Любовь

Прения получились жаркими, несмотря на то что я в них участия не принимала.

— Факты, свидетельствующие об умысле, не нашли подтверждения в материалах дела, — рычал на Костенко Дэн. — Как и факт поджога.

Но усатый оппонент тоже не желал сдаваться, честно отрабатывая гонорар.

— Зато факты нанесения подсудимой ударов, привёдших их в беспомощное состояние, потерпевшие видели собственными глазами!

— У неё были для нанесения этих ударов веские основания. Это была чистая необходимая оборона, без превышения пределов. Ясеневу хотели убить, а она всего лишь ударила, — Дэн демонстративно развёл бы руками, но левая, всё ещё висела на перевязи.

— И следом подожгла дом!

— А вот это как раз не доказано, — парировал Лазарев. — В деле нет ни единого прямого доказательства вины моей подзащитной в поджоге, как и вообще доказательств того, что пожар начался с него, а не явился результатом случайного возгорания алкоголя, по показаниям свидетелей находившегося в комнате в огромных количествах.

Кислицын смотрел на обоих со скучающим видом, подперев рукой щеку и понимая, что пока они ругаются на тему уголовного дела, а их доводы не повторяются, закон не позволяет ему их остановить.

На самом деле, в большинстве случаев, к моменту прений приговор уже почти готов и судье требуется лишь несколько минут для того, чтобы допечатать туда пару строк с необходимым, по его мнению, наказанием. Тем не менее, в части аргументов, подтверждающих верную для каждого версию, и Лазарев и Костенко оказались крайне изобретательны и их запала хватило почти на целый час.

— Подсудимая, желаете сказать последнее слово? — осведомился судья, когда за окнами начало темнеть, а прения были, наконец, окончены.

— Желаю, ваша честь. Пусть справедливость и является очень субъективным понятием, надеюсь, что мой приговор будет справедливым, — чётко проговорила я.

Не «законным», нет, а именно «справедливым», потому что справедливость в данном случае казалась наиболее важной. Сама не знала, в какой степени я виновна в сложившейся ситуации и решила, что, если с учётом имеющихся обстоятельств, получу несколько лет лишения свободы в качестве приговора — постараюсь с этим смириться. Определение виновного является прямой обязанностью судьи. Вот пусть он и решит, чего я достойна в рассматриваемом случае.

Когда Кислицын удалился в совещательную комнату, меня тоже увели в специальный кабинет, где подсудимые обычно дожидаются своей участи. В отличие от изолятора, здесь, как и в зале судебного заседания, можно было смотреть в окно, пусть и зарешёченное. Именно этим я и занималась в освободившееся время.

На улице успело совсем стемнеть и с беззвёздного неба посыпались первые снежинки, искрящиеся в тусклом свете уличных фонарей. В жилых высотках неподалёку зажглись уютным жёлтым светом окна домов, говоря о том, что их жильцы вернулись с работы.

За несколько месяцев обычный вид из окна успел стать для меня недосягаемой роскошью. Как и возможность, к примеру, целый час отмокать в горячей ванне, вместо того чтобы быстро принять едва тёплый душ под пристальным взглядом специально выделенного для этого сотрудника изолятора. Как и чтение чего-то не из изоляторской библиотеки, в которой помимо классики не было ничего интересного. В отсутствии любимого фэнтези, трижды перечитала «Мастера и Маргариту» Булгакова, не найдя для себя больше ни единой подходящей книжки.

Я изменилась за эти несколько месяцев. Не могла не измениться после стольких лишений и унижений, через которые пришлось пройти. Но Дэн изменился тоже, и именно чёткое осознание этого факта было той самой мыслью, что я так старательно отгоняла от себя. Что если вот такие, новые, мы больше не подходим друг другу так же безукоризненно, как раньше? Что, если мы больше не идеально сочетающиеся кусочки пазла, а словно вода и масло, не смешиваемся вообще?

Дэн любил меня разной. И его неуверенной и робкой помощницей, и его самонадеянной и немного заносчивой партнёршей по бюро, и больной, и слабой, и грустной, и весёлой, и бесшабашной, и злой. Но какая я теперь? И нужна ли ему такой?

За подобными невесёлыми размышлениями я коротала время до приговора, а дождавшись, вернулась в клетку знакомого зала заседаний. На улице к тому времени совсем стемнело, а снег посыпался с неба крупными белыми хлопьями, пушистыми, как вата.

При оглашении приговора присутствовали лишь я, двое сопровождавших меня приставов, секретарь судьи, адвокаты Костенко и Лазарев.

Вместо того, чтобы слушать приговор, стоя у скамейки, как это, по моим наблюдениям, делало большинство подсудимых, я стояла у решётки, прямо за спиной Дэна, который тоже подошёл к металлическим прутьям ближе необходимого. Пожалуй, я даже могла бы коснуться Лазарева, протянув руку, но понимала, что подобное поведение будет неуместным.

Все присутствующие стояли молча, а голос Кислицына звучал громко и чётко. Каждое произнесённое слово в его исполнении казалось гвоздём, вколачиваемым в мою свободу, и било по натянутым нервам, словно по клавишам низких нот, играя что-то вроде реквиема. В действительности лишь шелестели листы приговора, которые судья после прочтения убирал на стол за ненадобностью.

Вместо того, чтобы смотреть на него, я уставилась на спину Лазарева, настолько прямую и напряжённую, словно он проглотил шест. За всё время оглашения Дэн, кажется, даже не пошевелился — застыл, словно мраморная античная статуя.

Я же никак не могла встать ровно, то и дело перенося вес тела с одной ноги на другую. На фоне нервного напряжения то чесался локоть, то выбившаяся из косы прядь волос щекотала лицо, то неприятно тянуло внизу живота.

По началу приговора, как обычно, нельзя было предсказать, каким он будет. Кислицын зачитал текст обвинения таким, каким его представил прокурор, потом перешёл к оглашению части с доказательствами, прозвучавшими монотонным гулом: их я сегодня уже тоже слышала. Но когда он произнёс «вместе с тем» и начал почти слово в слово повторять позицию, высказанную Дэном в прениях, я замерла, забыв обо всех признаках дискомфорта и неудобств. Сердце забилось ещё чаще, напоминая барабанную дробь. Пульс глухим набатом застучал в висках и мгновенно пересохшем горле.

Дэн понял первым. Его плечи, наконец, расслабились, а поза стала менее напряжённой.

— ...учитывая изложенное, — продолжил судья абсолютно безэмоциональным тоном, — в действиях Ясеневой Евы Сергеевны отсутствуют признаки состава преступления, предусмотренного пунктом «Б» части третьей статьи сто одиннадцатой Уголовного кодекса Российской Федерации, а выводы о её виновности, приведённые государственным обвинителем, носят предположительный характер, в связи с чем по делу должен быть постановлен оправдательный приговор.

Я задержала дыхание и вцепилась пальцами в прутья решётки.

— Ясенева Ева Сергеевна имеет право на реабилитацию, а также право на возмещение имущественного и морального вреда, — монотонно зачитывал с заключительного листа Кислицын. — Гражданские иски потерпевших Соколова и Резникова о взыскании с Ясеневой денежной компенсации морального вреда в размере трёх миллионов рублей, рассмотрению не подлежат. Вещественные доказательства...

Дальше я не слушала, потому что происходящее казалось нереальным. Зал заседаний словно утонул в густом белом тумане и мне понадобилось время, чтобы снова сконцентрироваться на реальности.

«Оправдал» — загорелось в голове сверкающими неоновыми буквами и всё остальное стало вдруг ничего не значащим фоном.

Когда я подтвердила, что приговор мне понятен, и подписала необходимые документы, меня просто выпустили из клетки. Я вышла из зала заседания вместе с Лазаревым так, будто я снова его помощник, и мы возвращаемся в бюро после очередного успешно завершившегося суда.

Вот только это было совсем не так.

— Пойдём, отвезу тебя домой, — проговорил Дэн будничным тоном, словно ничего не случилось. Словно я не была только что в клетке, как несчастные еноты в контактном зоопарке.

— А ты что, за рулём?.. — растерялась я. — У тебя же рука ранена.

— Ну так левая, а не правая, — отозвался он отстранённо, первым входя в кабину лифта.

В тот момент я чувствовала себя настолько уязвимой, что шагала следом за ним на автопилоте. У меня не было с собой вообще ничего, кроме паспорта, который вернули после оглашения приговора. Не было телефона, денег и ключей от квартиры или машины, не было куртки, которую я беспечно оставила в изоляторе. Не было никакого плана дальнейших действий.

Пока кабина лифта с тихим гулом ехала вниз, мы оба молчали. Я хмурилась, понимая, что так не должно быть. Мы ведь столько времени были порознь, скучали друг по другу, а сейчас стояли на расстоянии шага, словно чужие люди.

— Ты так и приехала? — спросил Дэн, нахмурив брови и окинул меня оценивающим взглядом перед тем, как выйти на улицу.

— Куртку в изоляторе забыла.

Знал ведь, что я редко одевалась по сезону, предпочитая тёплой одежде лёгкие пальто и кардиганы, даже зимой. Лазарев решительно снял пиджак и накинул на мои плечи.

Мы вышли на заснеженную улицу, и я словно оказалась на ней впервые. Мороз обжёг кожу и это было приятно. Все чувства вдруг обострились и стали ярче, будто раньше я находилась под непроницаемым куполом, а теперь его неожиданно убрали, а все звуки, цвета, запахи и ощущения обрушились разом. От этого даже дух на мгновение захватило.

— Не мёрзни, Клубничка, бегом в машину, — строго произнёс Дэн, но левый уголок его губ приподнялся, выдав еле заметную усмешку.

Чтобы он и сам не замёрз без пиджака, я заторопилась следом к силуэту чёрного «Лэнд Крузера», занесённого тонким слоем только что выпавшего снега. При ближайшем рассмотрении он оказался из трехсотой серии.

— Опять новая машина? — усмехнулась я, понимая, что во время моего отсутствия жизнь Лазарева, в отличие от моей, не стояла на месте.

Я рассеянно коснулась кончиками пальцев снежинок, лежащих на блестящем чёрном капоте. Холод уколол кожу и, мигом достав до нервных окончаний, заставил дёрнуть плечами.

Это вдруг показалось очень символичным: меня выпустили именно в день первого снега, словно чтобы я могла забыть обо всём и начать жизнь с чистого листа. Жаль, что это так не работает.

— «Двухсотку» всё-таки добили — пришлось купить новую машину. К счастью, она была предусмотрительно застрахована от подобных эксцессов.

Да уж. Дэн, оказывается, без меня тоже не скучал: поджоги, перестрелки, больница, а ещё ведь надо было продолжать работу в бюро. Но в этом и был весь Лазарев — он воспринимал подобные ситуации как весёлые приключения, плывя на волне адреналина туда, куда она его вынесет. По крайней мере, пока эти приключения не касались меня.

— Жалко её, хорошая была, — задумчиво протянула я, когда он галантно открыл дверь переднего пассажирского сиденья; внутри пахло знакомым ароматизатором.

С «двухсоткой» у меня было связано много воспоминаний, в основном — хороших, таких как совместные поездки куда-нибудь или катание по льду на замёрзшем озере. А теперь все они остались в прошлом. Но Дэна, кажется, не беспокоили подобные мысли, потому что он ответил:

— Эта ничуть не хуже.

Так странно. Будто нам больше поговорить не о чем, после долгой разлуки. Я, нахмурившись, замолчала; зарычал мотор машины.

— Твои телефон и ключи в бардачке, — продолжил Лазарев. — Завтра я заберу вещи, оставшиеся в изоляторе, и завезу тебе, там ведь нет ничего незаменимого?

Он сказал «завезу тебе», не «привезу домой».

— Нет, — растерянно отозвалась я и нахмурилась ещё сильнее, обняла себя руками за плечи, сжав пальцами ткань Лазаревского пиджака. — Я бы, если честно, вообще ничего оттуда не забирала, кроме своей тетрадки с заметками.

Дэн привычно вёл машину одной рукой, уверенно глядя перед собой, а я с каждой минутой мрачнела всё больше и больше, находя в его отстранённом поведении подтверждение всем своим тяжёлым мыслям: «Ему сейчас рядом со мной так же неуютно, как и мне с ним», «Мы стали слишком разными, чужими» и «Я больше ему не нужна».

Шины скрипели по свежевыпавшему снегу, шумели дворники, сметая капли, в которые превращались снежинки на лобовом стекле. Дома с горящими жёлтым светом окнами проплывали мимо, сменяясь цветными неоновыми вывесками магазинов и кафе.

— Тебе лучше отдохнуть какое-то время, прежде чем снова возвращаться к работе, — проговорил Лазарев, заметив, что я молчу. — С твоими делами я справлюсь сам.

— А как же Лопатины, которых представляем мы оба? — напомнила я.

— Лопатины примирились сразу после твоего задержания. — Я услышала в его голосе усмешку. — Оба передают привет и переживают, а Света привезла для тебя огромную корзину сладостей.

Вот, значит, как. Ну, эта новость, скорее хорошая. Выходит Дэн был прав в своём мнении об их отношениях, а я ошиблась. Может, точно так же я ошиблась и в наших?

Когда машина остановилась у крыльца моего подъезда, я щёлкнула кнопкой бардачка, и в нем действительно обнаружился мои айфон и ключи. Взяв их, я не спешила выходить, но и что сказать тоже не знала.

Нельзя сейчас говорить, что люблю его, или рассказывать о ребёнке. Это заставит его сделать выбор в мою пользу, даже если он сам хочет сбежать подальше и никогда больше со мной не встречаться. Так было бы неправильно и нечестно: Лазарев этого не заслужил. Не после того, как он в который раз спас меня.

— Дай мне немного времени, Клубничка, — тихо попросил Дэн в ответ на моё молчание.

— Хорошо. — Я расстроено выдохнула и, не глядя на него, защёлкнула бардачок.

Наверное, отпустить любимого человека тогда, когда нужно — это тоже одно из проявлений любви.

Я вдохнула напоследок аромат его парфюма, с сожалением скинула пиджак, оставив на пассажирском сиденье, и вышла на улицу под продолжавшийся снегопад. Постояла на крыльце, дождавшись, пока Лэнд не скроется из поля моего зрения, а потом буквально на цыпочках прокралась в свою квартиру и постаралась тихо открыть дверь, чтобы щелчок дверного замка не потревожил Аллочку и не заставил её ко мне прийти.

Я обязательно поговорю с ней, но позже: сейчас хотелось побыть одной в тишине собственной квартиры, набрать горячую ванну с пеной, забраться в неё и плакать, плакать, плакать.

И я чётко следовала плану, пока не кончились слёзы. Потом, завернувшись в махровый халат, побродила по гостиной и обнаружила в пустом холодильнике запечатанный пакет молока, не успевший испортиться. Подогрев его в микроволновке и добавив мёда, с удовольствием выпила несколько стаканов.

Покупкой продуктов и прочими обыденными для простых смертных хлопотами решила заняться с утра, а вечером смотрела в окно — на снегопад, на машины, буксующие на подъёме к дому напротив, на соседей, спешащих с работы домой.

Телефон даже включать не стала: не готова была общаться в этот момент с кем бы то ни было, — так что он просто лежал то ли севший, то ли выключенный.

Несмотря на то, что Дэн ушёл, оставив меня одну, внутри было спокойно. Наверное, нам и правда лучше какое-то время побыть порознь. А может, у него действительно не только машина новая, но и невеста? Глупости. Не стал бы он тогда так со мной возиться. Или стал бы, из чувства ответственности и вины за произошедшее?

Налюбовавшись ночным городом, я уснула на диване, укутавшись в халат и шерстяной плед. И даже сны решили в эту ночь оставить меня в покое.

Тем не менее, утром моя индульгенция от общения с людьми закончилась с приходом Аллочки, привычно открывшей дверь своим ключом.

— Ясенева, спишь? — спросила она настолько громким театральным шёпотом, что умудрилась разбудить.

Высунув голову из-под одеяла, я глянула на часы и недовольно буркнула:

— Конечно нет, кто ж спит в шесть утра?

— Сейчас второй час дня, а у тебя часы встали, —рассмеялась она, разуваясь в коридоре, хотя я не видела в остановившихся часах повода для особой радости.

Зевая, я села на кровати. Наверное, спала бы ещё, если бы не неожиданный визит подруги. Я оглядела её изменившийся с нашей последней встречи внешний вид, неуклюже выразив собственное удивление словами:

— Ого, какая ты... стала.

Теперь её беременность была видна невооружённым глазом.

— Ага, — кивнула Аллочка, занося в комнату большую корзину и мою тетрадку из изолятора. Она пожаловалась: — Теперь приходится ходить походкой пингвина, а сапоги обуть, так вообще — целый аттракцион...

— Дэн приезжал? — догадалась я по корзине и тетрадке.

Аллочка подошла ближе и, усевшись рядом, тепло обняла меня. Со вздохом я обняла её в ответ, только сейчас поняв, как сильно мне её не хватало.

— Он заезжал утром, — подтвердила подруга мои догадки и передала ещё и прозрачный зип-пакет с украшениями, которые я сняла с себя в первый день пребывания в ИВС. — Припарковал твою машину под домом, а вещи и ключи занёс мне. Сказал, тебе не дозвонился и решил не будить.

«Или просто не захотел лишний раз встречаться», — подумала я с грустью, разглядев среди своих украшений помолвочное кольцо. Надевать его теперь или нет?

— Как ты? — спросила подруга, вряд ли поняв причину моей печали, и я отмахнулась от ненужного сейчас сочувствия.

— Нормально. Всего так сразу и не расскажешь. Спасибо тебе за передачи, они меня очень выручали.

Она улыбнулась:

— Подруги для этого и нужны вообще-то.

— Может быть, — согласилась я. — Только обычно это ты меня выручаешь, а я лишь пользуюсь твоей добротой. Пока ты не бросилась меня разуверять, лучше скажи пожалуйста, у кого ты стоишь на учёте по беременности?

Это заставило Аллочку удивлённо округлить глаза, а когда я сказала, что тоже в положении, она ещё долго ахала и качала головой. Потом, однако, всё же поделилась со мной контактом своего врача и тут же, не приняв возражений, позвонила ей и записала меня на завтра.

Теперь мне было не отвертеться. Если бы она просто сообщила нужный телефон, далеко не факт, что я позвонила бы по нему в ближайшую неделю или месяц, но подруга, успевшая за столько лет узнать меня как облупленную, не оставила мне выбора.

Мы проговорили несколько часов, потом вместе пообедали и я наконец дошла до ближайшего супермаркета и закупилась продуктами. С удовольствием побродила по отделам торгового центра на соседней улице, разглядывая прилавки со сверкающими новогодними игрушками и гирляндами. Ещё только начало декабря, но бессмысленный и беспощадный маркетинг уже не даёт покупателям расслабиться.

В моё отсутствие мир не стоял на месте, события шли своим чередом. Все вокруг отмечали праздники, веселились, грустили, а у меня целых три месяца просто выпали из жизни. Но прошли ли они бесследно? Вряд ли.

Вечером, поедая сладости из переданной Лазаревым корзины, несколько часов проговорила по телефону с мамой. Мир постепенно вставал на круги своя, и моя жизнь входила в привычное русло. Вот только без Дэна, который за весь день даже не соизволил позвонить, это русло казалось неправильным.

Когда я включила телефон, пропущенные вызовы от него отсутствовали, лишний раз подтверждая догадку о том, что он не звонил.