всех проблемах… до того момента, пока не увидела на берегу знакомый чёрный джип Дэна.

А он что здесь делает? Подтверждает то, что звонить мне у него нет не времени, а желания?

В моей голове сразу появились подозрения, что у него здесь назначено свидание с какой-нибудь более удачливой и менее проблемной девушкой, чем я, однако, вопреки им, он был один. Стоял у машины и, задумчиво глядя в мою сторону, курил. Ёшкин кодекс! Правильный Лазарев, от которого всегда принципиальным ЗОЖ веяло за версту — курил. Кажется, мы и правда оба изменились.

Дэн не спешил подходить, хотя я, честно говоря, ждала. Каталась, ещё полчаса, иногда из-под ресниц поглядывая в сторону берега, однако вскоре заметила, что автомобиль и его хозяин исчезли с прежнего места. После этого счастливые пузырьки внутри лопнули, улыбка исчезла с губ, катание по льду перестало доставлять прежнее удовольствие, и я отправилась домой.

Всю ночь отгоняла от себя назойливые мысли о том, почему Дэн не подошёл и не заговорил. Они не давали спокойно спать, вспыхивая в сознании сотнями тревожащих вопросов и догадок. А утро следующего дня началось с приёма у акушера-гинеколога, сдачи нужных анализов и УЗИ.

— Всё в порядке, — уверенно заявила врач, глядя на экран монитора.

Тем не менее, для меня непонятная чёрно-серая картинка не являлась успокоением. Маленький комочек, у которого уже можно было отличить голову от туловища и, возможно, даже разглядеть на ней носик никак не развеивал чувства неуверенности и тревоги. 

Ощущения того, как врач водит холодным прибором по намазанной специальным гелем коже были не из приятных, но я стоически терпела все нужные манипуляции, хотя с утра чуть не потеряла сознание при заборе крови из вены.

— Вы уверены? — спросила я настороженно, не желая так просто расставаться со всеми фобиями, которыми успела обзавестись за последний месяц.

— Абсолютно. Ну и через полчасика лаборант точнее скажет. Скорее всего назначу, вам витамины. Может ещё магний с железом дополнительно. Но я бы на вашем месте и без этого не переживала: размер плода — семь с половиной сантиметров, сердечко бьётся и пульс хороший. Вам бы питаться получше, а то кожа да кости. Все эти модные увлечения диетами до добра не доведут, — беззлобно проворчала врач, выводя три картинки с экрана на продолговатую полосочку фото-бумаги.

Однако, я не сдавалась:

— А если у плода какие-нибудь отклонения или ещё что-то не так?

Гинеколог лишь покачала головой, вручив мне листочек с распечатанным результатом УЗИ:

— Ох, Ева, спишу ваш вопрос на буйство гормонов. Вы думаете не о том. Гуляйте больше, смотрите хорошие фильмы или читайте. Откажитесь от кофе, отдыхайте и избегайте стрессов.

Я вздохнула, сжимая в руке результаты. Легко сказать. Самым большим стрессом сейчас было разрываться между желанием рассказать о ребёнке Лазареву и невозможностью это сделать. Я осторожно положила листочек во внутренний карман сумки.

Анализы тоже не выявили никаких проблем, но тревожность от этого никуда не делась.

А когда стемнело, я снова, не выдержав, поехала на Третье озеро, кружась по нему в потоке разноцветных машин и пересекающихся отсветов фар. Снова Лазарев смотрел на меня с берега, выдыхая изо рта клубы сигаретного дыма. И опять уехал, так и не посчитав нужным поговорить.

— Детский сад, — резюмировала Аллочка, когда на следующий день я рассказала ей о наших с Дэном ежедневных встречах.

Мы лежали на диване и доедали остатки фигурных шоколадок с разными начинками из наполовину опустевшей корзинки. Интересно, что Аллочка точно так же, как я, клала руку на то место, где, как ей казалось, располагался её ещё не рожденный сын. И наши ладони аккуратно лежали, каждая на своём животе: её — на большом, моя — на едва заметном.

— Почему? — спросила я с набитым ртом.

Сравнение моих «проблем мирового масштаба» с детским садом расстроило и почему-то даже немного разозлило.

— Потому что даже дураку явно: Лазарев любит тебя, а ты — его. А вместо того чтобы быть вместе, вы друг с другом не разговариваете.

Она с довольным видом достала из корзины красивую конфету в форме ангелочка и осторожно начала разворачивать шуршащую серебристую фольгу.

— Дураку, может, и понятно, — хмуро проворчала я. — А мне понятно, что это не любовь. Мы оба теперь другие, будто сломанные, и каждый винит себя. Такие события не проходят бесследно. Я знаю, что в конце концов мы оба как фениксы восстанем из пепла и пойдём дальше, но не факт, что вместе. Нет гарантий, что новые мы подходим друг другу так же идеально, как прежние. И я не хочу, чтобы знание о ребёнке давило на Дэна, когда он будет принимать решение оставаться ли ему со мной.

— А ты сама хочешь? — внимательно выслушав монолог, спросила подруга, откусывая от развёрнутой конфеты кусочек и проверяя начинку.

— Конечно, но это должно быть взаимно. И если я больше ему не подхожу, я готова принять его выбор.

Аллочка задумчиво прожевала шоколад и многозначительно изрекла:

— Ты и правда изменилась.

— У меня было много времени, чтобы об этом подумать, — отозвалась я со вздохом.

— Пожалуй, даже слишком. Не грузись, Лазарев не откажется от тебя, — ответственно заявила Аллочка и предложила: — Если он к тебе не идёт, сделай первый шаг сама. Расскажи, что беременна. Он же сразу забудет о своей вине.

Ёшкин кодекс, как у неё всё просто! Лазарев попросил дать ему время, и я ему его дала. Не могу же я теперь сама позвонить ему и сказать, что мне без него плохо? Что просыпаться по утрам не хочется, а засыпать по вечерам не получается. Что свобода не приносит никакой радости, если его нет рядом. 

Я надеялась, что её оптимизм привычно заразит и меня, но внутри почему-то стало ещё отвратительней.

— Я не хочу, чтобы он был со мной из чувства вины, долга, или из-за ребёнка, — призналась я. — Хочу, чтобы любил меня так, как раньше.

— Он и любит. И единственные, кто в этом сомневается — тараканы в твоей голове, а может, и в его тоже. Если он, как ты говоришь, винит себя, то тебя-то за что наказывает?

Когда она задала этот вопрос, чёткий ответ на него сам собой возник в моей голове.

— Дэн не меня наказывает. — Я бездумно уставилась в потолок, забыв о конфете, таявшей в моих пальцах. — Люди, как он, требовательные к остальным, в сотни раз строже к самим себе. И он не может простить себе того, что сделал неправильный выбор и не сумел всё предусмотреть. Он себя наказывает. Конечно, если я сейчас расскажу ему о ребёнке, он будет рад, но эта дыра внутри него, которую он сам в себе выгрыз, никуда не денется. И в конце концов она даст о себе знать рано или поздно. Пусть лучше поймёт, что может сам себя простить и жить дальше.

Аллочка вздохнула, но к ней быстро вернулось хорошее расположение духа. Дурачась, она бросила в меня скомканный конфетный фантик.

— Кажется, теперь ты понимаешь Лазарева даже больше, чем он сам. В таком случае, буду с нетерпением ждать, пока ваши тараканы сойдутся во мнениях. Думаю, я к этому времени родить успею, — усмехнулась она, но я не разделяла её веселья. 

Вечером по традиции я поехала на Третье озеро, хотя и сомневалась какое-то время, стоит ли без особой нужды бередить израненную душу? Но всё же не выдержала, в который раз признавшись самой себе, что у меня от Лазарева зависимость.

Кажется, я опоздала. К тому моменту как приехала я, других машин на льду уже не было, зато чёрный «Лэнд Крузер» уже дожидался на берегу. При виде прямого мужского силуэта в расстёгнутом тёмно-синем пальто поверх привычного делового костюма, сердце забилось чаще. Перевязь на левой руке Лазарева уже исчезла, но сигареты никуда не делись.

Начинающийся мелкий снег засыпал всё вокруг, опускаясь на волосы и плечи Дэна и я, засмотревшись, чуть не притёрла правым крылом автомобиля ограждение из шин.

Резко выдохнув, я нажала на мультируле кнопку, увеличивающую громкость звука. Carol Of The Bells Линдси Стирлинг в эту снежную погоду напоминала, что до Нового года осталось меньше месяца. В это время принято подводить итоги, и я с грустью осознала, что год назад даже подумать не могла, через что мне предстоит пройти.

Впрочем, я ни о чем не жалею и моё счастье зависит не от этого, а от совершенно другого фактора. От того, рядом со мной Дэн или нет. Только в его присутствии я расправляла крылья и ощущала безграничную, всепоглощающую эйфорию.

Я всеми силами удерживала себя от того, чтобы не смотреть на Лазарева, но тот притягивал к себе взгляд, будто магнитом. Словно те нити, которыми мы были связаны натянулись до предела и либо навсегда привяжут нас друг к другу, либо разорвутся.

«Завтра не поеду», — строго запретила я сама себе.

Но тут же забыла о своём обещании: проезжая мимо берега, я боковым зрением отметила, что Лазарев докурил, затушил окурок о колесо и сел за руль.

Дэн уезжал. Так рано. Наверное, в отличие от меня, ему нужно было куда-то спешить. Воспоминания о тех днях, когда он мог, отложив все дела, посвятить мне всё свободное время, кольнули душу острыми шипами. Я ведь теперь всё бы отдала, чтобы их вернуть. Ничего для меня теперь не было важно: деньги, работа, друзья. Лишь его присутствие стало ценно.

Он действительно завёл машину, ослепив меня ярким светом габаритных огней, но не уехал. Проходя следующий круг, я затаила дыхание, глядя, как ветер сметает в сторону снежинки с капота и крыши Лэнда, медленно спускающегося на лёд озера.

Я не остановилась, и Дэн подстроился под мою скорость, заскользил по соседней полосе.

Несколько кругов мы так и проехали бок о бок. Само собой, мой водительский опыт сильно уступал Лазаревскому — пару раз меня чуть не занесло прямо на его новенький «Крузак».

Словно почувствовав мой страх, он отъехал чуть дальше, но тут же развернулся и вскоре мы встретились, ослепив друг друга фарами и разъехались «восьмёркой».

Теперь это напоминало танец. Странный для любого стороннего наблюдателя, если бы таковые имелись, но, кажется, вполне понятный нам обоим, по-своему красивый. Снег, разлетающийся в стороны. Лёд, сверкающий в свете фар, словно гладкое стекло. Громкая, рвущая душу, музыка скрипки из колонок.

Почувствовав, как слезы горячими потоками катятся по щекам, я первой не выдержала напряжения. Не в силах больше терпеть это томительное ожидание я остановила машину прямо по центру озера и вышла вперёд, в свет фар, стараясь не поскользнуться на льду.

В следующее мгновение Дэн круто развернулся и остановился напротив.

Я замерла, словно в замедленной видеосъёмке глядя, как Лазарев выходит из машины и направляется ко мне. Как при ходьбе разлетаются в стороны полы его расстёгнутого пальто. Как искрятся тающие снежинки на его волосах, а отблески фар высвечивают силуэт золотистым ореолом, делая его эфемерным.

Подойдя ближе, Дэн замер напротив. Почти минуту мы молча смотрели друг на друга, потом он улыбнулся одними уголками губ и со вздохом произнёс:

— Я не могу так больше, Клубничка.

— И не надо, — нервно усмехнулась я и решительно шагнула к Дэну, позволяя заключить себя в крепкие тёплые объятья.

В милых романтических фильмах, сильные и мужественные герои сжимают ладонями тонкие талии хрупких героинь, а те в ответ нежно кладут пальцы на широкие мужские плечи. Вместо этого я уткнулась лицом в грудь Дэна, а мои ладони пробрались под его пальто и пиджак, сомкнувшись за спиной, чувствуя через тонкую ткань рубашки тепло его тела. А он крепко обвил руками мои плечи и зарылся носом в волосы, щекоча горячим дыханием. Так не обнимают героинь в кино — так обычные люди обнимают тех, кого больше всего на свете боятся потерять.

— Прости меня, — выдохнул Лазарев, заставляя немного отстраниться, чтобы поднять голову и утонуть во взгляде свинцовых глаз. — Я привык, что у меня всегда всё идёт по плану. А с тобой так не получается. С тобой всё идёт… — Он откашлялся, подбирая нужное цензурное слово. — Не как задумано. Твои действия невозможно просчитать наперёд. Я не всегда понимаю, чего от тебя ожидать.

Это вызвало улыбку.

— Мне не нужно тебя прощать, Дэн. Я же говорила, что ни в чём тебя не виню. И тебе не нужно меня понимать. Любить вполне достаточно.

— Я и люблю, — приглушенно выдохнул он и, чуть ослабив объятия, прижался губами к моим губам, не позволяя сказать ни единого слова в ответ.

И я отдалась этому потоку нежности, чувственности и доверия, нахлынувшему на меня с поцелуем. Он без слов говорил обо всём, что нас связывало, и отметал все сомнения. Мы до сих пор были идеально совпадающими частичками чего-то целого и правильного. 

С каждым трепетным прикосновением его губ я чувствовала, как по телу разбегаются покалывающие искорки удовольствия и того самого безграничного счастья, что мог подарить мне лишь один человек. Тот, что сейчас, тяжело дыша, продолжал сжимать меня в объятьях.

— Ты дрожишь, — пробормотал Дэн, нехотя отстранившись. — Пойдём в машину.

Холода я не чувствовала, хотя лёгкая дрожь действительно сотрясала тело изнутри.

Проблема была в том, что машин было две, а расставаться, после того как мы снова, наконец, обрели друг друга, категорически не хотелось, даже на минуту. Поэтому я растерянно оглянулась на свою машину, всё ещё бьющую в спину ярким светом фар.

— Давай ключи и иди в «Лэнд» греться, — без лишних слов понял меня Дэн. — Твою оставим на берегу, а утром водитель отгонит её на стоянку.

Но я не пошевелилась, сомневаясь в том, стоит ли оставлять свой автомобиль на произвол судьбы. Лазарев усмехнулся и строго произнёс:

— Клубничка, не мёрзни. — А затем, подмигнув, добавил аргумент, обычно решающий подобные проблемы в его пользу: — Там в левом подстаканнике твой любимый кофе.

Горячо обожаемый раф я раньше могла пить литрами практически круглосуточно, не испытывая после этого никаких проблем со сном, поэтому я послушно отдала Дэну ключи. Однако, сделав несколько шагов, с печальным вздохом бросила ненароком:

— Кофе мне больше нельзя. 

В салоне уселась на водительское кресло с включённым подогревом и следом за Лазаревым, выехала на берег. Припарковалась рядом, а потом, не выходя из салона, перебралась на пассажирское сиденье, с грустью глянув на стакан клубничного рафа.

— Почему это тебе кофе нельзя? — усаживаясь рядом, полюбопытствовал Лазарев, после того как поставил мою машину на сигнализацию.

Услышал, значит. Я успела пожалеть, что высказала вслух эту, неожиданно пришедшую на ум мысль, но не придумала для ответа на этот вопрос ничего лучше, чем:

— Врач не разрешает. 

И эти слова ожидаемо заставили Дэна нахмуриться.

— Ты чем-то больна?

М-да… Тот случай, когда сказала «А» и теперь обязательно нужно говорить «Б», чтобы не показаться в глазах собеседника идиоткой. Но стоит ли переживать о таких мелочах рядом с тем, кто и так знает обо мне слишком много?

Наверное, о беременности принято сообщать какими-то более изощрёнными и красивыми способами, но пока Дэн не успел приписать мне туберкулёз или ещё чего похуже, поскольку в изоляторе можно подцепить и не такое, пожав плечами, я отозвалась:

— Скорее, беременна.

Судя по всему, эта фраза вогнала Лазарева в ступор. Когда я её произнесла, он как раз успел сдвинуть рычаг переключения передач на D, потом вернул на Р и задумчиво повторил этот ритуал ещё раз, а потом, прикрыв веки, откинул голову на сиденье. 

Ёшкин кодекс! Если даже у меня в своё время мысли о беременности вызвали целый ряд вопросов и противоречивых мыслей, то у Дэна их теоретически должно было быть ещё больше, поэтому я, нарушив затянувшееся молчание, быстро произнесла:

— Срок — восемнадцать недель. Это наш ребёнок, Дэн, и с ним всё хорошо.

В подтверждение собственных слов я достала из сумочки результаты УЗИ и протянула ему. Я и сама иногда не верила, но эта маленькая бумажка доказывала, что беременность не плод моей фантазии, а свершившийся факт.

Дэн глянул на листок, как и я, вряд ли что-то поняв, и перевёл на меня ошарашенный взгляд, по которому нельзя было разобрать его отношение к случившемуся. На обычно бледном лице появился румянец, а глаза странно заблестели.

— Почему ты не сказала раньше? — наконец, тихо спросил Лазарев.

«Ага, как же. Чтобы ты изгрыз себя виной или от бессильной злости разобрал изолятор на мелкие кирпичики?» — подумала я, но вслух сказала другое:

— Можешь считать это расплатой за отмену свадьбы. Теперь мы квиты.

— Я думал, мы квиты после того, как ты от меня отказалась, — покачал головой Дэн. — Считал, это было способом упрекнуть меня и отомстить за всю боль, что я тебе причинил.

Я удивлённо подняла брови, осознав, насколько по-разному мы тогда восприняли одну и ту же ситуацию. То, что он вообще мог такое обо мне подумать, вызвало прилив возмущения:

— Отказавшись, я хотела тебя защитить! Серегин рассказал о жалобе в адвокатскую палату, и я видела, что тебе плохо, а каждая наша встреча только усугубляла ситуацию.

Теперь настал черёд Дэна искренне удивиться:

— Ты правда думала, что сломанный нос Прокопьева мне чем-то грозит? В адвокатской палате меня, конечно, демонстративно пожурили, но потом неофициально сказали, что будут не против, если я сломаю ему что-нибудь ещё. Если собрать всех, кто его терпеть не может, очередь выстроится от Первого до Второго озера.

— Да уж, благими намерениями вымощена дорога в ад… — усмехнулась я. — Видишь, как получается, когда каждый из нас строит планы отдельно от другого? — Я вздохнула, понимая, что как и Дэн когда-то, оказалась неправа, решив действовать сама, не обсудив с ним.

— Вижу, — отозвался он с улыбкой и нежно коснулся пальцами моей скулы. — И обещаю, что больше никогда так не поступлю.

Я прильнула к его руке, прикрыв веки и потёрлась щекой о грубоватую кожу ладони.

— Я тоже, — выдохнула я.

Почти минуту мы молчали, наслаждаясь уютом и теплотой момента, абсолютным пониманием и согласием, гармонией и шумом нашего учащённого дыхания.

Потом Дэн неожиданно произнёс:

— Надеюсь, ты ещё не передумала выходить за меня замуж?