Торг

Не слышала, как утром сработал будильник Дэна, а сам он, проснувшись, тихо собрался и уехал, оставив меня одну. После этого его подменила Контра, устроившись в ногах. Кошка свернулась тёплым рыжим клубком, и вместе с ней я сладко проспала до одиннадцати.

Позавтракав, хотя время и было почти обеденным, обнаружила на прикроватной тумбочке свой айфон. Предусмотрительный Лазарев успел принести его из машины, как обычно, наперёд подумав обо всём, что может мне понадобиться. Его забота и раньше казалась мне неоценимой, но сейчас стала ещё дороже. Мне хотелось погрузиться в неё целиком, как в густой сладкий мёд. Тонуть, чувствуя безмятежную защищенность.

Я позвонила маме и заверила, что со мной всё в порядке, заодно выяснила: не так уж сильно она переживала, поскольку Дэн во время моего отсутствия умудрялся не только продолжать работать и искать меня, но и делать вид, что держит ситуацию под контролем. Очевидно, на маму его самоуверенность действовала ничуть не хуже, чем на меня.

— Хороший он у тебя, надёжный, — сказала она с теплотой, а я не видела смысла её разуверять, потому что была полностью с ней согласна. — Вы ведь помирились, да? 

— Угу, — неопределённо отозвалась я. Не знала просто, как точно охарактеризовать стадию наших нынешних отношений. 

— А со свадьбой-то что? 

Не скрою, замуж за Лазарева хотелось безумно, но сейчас момент казался не самым подходящим —возможно, даже хуже случая с пневмонией. К тому же свадебное платье я в порыве гнева сожгла и теперь нужно искать новое. Радужное настроение немного подпортилось.

— Мамуль, Дэн же просил не доставать меня этими вопросами, — напомнила я, зная, что уж кого-кого, а его она слушает беспрекословно.

— Просил, — усмехнулась мама. — И я не достаю. Не тяните только, а то такого как Денис уведут и не заметишь.

— Не будем.

Если бы только от меня что-то зависело. В вопросах верности я доверяла Лазареву, даже несмотря на его показное общение со Славиной на благотворительном вечере. Искренность Дэна я чувствовала интуитивно и сама была полностью честной с ним.

Попрощавшись с мамой, я позвонила Аллочке, чтобы поболтать и с ней, но ответа так и не дождалась, а потом вспомнила: по средам подруга посещает курсы для будущих мам, где беременные девушки вроде неё обсуждают подготовку к родам, делают гимнастику и учатся пеленать игрушечных младенцев. Что же, значит, перезвонит, как освободится. 

Других дел я себе не придумала и какое-то время просто лениво листала телеграм-канал с городскими новостями. Оттуда и правда была удалена новость о позавчерашней погоне за моим лексусом, как и та самая фотография Дэна, от которой обречённостью веяло за километр. Но и без этого нашлось на что посмотреть. 

К примеру, на видео с камер наблюдения знакомый чёрный «Лэнд Крузер» широким бампером сносил шлагбаум пропускного пункта коттеджного посёлка «Лазурный», который нерасторопный охранник не захотел перед ним открывать.

Комментарии пестрели возмущениями на актуальные темы — «мажорам закон не писан» и «права купил, а ездить не купил». Интересно, когда Дэн успел забрать сожжённый «Лэнд» из ремонта и когда собирался рассказать мне о собственных ночных приключениях?

Я и сама стала героиней новостей: два автомобильных регистратора засняли, как я заторможено, словно зомби, шагаю по обочине босиком. Побоялась заглядывать в комментарии, предпочтя остаться в счастливом неведении относительно того, что думают о моем странном поведении возмущённые горожане.

Нашлись новости и о пожаре в том самом доме. Второй этаж действительно обвалился, тлея серым дымом. На фоне догорающей части пристройки мелькнула мрачная фигура Лазарева, говорящего с кем-то по телефону.

Пожарные в этот момент бросили все силы на то, чтобы вырезать металлическую решётку на окне и достать двух выживших, отличить которых друг от друга можно было с трудом из-за обгорелой одежды, висевшей неаккуратными клочьями и жутких красно-бурых ожогов, покрывавших тела почти полностью. Задумчиво смотрела в записи, как обоих погрузили в машины скорой помощи и увезли. Пыталась понять, что чувствую по этому поводу, но так и не смогла.

Что теперь будет? Сдастся ли Земсков? Признает собственное поражение или предпримет новую попытку насолить Дэну? И если предпримет, то какой новый способ придумает изобретательный мозг человека, которого когда-то за мстительность прозвали «Холерой»?

Ёшкин кодекс, у Лазарева ведь тоже должно было быть какое-нибудь прозвище. В группировках ведь без этого никак. Интересно, а как называли его?

Решив спросить об этом при случае, я написала сообщение Дэну — полюбопытствовала, как у него дела. Он, вероятно, был занят в суде по одному из моих дел, потому что не ответил. 

Я попыталась занять себя чтением, но как назло в Лазаревской библиотеке не нашлось ничего, что могло бы заинтересовать. Биографии казались скучными, детективы — однотипными, а ужасов я и без того не так давно успела насмотреться в реальности.

Перебрала вещи, принесённые Дэном из багажника машины, но их оказалось не так уж и много, чтобы надолго меня отвлечь: погода на улице была просто замечательной для начинающейся осени, тёплой и солнечной, с безоблачно-голубым небом и отсутствием малейшего ветерка. Такие идеальные дни принято называть бабьим летом, потому что когда-то их наступление означало окончание женских полевых работ. Я же, не занятая ни полевыми работами, ни какими-либо ещё, откровенно скучала.

В конце концов, устав разглядывать хорошую погоду в окно, я надела чёрные спортивные штаны и лёгкую футболку, всунула в уши наушники и, взяв с собой только ключи от дома, да и те оставив у вахтёрши, чтобы не звенели в кармане, вышла на улицу, чтобы пробежаться вокруг Второго озера, расположенного неподалеку.

Весной мы бегали здесь вместе с Дэном по утрам или гуляли по вечерам, обсуждая события прошедшего дня, споря об интересных решениях из судебной практики или мечтая о будущем.

Кувшинки уже отцвели. Рыбаки привычно сидели на берегу с удочками, пестря разноцветными шляпами. Рыбы всем хватало: её в озере было столько, что иногда она серебрилась у самой поверхности — выпрыгивала, создавая иллюзию, что её можно поймать руками.

Дорожка, проходящая вдоль берега прямо рядом с проезжей частью, считалась велосипедной, однако велосипедисты обычно предпочитали более длинную — расположенную в другом районе, а эту приметили любители побегать вроде меня. Других желающих заняться спортом в обеденное время не было.

Я посчитала это хорошим знаком: воробушек-социофобушек внутри меня не очень-то желал с кем-то общаться после всего, что произошло накануне. Быстрым шагом я двинулась в сторону дорожки, по пути выбирая нужную песню.

Однако, когда я встала перед пешеходным переходом, рядом остановилась патрульная машина с выключенными проблесковыми маячками. Дверца заднего сиденья открылась, и из автомобиля вышел мужчина, чьё лицо показалось мне смутно знакомым. Когда он обратился ко мне, пришлось выключить музыку и вытащить один наушник из правого уха.

— Ева Сергеевна, — повторил мужчина, поняв, что первую сказанную им фразу я попросту не услышала, и вытащил из нагрудного кармана удостоверение. — Моя фамилия Черкасов, я оперуполномоченный городского отдела по раскрытию тяжких преступлений...

— Здравствуйте. — Когда собеседник назвал фамилию, я его вспомнила. Буквально неделю назад передавала ему документы по делу одной из своих подзащитных для приобщения к материалам проверки. — Чем обязана?

Он откашлялся, прежде чем произнести следующую фразу, и, кажется, даже смутился:

— Вы должны проехать с нами в отдел следственного комитета, прямо сейчас. — То, как он отвёл при этом взгляд в сторону, мне не понравилось, и я нахмурилась.

— Для чего? 

— Вас подозревают в совершении преступления, предусмотренного пунктом «Б» части третьей статьи сто одиннадцатой.

Это напоминало глупый фарс. Я видела в своей жизни несколько доставлений, и ни одно из них не происходило подобным образом.

Солнечный осенний день. Оживлённая улица. Люди, спешащие по своим делам. Я абсолютно беззащитная, в спортивном костюме. У меня даже телефона с собой нет. Очевидно, оперативник, бывший моим ровесником, тоже ощущал себя не в своей тарелке. Он то и дело скользил сконфуженным взглядом по сторонам, словно смотреть на меня ему не хотелось.

Я мысленно открыла Уголовный кодекс на нужной странице, воспроизводя в голове содержимое. Статья сто одиннадцатая предусматривала ответственность за причинение тяжкого вреда здоровью. Пункт «Б» добавлял в качестве квалифицирующего признака «в отношении двух и более лиц». Санкция — до двенадцати лет лишения свободы. Исключительно «посадочная» статья.

Ёшкин кодекс, так не бывает! Это абсурд какой-то! Меня же похитили! Ещё ночью я говорила, что не хочу становиться потерпевшей, а в итоге, кажется, стану подозреваемой. 

Сердце в груди замерло на мгновение, а потом забилось как бешеное. Ладонь, держащая наушник, моментально вспотела. Чувствуя себя сбитой с толку, я перевела недоуменный взгляд на такого же растерянного оперативника.

Словами не передать, как сильно не хотелось терять свободу, которая в свете последних событий стала особенно ценной.

— Догоните сначала, — негромко произнесла я.

И, не дожидаясь, пока он осознает суть услышанного и что-нибудь предпримет, побежала, вставив в ухо второй наушник и снова включив музыку.

Кажется, патрульная машина развернулась прямо на пешеходном переходе и поехала следом, но я не оборачивалась. Понимала, что в конце концов буду вынуждена подчиниться и окажусь на допросе. Но сейчас мне требовалось время, чтобы с этим смириться: в голове творился полнейший сумбур и каша из сотни вопросов, которые я задавала сама себе, не находя ответов.

Что вообще произошло? Теоретически Соколов и Беззубый-Рыжий получили вред при пожаре, к которому я не имею абсолютно никакого отношения. Да и они сами сейчас вряд ли могут давать показания из реанимации. А кто тогда так рьяно защищает их права? Или так рьяно стремится нарушить мои? Неужели опять происки Земскова? Я ведь сама пострадавшая сторона. Как именно это можно доказать? Что противопоставить доводам следствия? 

Я увеличила громкость музыки и собственную скорость, едва успевая переставлять ноги. Барабанный ритм бил в уши, но о нём во весь голос молил кипящий в крови адреналин. 

Естественно, догонять меня бегом никто не стал —видимо, несолидно для суровых правоохранителей. Просто патрульная машина, стараясь не терять меня из виду, ехала позади. Наверняка, отправляясь за мной, опера не рассчитывали на какое бы то ни было сопротивление. Разве можно ожидать, что хрупкая девушка и серьёзный адвокат станет вести себя столь опрометчиво?

Тем не менее, кажется, они меня сильно переоценили. Сейчас я чувствовала себя воплощением опрометчивости, абсолютно не понимая, что делать, и осознавая, что, как только остановлюсь, буду вынуждена всё-таки поехать в отдел следственного комитета, где уже появлялась сотню раз, но как подозреваемая — ни разу.

Жар прилил к лицу. Я бежала явно быстрее, чем планировала и вообще, чем бегала обычно. Подошвы кроссовок с силой стучали по прорезиненной поверхности дорожки. Кажется, даже шнурок развязался, но я не обратила на это внимания.

Хотелось лететь вперёд со скоростью ветра, пока сознание в ускоренном формате проходило стадии принятия, переходя от отрицания к гневу, от него — к торгу и, наконец, депрессии, при которой из глаз выкатились несколько слезинок. 

«Just can’t make it all alone, I’m holdin’ on, I can’t fall back, I’m just a con about to fade to black», — кричал в ушах Дамиано из Måneskin и я была с ним полностью согласна. 

Мне нужен Лазарев. Мне, как никогда прежде, нужен Лазарев. И, ёшкин кодекс, я даже телефона с собой не взяла, чтобы сообщить ему о случившемся. Ладно. В конце концов, у меня будет право позвонить ему при задержании и заявить ходатайство о допуске Дэна в качестве защитника. Он ведь поможет мне, как всегда помогал? Спасёт, как всегда спасал, правда ведь?

Я была совершенно сбита с толку. В голове царил полнейший сумбур. Эмоции перемешались в огромный разноцветный клубок, спутались в нём и бились где-то внутри в такт громкой музыке и отчаянному стуку сердца.

Сама не заметила, как берег озера закончился. Перебежала через дорогу, несясь по изрезанной волнами кромке пустого морского пляжа. В его конце был тупик. И я понимала, что буду вынуждена остановиться, но продолжала бежать. Дыхание давно сбилось. Носоглотка горела, как в огне. Футболка и волосы стали мокрыми от пота, он же жёг покрытую ссадинами и раздражением кожу на лице. 

Но смирение и принятие так и не пришло. Пришло осознание, что всё это лишь стадия торга. Как будто, если я добегу — я победила, но это иллюзия. Когда я добежала до конца пляжа и остановилась, упёршись рукой в нагретый солнцем камень, чтобы восстановить дыхание, поняла, что, наоборот, проиграла. 

Патрульная машина припарковалась поодаль, но оперативники не спешили бежать ко мне, даже из автомобиля не выходили.

Я устало осела на песок и бездумно уставилась на море. Морские волны в нескольких метрах от меня лизали обточенные водой камни. От моря веяло приятной прохладой, и я уткнулась лицом в согнутые колени, тяжело дыша и пытаясь сохранить внутри это ощущение мелких, почти невидимых, солёных капелек, долетающих до кожи, запах водорослей и свободу, которой я, кажется, вскоре лишусь. 

Подумать только, а я ведь год назад ещё о свободе в отношениях рассуждала. Считала, что необходимость менять свои планы в угоду какому-нибудь мужчине лишит меня её. Да я сейчас всё бы отдала за то, чтобы быть с Лазаревым и подстраивать собственные планы под любую его прихоть. Ёшкин кодекс, это опять торг, да? Когда там уже принятие будет? 

Кажется, моя судьба стояла в сторонке и хихикала, тыча в меня узловатым наманикюренным пальцем, дескать, «что там эта дурочка о свободе говорила?»

Не могла сказать точно, сколько времени просидела так и до какой стадии дошла, когда наконец поняла, чего именно ждали оперативники в патрульной машине. Точнее, кого. 

На краю тупика остановился знакомый чёрный «Лэнд», и я снова вернула взгляд к морской глади. Он приехал. Но означало ли это решение моих проблем в данном случае?

И когда Дэн в синем клетчатом деловом костюме сел на песок рядом со мной, я поняла: не означало. Но все же стало немного спокойнее, просто от того, что он рядом.

Я прислонила голову к его плечу. Если Лазарев приехал сюда, бросив все дела, значит он всё знал. И так же, как и я, не мог этому противиться.

— Что теперь будет? — спросила я тихо, едва громче шелеста волн, но Лазарев услышал.

— Поручение о твоём доставлении в отдел отдали всего час назад. Из краевого центра сюда едет Прокопьев, который расследует уголовное дело о причинении тяжкого вреда здоровью Соколова и Резникова, к которому отнесли их ожоги третьей степени. В городском отделе подробности никому не известны. Сами потерпевшие показаний пока не дают, их интересы защищает Костенко — как понимаю, с подачи Земскова. Опера позвонили руководителю городского отдела комитета, он позвонил мне, я приехал.

Дэн говорил таким безэмоциональным тоном, будто диктор новостей на федеральном канале, что я поняла: дело плохо. Обычно Лазарев всегда был полон уверенности. Когда год назад Прокопьев заявился к нему самому с обыском и намерением его задержать, Дэн своей язвительностью едва не довёл того до нервного срыва, но теперь был зол и подавлен не меньше моего. Тогда у него был план, а сейчас ни один из нас толком не знал, что произошло. 

И все же он успокаивающе коснулся моей влажной от пота руки, с нежностью провёл большим пальцем по центру ладони, вызвав внутри привычный трепет, но так и не посмотрел мне в глаза. Лазарев чувствовал себя виноватым в произошедшем, хотя виноват не был.

— Нужно — значит, поехали, — уверенно произнесла я. 

Дэн первым поднялся с песка и подал руку, а когда я тоже встала, так и не отпустил мои дрожащие от напряжения пальцы. 

— Денис Станиславович, — обратился Черкасов, когда мы начали возвращаться на дорогу. — Ева Сергеевна должна поехать с нами в следственный комитет...

Сегодня явно был не его день.

— Она туда поедет, — почти прорычал Лазарев, смерив его таким взглядом, что тот даже отступил. — Только со мной. 

И перечить ему в таком состоянии даже я бы не стала. 

На блестящем чёрном бампере «Лэнда» светлела длинная царапина, напоминающая о ночных приключениях Дэна, но я почти не обратила на неё внимания, будучи поглощённой собственными переживаниями. Лазарев открыл передо мной дверцу переднего пассажирского сиденья, а после сам сел за руль.

Едва наша машина тронулась, как патрульный автомобиль двинулся следом, сопровождая к месту назначения. Ехали молча, сцепив пальцы рук на подлокотнике между сиденьями. Лазарев уверенно держал руль и смотрел прямо перед собой, а я отвернулась в сторону: боялась встречаться с ним взглядом.

Это раньше, когда я опасалась его и за глаза называла Деспотом, он мог спрятать от меня эмоции под безразличной маской. Теперь всё изменилось. То, что Дэн переживал за меня и, несмотря на показное равнодушие, тоже был растерян, было не скрыть: мы слишком сблизились за этот год. Болезненно сблизились, словно нас друг с другом нитками сшили.

Когда-то, рассуждая о свободе и собственной самодостаточности, я смеялась над словосочетанием «вторая половинка» и уверенно утверждала, что каждый человек изначально цельный и должен таковым оставаться. Теперь смеяться больше не хотелось: Лазарев стал той самой недостающей частью, которой мне не хватало. Тем, кто слышит мои мысли до того, как я их озвучу. Тем, кто может прочесть настроение по мельчайшим изменениям мимики. Тем, кто знает меня непозволительно хорошо. И это, кажется, работало в обе стороны.

Лишь когда мы остановились на парковке у следственного комитета, Дэн осторожно коснулся пальцами моего подбородка и повернул лицом к себе.

— Всё будет в порядке, Клубничка, — произнёс он тихо, но уверенно. — Я постараюсь со всем разобраться.

— Ты ведь не знаешь, что случилось? Я и сама не знаю. Как можно разобраться в том, чего не понимаешь? — спросила я, не удержав взволнованного всхлипа.

Наши лбы соприкоснулись.

— Брось, адвокаты чаще всего работают вслепую, не зная всей правды, а ради тебя я на всё готов и хочу, чтобы ты это знала. Вместе мы со всем справимся, слышишь? 

Я кивнула, не в силах что-либо ответить, и подалась к нему, когда его губы нежно коснулись моих в теплом успокаивающем поцелуе. Но когда привычно прикрыла веки, из-под них покатились горячие, щиплющие щеки, слезы.