Ясность

— Простите… — всхлипнула я, вытирая слезы, лившиеся из глаз непрерывным потоком.

Во время экспертизы пришлось рассказать о себе всё, начиная с детства. Вывернуть душу наизнанку перед суровой комиссией из эксперта-психолога и эксперта-психиатра.

Последним оказался суровый мужчина с кустистыми седыми бровями. Ему бы ещё длинную бороду, и был бы Дед Мороз. Вот только вместо новогодних подарков пришлось стерпеть от него несколько неприятных личных вопросов, призванных, видимо, вывести меня из равновесия.

Потом я в который раз рассказала о том, что произошло со мной после похищения. Не зная, удалось ли мне утаить тот факт, что пожар в доме на Лазурной произошёл по моей вине: слишком уж каверзными были вопросы. Иногда об одном и том же перефразировано спрашивали по нескольку раз и под конец я совсем запуталась. И, хотя я изо всех сил старалась держать лицо, под конец все же разревелась.

Никогда не плакала в присутствии чужих людей. Даже когда в первом классе сломала руку, упав с велосипеда, я, стиснув зубы, терпела все врачебные манипуляции, не проронив ни единой слезинки. А тут нервы неожиданно для меня сдали.

В круг «не чужих» в нынешних обстоятельствах входили только мама, Аллочка и Дэн. И осознание того, что я нарушила столь важное для себя правило, отчего-то заставило расплакаться ещё горше.

«Дед Мороз», как и большинство мужчин не переносящий женских слез, тут же сообщил, что материала для дачи заключения у него достаточно и ретировался, а моложавая блондинка-психолог подвинула ближе ко мне картонную упаковку с бумажными салфетками.

— Ничего, — произнесла она с искренним участием. — Тут многие плачут. Обстановка, видимо, располагает.

Да уж, можно и так сказать.

— Теперь точно напишете в заключении, что я ненормальная? — печально улыбнулась я, выдернув салфетку, и шумно высморкалась.

Блондинка ободряюще улыбнулась:

— Не напишу. И Степан Федорович, думаю придерживается того же мнения. Случившееся с вами определённо вызвало посттравматическое стрессовое расстройство, однако оно не свидетельствует о необходимости назначения принудительных мер медицинского характера.

Я благодарно кивнула, поскольку это немного успокоило. Тот факт, что я не сошла с ума, а мои кошмары и провалы в памяти просто следствие сильного стресса радовал.

А психолог продолжила:

— Вы мне лучше скажите, Ева, почему вы, как адвокат, не догадались добавить вопрос о наличии или отсутствии у вас состояния аффекта в момент причинения повреждений потерпевшим?

— Потому что подобная формулировка вопроса являлась бы косвенным признанием вины, — отозвалась я, на мгновение перестав плакать. — А ещё потому, что доказать аффект, аморальность и противоправность действий потерпевших в моем случае было бы проблематично.

— Зря вы так считаете. Эксперты ведь исходят в своём заключении не столько из прилагаемых следователем копий протоколов, сколько из показаний испытуемого. Сейчас ни я, ни психиатр не выйдем за пределы вопросов, указанных в постановлении, но ничего не мешает впоследствии назначить дополнительную экспертизу. И я почти не сомневаюсь в том, что она даст чёткий ответ: аффект в вашем случае присутствовал.

— Спасибо, — удивлённо поблагодарила я, понимая, что мне только что дали неплохую подсказку и шанс получить более мягкое наказание, пусть и косвенно признав вину.

— Не за что. У вас есть ещё десять минут, чтобы успокоиться, а затем я позову конвоиров: меня ждёт следующий испытуемый. Удачи вам, Ева.

После этого она вышла из кабинета, оставив меня одну, что было вообще-то неправильно и не очень профессионально с точки зрения процесса производства экспертизы, однако очень человечно. За это я была благодарна психологу даже больше, чем за ценную информацию, которую она только что сообщила.

Предоставленного времени хватило, чтобы привести себя в порядок, выровнять дыхание и высушить салфетками мокрое, распухшее от слез лицо. Плакать больше не хотелось — хотелось действовать.

Мысли в голове лихорадочно зашевелились, и я пожалела, что под рукой нет заветной тетрадки, чтобы записать всё, до чего я успела додуматься. Сознание стало ясным, как небо в погожий день. И, трясясь на неудобном сиденье холодного этапного автозака, я старалась не выпустить идеи из собственной головы.

— Как прошло? — участливо спросила Ирка, когда я вернулась в камеру.

— Неплохо, — отозвалась я и тут же улеглась на кровать, раскрыв тетрадку на странице с собственными заметками и схемами.

Теперь у меня был ещё один вариант действий и собственное положение больше не казалось таким безвыходным, как раньше. Я даже поужинала с небывалым аппетитом и спала без успевших приесться кошмаров.

Однако с утра снова мучилась тошнотой, вызванной одним только запахом завтрака, казавшимся теперь не просто неприятным, а буквально непереносимым. И вместо того чтобы есть, спрятала нос в рукаве спортивной куртки, но это не помогло и меня все равно стошнило, а внезапная слабость, почему-то накатившая после этого, заставила пластом пролежать на кровати почти до самого обеда.

Возможно, я лежала бы и дальше, если бы из-за двери не раздалось:

— Ясенева, на выход.

Ёшкин кодекс, вот только Прокопьева мне сейчас для полного счастья не хватало!

— Может, если меня стошнит на одну из его паршивых рубашек, он перестанет практически ежедневно ко мне наведываться? — проворчала я, заставив усмехнуться Ирку. Она, вероятно, представила себе эту развесёлую картину.

Я с трудом поднялась с кровати и подошла к выходу из камеры. Вышла, встав лицом к стене, протянула руки и дождалась щелчка наручников. Вяло переставляя ноги, отправилась вслед за конвоиром, обдумывая в голове, какой колкостью могу поприветствовать Прокопьева. Но всё заранее заготовленное ехидство застряло у меня в горле, и я замерла на пороге следственной комнаты: ещё до того, как подняла голову, буквально кожей ощутила присутствие того, кого совершенно не ожидала увидеть. Почувствовала лёгкий аромат пряно-травянистого парфюма, вызывающего ассоциации с летним лесом.

Дыхание участилось, а сердце забилось чаще обычного. Лазарев. Он пришёл тогда, когда во мне не осталось ни капли надежды на его появление. Когда я поняла, что после моего отказа сама не решусь попросить о помощи. Он будто почувствовал, что нужен мне.

Дэн, как ни в чём ни бывало, сидел на стуле для посетителей и в ожидании моего появления привычно читал «Вестник Федеральной Адвокатской палаты». Как обычно, одетый в деловой костюм с иголочки, с идеально уложенной причёской, с часами, блеснувшими на запястье, он казался не соответствующим окружающей обстановке. А главное — не соответствующим лично мне.

— Ева, — кивнул он, заметив моё присутствие, скользнул по мне взглядом, показавшимся почти незаинтересованным, и вернулся к газете дочитывать статью. 

На фоне его безупречности мне вдруг стало стыдно за собственный спортивный костюм, потрепавшийся за полтора месяца непрерывной носки, за отсутствие маникюра и макияжа. Я осторожно села напротив, рассматривая адвоката. Мы так долго не виделись, но всё, чего я удостоилась при встрече, это короткий холодный взгляд? Однако, дочитав, Лазарев отложил газету и тоже внимательно всмотрелся в моё лицо.

— Дэн, — выдохнула я неуверенно, словно ещё не до конца поверила, что передо мной действительно он. Хотела сказать что-то ещё, но он, покачав головой, строго оборвал:

— Выглядишь скверно, Ева. Ты вообще ешь что-нибудь?

Дэн нахмурился, ожидая ответа, а я растерялась и ожидаемо расстроилась, услышав подобное от того, кто всегда говорил, что я для него прекраснее всех на свете.

— Ты здорова? Может нужны какие-нибудь лекарства? — продолжил Лазарев в ответ на моё молчание.

«Ага. Тест и витамины для беременных» — подумала я, а вслух тихо сказала:

— Не нужны.

Понадобилось время, чтобы понять: Дэн тоже изменился за эти полтора месяца. Чтобы затащить Земскова за решётку, нужен был Деспот, но, кажется, мой отказ сделал из Лазарева кого-то гораздо более жёсткого, категоричного и неуступчивого. И я понятия не имела, каким экзорцизмом изгнать теперь из него всё вышеперечисленное. И нужно ли это делать.

— Почему ты пришёл? — осторожно спросила я.

Понимала, что вряд ли он явился просто оценить, как потрепано я выгляжу спустя полтора месяца с нашей последней встречи и позлорадствовать по этому поводу.

— Думаешь, не стоило? — ответил Лазарев, склонив голову к плечу. — Ева, я уступил тебе, предоставив возможность самой со всем разобраться, но срок следствия подходит к концу и тот финал, к которому всё идёт, не устроит ни тебя, ни меня, если ты не планируешь остаться за решёткой ещё на десяток лет, конечно.

Вот, значит, как. Он явился, чтобы помочь. Однако язвительность, с которой Лазарев эту помощь предлагал, мне не понравилась.

— Я вижу ты хорошо осведомлен о ходе расследования по моему делу, раз так хорошо судишь о результатах? — съязвила я. — Уверен, что разбираешься в ситуации лучше всех?

Я блефовала, конечно. Полтора месяца апатии привели к тому, что похвастаться мне было особо не чем. Но и признавать собственное поражение я не спешила. Судя по его самоуверенности, зря:

— Серегин всё ещё в следственно-оперативной группе, поэтому, да, я осведомлен о ходе расследования лучше твоего. Единственный результат, которого ты добилась за это время, — знатно потрепала нервы Прокопьеву, нельзя не признать. В остальном я не понимаю: чего ты ждёшь? 

Этот властный преподавательский тон и суровый взгляд из-под нахмуренных бровей вернули меня в период, когда я была его помощником. Я отмахнулась от ударивших в голову флешбэков того времени. Времени, казавшегося теперь счастливым и практически беззаботным.

— Жду ознакомления с материалами дела, — с показной беспечностью произнесла я, пожав плечами. — Но раз уж ты с ним уже знаком — буду рада, если поделишься сведениями.

— Было бы чем, — хмыкнул Дэн и недовольно скрестил руки на груди. — На данный момент оно выглядит так: все, кому не лень обвиняют тебя во всех смертных грехах, а ты молчишь и открыто противодействуешь следствию, подтверждая его позицию в том, что ты именно такой монстр, каким тебя пытаются представить. 

Пожалуй, я примерно так себе всё и представляла, но, когда это произнёс Лазарев, отчего-то стало обидно.

— Я не монстр… — пробормотала я.

— Знаю, — усмехнулся Дэн. — Но в суде сидят не экстрасенсы.

Это я тоже понимала, поэтому тяжело вздохнула, соглашаясь с его правотой.

— Защищать других было гораздо проще, — вынужденно призналась я. — Всегда вспоминалась масса нужных аргументов и примеров судебной практики, всегда находилась уверенность в том, что каждый человек достоин защиты. А когда дело коснулось меня самой, я оказалась пресловутым сапожником без сапог.

— Знаю, — повторил Дэн. — Поэтому я и пришёл. 

Я встретилась с ним взглядом, на мгновение утонув в радужках цвета грозового неба. Вообще в его присутствии стало вдруг тяжело собраться с мыслями и усмирить собственные противоречивые чувства. Радость от его неожиданного появления. Томительное желание хотя бы раз к нему прикоснуться. Сомнения из-за перемен в его поведении. Необходимость смириться с ними. Но, видя холодную отстранённость Лазарева, я взяла себя в руки.

— Есть три варианта развития событий, — начала я, придав голосу побольше уверенности. — Первый, как ты мне любезно напомнил, — предстать перед судом монстром и получить десяток лет лишения свободы по сто одиннадцатой статье. Изменить квалификацию на сто восемнадцатую не получится, потому что неосторожностью там и не пахло. Я своими руками подожгла дом, Дэн, и если рассказывать правду, то иного разговора, кроме как об умысле, не будет.

Лазарев демонстративно скривился, давая понять, что этот вариант точно не подходит.

— Второй — попытаться доказать наличие аффекта и изменить статью на сто тринадцатую, получив в итоге наказание до двух лет лишения свободы. Эксперт-психолог предложила назначить дополнительную экспертизу, поскольку с большой долей вероятности на вопрос о наличии аффекта дала бы положительный ответ.

Он с сомнением пожал плечами. Этот жест показался таким родным и привычным, что резко выбил меня из колеи. Весь остальной мир вокруг вдруг исчез, оставив нас вдвоём. Пропали посторонний шум и напряжённая обстановка следственного изолятора. Складывалось ощущение, будто мы разговариваем о чем-то отвлечённом, абстрактном, а не о том, что напрямую касается моего будущего. Нашего будущего. Наверное. Или теперь у каждого из нас своё?

— Это будет означать для тебя признание вины и не гарантирует переквалификацию, что может снова привести к первому варианту, вот только менять что-то уже будет поздно, — произнёс Лазарев, возвращая мои мысли к предмету обсуждения.

— Тогда остаётся третий вариант — попытаться доказать наличие необходимой обороны как фактора, исключающего преступность деяния. Но для этого мне нужно обосновать факт моего похищения, которое следствие пытается представить враньём и способом защиты, призванным помочь избежать ответственности. Значит, мне нужен свидетель.

— И кто же это будет? — лениво осведомился Дэн.

— Ты.

Но Лазарев резко и отрицательно качнул головой:

— Нет, — ответил он тоном, не допускающим возражений. — Допрос в качестве свидетеля исключит моё участие в деле как твоего защитника, а судя по двум предыдущим судебным заседаниям, касающимся избрания и продления твоей меры пресечения, сама ты с собственной защитой не справляешься.

Я не стала спрашивать, откуда он всё знает. С его-то количеством связей это было ожидаемо.

— И что ты предлагаешь?

— Я предлагаю четвёртый вариант. Судя по показаниям Резникова и Соколова, момент поджога не видел ни один из них. Есть лишь экспертиза, что поджог стал причиной пожара, да и то вывод в ней — вероятностный. То есть указание на твою вину косвенное. И если мы сумеем доказать факт похищения, то правомерность побега доказывать не придётся. Но для этого действительно нужен свидетель, и возможно не один. В похищении, помимо Соколова и Резникова участвовали другие люди. Мне нужно, чтобы ты вспомнила о них хоть что-то, чтобы дать мне зацепки и возможность их найти.

Это все звучало складно и красиво, но было далеко от действительности.

— Они были в масках, Дэн, — почти простонала я. — Без маски кроме Матвея и Резникова я видела всего одного, но ничего о нем не знаю, кроме того, что он похож на ковбоя из вестернов. Но это ведь никак не поможет, да?

— Посмотрим, — нахмурился он. — Я попробую узнать кто он, но не уверен, что получится. А ты подумай над этим ещё и расскажи мне, если что-нибудь вспомнишь, хорошо?

Я кивнула, напрягая память, но на ум больше не приходило никаких зацепок. А поняв, что Дэн собрался уходить вот так просто, без обещаний, нежных слов и прикосновений, я быстро попросила:

— Подожди. — И, заметив, что он опустился обратно на стул, продолжила: — Я видела Земскова в изоляторе. За что он здесь?

Лазарев мельком глянул на часы, так, словно куда-то торопился, и быстро произнёс:

— За одно из его старых преступлений, по которому почти истекли сроки давности. Однако я надеюсь, что мне удастся доказать его причастность к убийству хозяев дома на Лазурной. Пока Олег здесь, у него почти нет влияния на тех участников группировки, что остались на свободе. И нам это на руку.

Затем он снова встал, а я дёрнулась в попытке ухватить его за руку, чтобы не уходил, но лишь дотронулась до края рукава и неуверенно убрала дрогнувшие пальцы. Почему-то очень хотелось, чтобы Лазарев остался ещё хоть ненадолго. Видимо, я успела так соскучиться по нему, что мне было его мало. Не насмотрелась на него, не надышалась им. Или я и правда беременна и всему виной изменившийся гормональный фон.

— Не уходи, Дэн, побудь ещё немного со мной, пожалуйста.

— Мне правда пора, Клубничка, — улыбнулся он. В его улыбке проскользнуло что-то тёплое, прежнее. И это вдруг позволило моей памяти зацепиться за новую идею.

— Я вспомнила ещё одного. У них был доктор, который, судя по всему, практикуется где-то в больнице, потому что они упоминали, что он должен приехать после окончания дежурства. Кажется, его называли Лёхой. Моего возраста или младше. Худой, коротко стриженый и пришибленный какой-то, — выпалила я на одном дыхании, вспомнив ещё одного участника собственных кошмаров.

— Умница, — ободряюще усмехнулся Лазарев и в третий раз поднялся со стула, давая понять, что сейчас точно уйдёт. — Постараюсь заехать завтра.

И напоследок он лёгким успокаивающим жестом коснулся моей руки, заставив на мгновение задержать дыхание. От этого прикосновения и от обещания завтрашней встречи по телу словно пронёсся вихрь колючих маленьких искорок. Я стиснула ладонь в кулак и прижала к груди, глядя ему вслед.

— Евка, у тебя всё в порядке? — спросила Оксана, когда я снова оказалась в камере. — Ты странная какая-то.

Ко мне и к Ире она относилась по-матерински заботливо, объяснив это тем, что мы временно заменили ей дочерей, по которым она успела соскучиться.

— Всё хорошо. — Я не смогла сдержать счастливую улыбку. 

Но и рассказывать о том, кто ко мне приходил и зачем, не хотелось. Одного «выворачивания души наизнанку» в день вполне достаточно — лимит исчерпан. Оксана, надо отдать ей должное, не стала выяснять подробностей и произнесла лишь:

— А мне, пока тебя не было, передачку принесли. И тест твой. — Она протянула мне продолговатую бело-синюю упаковку.

— Спасибо, — отозвалась я, глядя на тонкий конвертик с тест-полоской, которая могла помочь мне наконец узнать правду.

— Ты только лучше до утра подожди — так результат вернее будет.

— И нам расскажи, да или нет, а то тоже интересно, — усмехнулась Ирка, ставшая невольной свидетельницей нашего разговора.

Я кивнула и спрятала конвертик под подушкой. Да уж, какое тут личное пространство. Вот же точно, ни одиночества, ни свободы.

Вечером долго лежала без сна, представляя перед глазами лицо Дэна и пытаясь понять причину перемены его настроения. Может он был зол или обижен? Непохоже. Эти тёплые нотки в его голосе сбивали с толку. Встревожен? Сконцентрирован? Насторожен? Обеспокоен? Озадачен? 

Я так и уснула, не получив ответов на вопросы, продолжив терзаться ими уже во сне.

А утром тест показал две полоски.