Апатия

Полтора месяца спустя.

— Сто пять!

— Принимай!

— Два, два, четыре!

— Дома!

Пора бы уже привыкнуть к чужим голосам, не дающим спать каждую ночь, но я, как обычно, накрыла голову подушкой, в надежде, что это хоть немного приглушит постоянный шум, шёпот, металлический лязг решёток и шорох шагов.

Судя по сопению соседок, обе видели десятый сон, не отвлекаясь на подобную ерунду, а я почему-то не могла. И не столько потому, что этот гул отвлекал, — просто боялась снова провалиться в знакомые кошмары, перечень которых стал за этот период гораздо разнообразнее.

Иногда я привычно оказывалась в горящем доме на Лазурной, задыхаясь от дыма и чувствуя, как жар огня обжигает кожу. Иногда до боли в пальцах сжимала дверную ручку, снова переживая тот момент, когда Матвей пытался вытащить меня из ванной. Иногда вынуждена была смотреть в собственные глаза, в которых читалось откровенное безумие.

Но теперь к ним добавилось ещё два, и героем обоих был Дэн. В первом он женился на Славиной, которая радостно кружилась в свадебном платье и чувственно целовала его в губы, обхватив руками за шею. Во втором Лазарев просто смотрел на меня бесстрастным, ничего не выражающим взглядом, а я звала его, пыталась дотянуться до него рукой, но не могла, из-за холодных прутьев разделяющей нас решётки.

Каждый из таких снов заканчивался тем, что я просыпалась в слезах, иногда — от собственных криков и всхлипов, однако в СИЗО это не стало причиной поместить меня в одиночную камеру. Но, поскольку здесь никто не был связан обещанием оставить факт моей психической нестабильности в тайне, эта информация быстро дошла до Прокопьева и он, не откладывая в долгий ящик, назначил психолого-психиатрическую экспертизу.

Именно в её ожидании я и томилась в местных застенках, поскольку остальные следственные действия с моим участием были выполнены.

Время по-прежнему будто замерло и упорно не желало течь вперёд. Каждый новый день стал как две капли воды похож на предыдущий. Менялись лишь рубашки и галстуки Прокопьева, а ещё иногда радовали передачи от мамы или Аллочки. От Дэна, как назло, не было ни весточки. Отсутствие новостей о нём изматывало куда больше остального, ведь именно о Лазареве мне хотелось знать хоть что-то, хотя я и понимала, что эти знания вряд ли порадуют.

Раньше я считала одиночество и свободу взаимоисключающими понятиями, но теперь у меня не было ни того, ни другого. Осталась одна апатия, беспросветная и тёмная, как беззвёздная осенняя ночь, когда ветер стучит в окна ветками голых деревьев и гулко завывает в вентиляционных трубах.

— Чего не спишь, Евка? — Оксана села на кровати, зевая и потягиваясь.

Она оказалась в нашей камере первой и дожидалась суда за мошенничество в сфере кредитования. Вообще-то по её статье обычно избирают более мягкую меру пресечения, однако обстоятельств её появления здесь я не выясняла. Да и допытываться о подобном было не принято правилами местного «этикета».

— Не спится что-то, — пробормотала я хрипловато и облизнула пересохшие губы.

Тяжелее всего было от отсутствия каких-либо личных границ и необходимости проявлять вежливость даже тогда, когда хотелось побыть одной.

Судя по отдалённому гомону голосов и шуму, время было предрассветным. Ложиться спать уже не имело смысла, да и не хотелось.

— А я выспалась. И уже есть хочу, скорее бы завтрак, — снова зевнула она, прикрыв ладонью рот.

Оксане было уже за сорок, она была самой спокойной, уравновешенной и неунывающей из нас. Её терпеливо ждали муж и две дочери, которые постоянно писали и переживали. Заметив моё привычно печальное настроение, Оксана прокомментировала:

— Грустишь опять? Не стоит, Евка. Всё проходит, и это пройдёт.

Она встала, неловко потянулась и отправилась умываться, осторожно шебурша у раковины рыльно-мыльными принадлежностями, чтобы не разбудить Иру — третью жительницу камеры.

А я достала наполовину исписанную общую тетрадь с собственными заметками, мыслями и письмами Лазареву о том, как сильно скучаю, которые я точно никогда ему не отправлю.

Эти письма, наряду с умением абстрагироваться от происходящего и, закрыв глаза, проматывать в сознании воспоминания о Дэне, словно потёртые кадры старой киноплёнки, помогали не сойти с ума и удержаться от отчаяния.

Я пролистала тетрадку в поисках нужной страницы. «Нужен свидетель» — значилось на последнем листе, и надпись столько раз была обведена в овал, что ручка почти протёрла дыры в тонкой бумаге.

После того как мне предъявили обвинение, я точно знала позицию Прокопьева. Выходило так, что я, умышленно продумав план мести Соколову, заманила его в дом на Лазурной, где, опоив и вырубив, подожгла вместе со случайно оказавшимся там Беззубым-Резниковым. И всё это выходило у них настолько складно и доказательно, что иногда я сама готова была поверить, что так оно и было, каким бы абсурдом не являлось на самом деле.

Пока размышляла об этом, принесли завтрак. Всё лучшее познаётся в сравнении — я успела понять, что в ИВС еда была вполне сносной. К тому, что подавали здесь, даже прикасаться не хотелось. Сегодня один только запах подгоревшего молока вызвал у меня тошноту.

— Не будешь? — полюбопытствовала Ира, она только что проснулась. — А чего? Сегодня каша на удивление съедобно выглядит.

Чтобы удостовериться в её словах, я глянула на эту кашу — и тут же, вскочив с кровати, унеслась за перегородку с туалетом. Меня стошнило, едва я успела над ним согнуться. Я закашлялась, пытаясь исторгнуть из себя содержимое желудка, которого и без того было не так много.

— Блин, теперь и мне что-то не хочется, — меланхолично протянула Ирка.

— Извини, — пробормотала я, склонившись над раковиной и полоща рот, чтобы избавиться от привкуса рвоты.

Оксана кивнула, продолжив есть с присущей ей невозмутимостью, а Ира отмахнулась:

— Забей. Не спала небось опять, вот и довела себя до нервного истощения.

— Угу. — Я потянулась за крепким чаем, желая запить першение в горле.

Чай и правда немного улучшил самочувствие. За то время, что я находилась в неволе, у меня точно ушло несколько килограммов. Щеки впали, а под глазами чётко вырисовались тёмные круги, под футболкой теперь выделялись ребра, а штаны спортивного костюма держались на мне и не слетали лишь благодаря выступающим гребням подвздошной кости.

— А ты случаем не беременная, а? — задумчиво спросила Оксана, тщательно пережёвывая кашу. — Тебя уже третий раз за неделю по утрам тошнит.

— Очень смешно, — выдавила я, сделав ещё один глоток чая; внутри растеклось приятное тепло. — Если только беременность от Прокопьева воздушно-капельным путём не передаётся. Я тут уже столько времени торчу — кроме него и конвоиров света белого не вижу.

Но Оксана пристально оглядела меня с ног до головы и, проглотив кашу, произнесла:

— Так и токсикоз вообще-то не у всех сразу проявляется. У меня вот во вторую беременность так и было.

— Так — это как? — полюбопытствовала Ирка.

Она была моложе нас обеих. Судя по рассказам, девушка выросла в детдоме и сейчас находилась под следствием по статье о распространении наркотиков, на которые успела подсесть благодаря своему сожителю.

Пожалуй, ей даже пойдёт на пользу то, что она находится в СИЗО — без возможности употреблять что-нибудь запрещённое: поначалу нервная и дёрганая, Ира с каждым днём становилась всё адекватнее. И это радовало бы, если бы не тот факт, что наказание за совершенное ею преступление было предусмотрено достаточно суровое — ей точно предстояло провести в местах лишения свободы несколько лет.

— Так — это через полтора-два месяца, — охотно объяснила умудрённая опытом Оксана, а я попыталась вспомнить, когда у меня в последний раз были критические дни. И не вспомнила.

Этот вопрос уже однажды возникал в моей голове, но я отмахнулась от него, списав сбившийся цикл на нервное напряжение и резкую потерю веса. Но сказанное Оксаной заставило задуматься.

— Что замолчала? Я права, да?

— Не знаю, — честно ответила я.

Вообще-то постельные темы не рекомендуют обсуждать в СИЗО, да и вообще с малознакомыми людьми, но других людей у меня рядом не было. Хотя не факт, что я стала бы обсуждать возможную беременность, к примеру, с мамой: не те у нас отношения и обстоятельства сейчас тоже совершенно неподходящие.

К счастью, наш разговор был прерван резким окриком:

— Ясенева, на выход!

С выходом здесь была связана целая церемония, включающая в себя «лицом к стене» и вот это вот всё. Я привычно, но с плохо скрываемым раздражением выполнила нужные действия, понимая, что кого-кого, а Прокопьева видеть не готова.

Но непрошеная надежда на приезд Дэна заставляла каждый раз выходить из камеры и встречать полным разочарования взглядом мерзкого, похожего на суслика следователя.

В этот раз его рубашка была белой, а галстук — узким и чёрным. Даже нос, сломанный Лазаревым, кажется, выглядел ровнее обычного. Вероятно, следователь успел прибегнуть к какому-то медицинскому вмешательству, чтобы выглядеть хоть немного привлекательнее.

Я смерила Прокопьева взглядом, ожидая от него пояснений о цели визита.

— Пляши, Ясенева, завтра на экспертизу поедешь, — объявил он, хотя я не видела в этом большого повода для радости. — С новым постановлением ознакомься, в нём вопросы изменились.

Я взяла протянутые листы. Вопросов было всего два: «Страдает ли обвиняемая психическим заболеванием? Если да, то каким именно?» и «Нуждается ли обвиняемая в применении принудительных мер медицинского характера?»

Сама я казалась себе абсолютно адекватной, хотя и допускала что все сумасшедшие думают точно так же и вряд ли сомневаются в себе, поэтому считала, что экспертиза поможет определить правду более объективно.

Из головы не уходили мысли о возможной беременности. Я пыталась посчитать, сколько прошло дней с последней ночи, проведённой с Дэном. Или предпоследней. Или одной из почти сотни предыдущих.

Я помнила каждую. Эти воспоминания грели душу здесь, за забором из колючей проволоки. Каждое нежное слово и трепетное прикосновение. Каждый горячий поцелуй и любящий взгляд. Каждое признание, сказанное чувственным шёпотом. Всё это — мои сокровища, которые помогали удержаться на плаву.

Почему-то мы с Дэном, оба прагматики до мозга костей, никогда прямо не обсуждали вопрос о детях. Их появление в будущем казалось естественным и правильным следствием нашей любви, но мы никогда не планировали конкретно «сколько», «когда» и «какого пола». Как будто это вообще можно планировать.

— Ева Сергеевна, долго ты ещё будешь дебет с кредитом сводить? Там два вопроса всего. Или успела настолько деградировать, что читать разучилась? — недовольно напомнил о себе Прокопьев, но я так и сидела, застыв с постановлением о назначении экспертизы и ручкой в онемевших руках.

Ёшкин кодекс, а если я и правда беременна? Может ли вообще родиться здоровым ребёнок, зачатый и выношенный в условиях непрекращающегося стресса? Паршивая еда, отсутствие витаминов, недосып и нервотрёпка вряд ли могли положительно сказаться на моем здоровье.

— Ясенева! Ау! Мне вообще-то работать надо.

Я перевела взгляд на Прокопьева, словно увидела его впервые, и пробормотала:

— Протокол давайте.

Подписала документ об ознакомлении и молча отдала следователю, наверняка удивив собственным смирением.

Мысли в голове блуждали самые противоречивые: «Стоит ли вообще проверять факт беременности или лучше жить в счастливом неведении?», «Ребёнок после тех условий, в которых меня содержат, просто не может родиться без отклонений», «Срок содержания под стражей мне недавно продлили и есть немалая вероятность родить за решёткой» и «Стоит ли в таком случае рожать?»

— Ты здорова? — смерил меня странным взглядом Прокопьев, прежде чем уйти.

— Эксперты разберутся, — нервно бросила я, послушно подставив конвоиру руки для наручников.

Мысленно я была где-то далеко отсюда. Мой мир, который несмотря на всё происходящее вокруг только-только начал становиться стабильным, снова в одночасье перевернулся с ног на голову. Ребёнок. Неужели судьба способна шутить таким образом?

Погруженная в раздумья, я быстро шагала по длинному коридору, не поднимая головы.

Это было одним из неписаных правил из серии «не верь, не бойся, не проси». Ни на кого не смотреть, лишнего не говорить, ничего не спрашивать. И то, что я беспрекословно следовала им, уже успело уберечь меня от множества потенциальных проблем.

Но в этот раз я почему-то его нарушила: между лопаток зачесалось. Кожей ощутив на себе чей-то цепкий взгляд, я резко подняла голову и осмотрелась по сторонам. Людей вокруг было не так много, поэтому, чтобы понять, кто именно на меня смотрит, мне не потребовалось прилагать особых усилий.

Я встретилась с ним глазами и сразу узнала, несмотря на отсутствие привычного лоска, дорогой одежды и начищенных туфель. Несмотря на изменившееся выражение лица. Земсков выглядел совершенно иначе в чёрном спортивном костюме и кроссовках, без своей ониксовой трости, на которую привык величественно опираться. Без шлейфа непоколебимой самоуверенности. И все же это без сомнения был он.

Я не сдержала улыбки, глядя на то, как он первым отводит зло прищуренные глаза.

Дэн сдержал обещание. Он отправил Земскова за решётку. И хоть пока учредитель «Техностроя» находится в том же подвешенном и неопределённом состоянии, что и я, само его присутствие здесь уже о многом говорило.

Лазарев справился! А вот я — пока нет. Но гордость за его успех почему-то придала сил мне самой.

— Чего такая довольная? — полюбопытствовала Ирка, увидев мою улыбку, когда я вернулась в камеру. — Неужели на этот раз не следователь приходил?

— Следователь, — усмехнулась я, сама не понимая причин счастья, затеплившегося в груди.

Последние полтора месяца я улыбалась так редко, что сокамерницы не могли не заметить столь резкую перемену настроения.

— И с каких пор его визиты вызывают у тебя прилив радости?

Так странно было осознавать, что встреча с неприятным человеком в неприятном месте может обернуться неожиданной радостью. Наверное, это как в математике, где минус на минус даёт плюс.

— Он тут ни при чём, просто знакомого встретила.

— Хорошего? — лукаво подмигнула Оксана, когда я села на кровать напротив, а заметив, что я отрицательно качнула головой, продолжила: — Или это у тебя на фоне беременности гормоны буйствуют?

Напоминание о возможном ребёнке заставило меня тяжело вздохнуть и стёрло улыбку с лица. Вид Земскова в наручниках вытеснил эти тревожные мысли из моей головы, а теперь они вернулись.

Всё же нужно как-то узнать, существует ли в действительности ребёнок или это плод Оксанкиной фантазии.

— Девочки, а мог бы кто-нибудь из вас попросить своих передать сюда тест на беременность? — спросила я, переводя взгляд с одной на другую.

Ирка удивлённо подняла брови:

— А чего сама не попросишь?

— Чтобы мама с ума сошла от беспокойства? — ответила я вопросом на вопрос, нервно закусив губу.

Аллочку я бы тоже просить не стала, понимая, что она из благих побуждений точно ляпнет об этой новости Сашке, а тот, в свою очередь, растреплет Лазареву. А Дэну об этом пока знать нежелательно: сначала я сама должна получить какую-то определённость.

— Без проблем, — отозвалась Оксана. — Старшую дочь попрошу, она в ближайшие дни передаст. А сама-то ты как думаешь, беременна или нет? Такие вещи обычно интуитивно знаешь, ещё до тестов.

Наверное, так оно и было. Каждая женщина должна чувствовать зарождение в себе новой жизни. Точно знать, что внутри твоего организма отныне бьётся не одно сердце, а два. А я не знала. Интуиция коварно молчала, не желая подавать никаких знаков, поэтому я пожала плечами.

Но мысли, до этого дня вяло скрипевшие, словно вековые деревья в лесу, сейчас забурлили с новой силой. Апатия улетучилась, уступив место тревожному ожиданию перемен, которые в скором времени обязательно должны были наступить.