Одиночество

Аппетита не было. Спала я паршиво и вместо завтрака, зевая, молча ковыряла ложкой мерзкую, напоминавшую клейстер, серую массу, которую здесь прозвали кашей.

— Что, волнуешься? — с пониманием полюбопытствовала Самохина, уплетавшая противную субстанцию за обе щеки.

Тем не менее именно волнения я как раз не испытывала. Вместо него внутри царили вялость и уныние. Мною овладела странная апатия. Но, не желая вдаваться в подробности собственных переживаний, я кивнула.

— Я тоже волнуюсь, — сказала она. — У меня на после обеда назначено. Вот и посмотрим, кому из нас повезёт. Должно же хоть кому-нибудь из нас повезти, как думаешь, Ясенева?

— Угу, — вяло отозвалась я, проглотив вместо каши ком в горле, мешающий говорить.

На самом деле я подозревала, что не повезёт никому, — настолько была поглощена ощущением безысходности, вины перед Дэном, собственной неполноценности и несправедливости происходящего.

— А если тебя выпустят, ты мне яблок таких ещё передашь? И конфет. Кстати, ты кашу не будешь? Можно я доем?

Я молча подвинула ей собственную тарелку и, переодевшись, принялась ждать, когда конвой сопроводит в суд. Время тянулось медленно. В голове сонно ворочались печальные мысли, а пасмурная погода давила и заставляла зевать с удвоенной силой.

Тем не менее я дождалась не совсем того, чего ожидала.

— Ясенева, на выход, к тебе посетитель.

Кто, интересно? Внутри, несмотря на все мысленные блоки, которые я старательно ставила, затеплилась надежда, что это Дэн. Что он пришёл поговорить со мной, отчитать и привычно сделать всё по-своему. Но это опять оказался Серегин и я не сдержала печального вздоха, вырвавшегося из груди по этому поводу.

— Я тебе копии документов привёз для ходатайства о замене заключения под стражу на домашний арест, — хмуро произнёс Кирилл, который ещё вчера ободряюще мне улыбался, а сегодня смотрел исподлобья, как на врага народа.

— Спасибо, — пробормотала я.

— Знаешь же, что не мне нужно это говорить, — нахмурился следователь.

— Знаю. Как Денис?

— Нормально. Сказал, что принял твой выбор. Хотя лично я считаю это предательством.

— Лично тебя я об этом не спрашивала, Кирь, — мрачно отозвалась я: мне было неважно, что об этом думает он, а что думает Дэн я знала и так.

Он винит себя и добавил моё заявление в копилку собственных обвинений. А может злится. Но пусть лучше так — пусть лучше злится на меня, чем совсем впадёт в отчаяние.

— Не спрашивала, но я же вижу. Ты знаешь, что он теперь по ночам в комитет приезжает и помогает следователям разбирать дела прошлых лет?

Вот значит, как. Я могла понять, зачем он это делает — продолжает копать под Земскова, выполняя данное мне обещание.

Я выдавила усталую улыбку:

— Теперь знаю. Только ты об этом не говори больше никому, ладно?

— Не буду я ничего никому говорить. И тебе тоже не буду, — обиженно ответил Серегин и ушёл, а я осталась дожидаться суда.

Настроение после его ухода испортилось ещё сильнее: теперь я знала, что Дэн не придёт и не поможет и рассчитывать могла лишь на собственные силы.

Тот факт, что Прокопьев, наверняка, от него отстанет, а значит, Лазарев сохранит адвокатский статус и возможность помочь мне в дальнейшем, почему-то не успокаивал. Как не успокаивало и осознание того, что Дэн страдает от последствий моих решений и действий точно так же, как страдаю из-за них я.

Вскоре под конвоем меня в компании ещё двух подследственных доставили в суд в мрачном кузове автозака, словно рыбок в консервной банке. После этой некомфортной во всех отношениях поездки у меня почти час кружилась голова.

А о том, как прошёл суд, я вообще предпочла бы забыть, если бы могла.

Прокопьев, чувствовавший себя «победителем по жизни», несмотря на сломанный нос, представил мой рассказ о похищении как «версию защиты с целью избежать уголовной ответственности», давя на то, что о моем исчезновении не было заявлено в полицию, а телесные повреждения были зафиксированы лишь при попадании в изолятор.

Потерпевшие Соколов и Резников, умудрившиеся дать показания из больницы, заявили, что я сама пришла в дом на Лазурной и причинила вред им обоим из чувства мести Матвею и теперь оба боятся давления, которое я смогу на них оказать. В суде их интересы представлял ухмыляющийся из-под кустистых чёрных усов, адвокат Костенко, предоставив мне наконец возможность рассмотреть того, кто написал на меня анонимку в адвокатскую палату.

Я вынуждена была наблюдать за происходящим из клетки и осознавать, что чужие интересы защищать куда проще, чем свои собственные. Будто это не я совсем недавно так легко отстаивала правоту своих подзащитных в этом самом зале.

И знала ведь, что Земсков и иже с ним повернут ситуацию по-своему, но такой наглой лжи не ожидала. Аргументы, что я приберегла в собственную защиту, рассыпались в голове, словно мелкий бисер и раскатились в разные стороны так, что не соберёшь.

Я растерялась и не сумела убедить суд, что домашний арест станет достаточной мерой пресечения, которая сможет обеспечить все необходимые следствию и суду цели.

В итоге судья, оценив представленные доказательства, ожидаемо избрал заключение под стражу, а я, понуро опустив голову, вернулась в изолятор.

Самохина, всё утро старательно проецировавшая в космос мечты об освобождении, в камере отсутствовала. Видимо мы разминулись и теперь её ожидало то же разочарование, которое я успела ощутить сама.

Пообедав, записала в тетрадке собственные мысли о том, как могла бы добиться справедливости по уголовному делу, однако заметки выходили путаными и не подводили к однозначному выводу о моей невиновности или хотя бы о необходимости назначить наказание, не связанное с лишением свободы.

Как ни крути, было непросто подтвердить даже сам факт похищения, который лишь косвенно объяснял, как я оказалась в доме на Лазурной, об остальном и говорить нечего. Мне бы свидетеля. Но где его взять, если все, кто был в этом доме помимо меня — свидетели обвинения?

— Ясенева, на выход, — гаркнула в дверное окошко сотрудница изолятора, заставив меня подскочить от неожиданности. — Опять к тебе посетитель.

Кто на этот раз? Дэн пообещал не приходить, а Серегин обиделся. Оставался всего лишь один посетитель, который мог ко мне явиться, но говорить с которым я не испытывала абсолютно никакого желания.

Действительно. В следственной комнате меня ожидал Прокопьев. Его довольное выражение лица со свёрнутым на бок носом было полной противоположностью моего душевного состояния.

— А чего кислая такая, Ева Сергеевна? — демонстративно удивился он, с плохо скрываемым злорадством. — Я ведь говорил тебе, что от Лазарева не будет толку, и рад, что ты, наконец, это поняла.

Ещё один забыл об этикете, с тех пор как я оказалась в наручниках.

— Зачем явились, Игорь Владимирович? Посплетничать о Лазареве я и с сокамерницей могу.

Он хмыкнул:

— Допросить тебя дополнительно пришёл. А избранная сегодня судом мера пресечения — хороший повод растерять дерзость и понять, что сотрудничество со следствием — единственный выход меньше получить.

Он надеялся, что в отсутствии рядом Дэна я изменю показания. Может даже признаю вину. Зря.

— Пришли допросить — допрашивайте, не тратьте ни своё время, ни моё.

— Неужто у тебя здесь его такая нехватка? — усмехнулся Прокопьев, а видя, что я проигнорировала выпад, продолжил, ради допроса перейдя на уважительное обращение: — Что же, давай начнём. В каких отношениях вы состояли с Матвеем Соколовым?

Я скрестила руки на груди. Этот вопрос он уже задавал на первом допросе. Неужели считал, что в отсутствии Дэна я отвечу иначе?

— Мы встречались в школе и на первом курсе института, потом расстались и с тех пор не состояли ни в каких.

— То есть ранее состояли в романтических? — уточнил следователь. — Он утверждает, что у вас был повод для мести, что вы преследовали его. Масса свидетелей видела вас вместе на воскресном благотворительном вечере «Крыльев».

Ёшкин кодекс! Как Соколов всё в свою сторону повернул. Мне бы научиться так виртуозно врать.

— В таком случае, подождём, пока состояние здоровья позволит Матвею присутствовать на очной ставке, — ответила я хмуро. — Там и разберёмся.

— Само собой, — елейно улыбнулся Прокопьев, однако именно такая улыбка делала его смешным и жалким. — А что вы можете рассказать о бейсбольной бите, обнаруженной в ходе осмотра вашей машины?

— Играла ею в бейсбол.

— Правда? А повреждения на ней говорят о другом. Как и отсутствие мяча.

— Мяч потерялся, — со скучающим видом пожала плечами я. — А повреждения, кто знает, откуда они взялись? Я забыла об обстоятельствах.

Прокопьев с демонстративной задумчивостью постучал пальцами по столу:

— Может тогда, когда вы нанесли ею удар по голове Резникова?

— Нанесла, а потом сама себя похитила, оставив биту в машине? — усмехнулась я.

— Не нужно отвечать вопросом на вопрос и устраивать клоунаду. Как вы вообще нашли этот дом? Как продумали свою месть? При чём здесь вообще Резников, если мстили вы Соколову?

Мне со своей стороны клоунадой казался каждый вопрос Прокопьева.

— Никому я не мстила. Я отвечу в последний раз: меня похитили и держали взаперти в доме на Лазурной. Планировали давить с помощью меня на Лазарева, а потом убить. Мне удалось сбежать, но каким образом загорелся дом — понятия не имею. Иных показаний я давать не намерена и на ваши вопросы отвечать отказываюсь.

— Желаете воспользоваться правом, предусмотренным статьёй пятьдесят первой Конституции?

— Нет. Пятьдесят первая предусматривает право не свидетельствовать против себя или своих близких, а я просто не желаю разговаривать конкретно с вами. 

И действительно, я вдруг отчётливо поняла, что от этих допросов не будет толку. Особенно до тех пор, пока я не определюсь с позицией защиты. А потому и от сомнительного удовольствия общаться с Прокопьевым вполне могу отказаться.

— Дежурный! — крикнула я, зная, что через дверь и решётку меня услышат в дежурной части изолятора. — Мы закончили.

Обычно об этом сообщал следователь или адвокат, но и держать подозреваемых в следственной комнате без их на то согласия было нельзя. Явившийся для моего сопровождения сотрудник с недоумением посмотрел на Прокопьева, прожигавшего меня недовольным взглядом.

— Мы закончили, — повторила я с нажимом. — Проводите в камеру, пожалуйста.

— Ты об этом пожалеешь, — процедил следователь, с мрачным видом наблюдая за тем, как открывается клетка и меня заковывают в наручники. — Это здесь ты такая смелая и дерзкая, а когда тебя этапируют в СИЗО станешь гораздо покладистей, тогда и поговорим.

Я не стала отвечать: понимала, что это он так сам себя успокаивает, и надеялась, что хотя бы, когда предъявят обвинение, сумею определиться со стратегией и тактикой защиты. Что смогу побороть растерянность и смятение. Что действительно стану «смелой и дерзкой», перестав быть испуганной и тревожной. 

После этого меня вывели во внутренний двор на короткую прогулку, а когда я вернулась в камеру, Самохина уже лежала на своей кровати, отвернувшись к стене, и, судя по подрагивающим плечам и всхлипам, не спала.

Я без слов поняла, что её мечты о скором освобождении тоже не сбылись и вселенная осталась чуждой ко всем отправленным туда проекциям. Успокаивать сокамерницу не было ни сил, ни желания, поэтому я тоже лежала, тупо уставившись в побелённый потолок. 

Думала о маме. Она наверняка переживает и волнуется. И даже будь у меня возможность поговорить с ней, я вряд ли бы ей воспользовалась: не сумела бы ни успокоить её, ни объяснить произошедшее, только зазря разбередила бы душу нам обеим. 

Думала об Аллочке. Я так и не узнала о результатах УЗИ, не спросила, как дела, не рассказала о собственных злоключениях. Пожалуй, даже короткий разговор с ней действительно помог бы мне немного восстановить утраченное душевное равновесие.

Я знала, что заключённые разными способами передают друг другу телефоны и прячут сим-карты, чтобы держать связь со внешним миром, но не была уверена, что трехминутный разговор с подругой стоит того, чтобы получить взыскание за нарушение режима.

Больше всего я думала о Дэне. Переживала за него. Представляла, чем он может быть занят. Размышляла, сильно ли он зол на меня и сумеет ли простить, когда всё закончится? Сможет ли понять, что я поступила точно так же, как поступил он сам, расставшись со мной из желания защитить? 

Собственное сознание издевалось надо мной, подсовывая болезненные мысли о том, что Славина может воспользоваться моментом уязвимости Лазарева и попытаться его вернуть. Рисовало картинки того, как я, когда в конце концов выберусь, узнаю, что они вместе и я ему уже не нужна.

Я помотала головой, отгоняя образ. В нём счастливая Анфиса, одетая в то самое свадебное платье, которое я не так давно сожгла стояла рядом с Дэном в городском ЗАГСе. Эти почти осязаемые видения вызывали желание лезть на стену от бессилия и злости.

В изоляции от общества, без возможности узнать, что происходит в мире, без телефона и интернета, приходится остаться наедине с собственными мыслями. Я крутила их в голове то так, то эдак, предавалась счастливым и не очень воспоминаниям, заново переживала и переосмысливала какие-то события, тоже жила, но будто бы внутри собственной головы, абстрагировавшись от происходящего.

— Это правда, что твой адвокат — тот самый Лазарев и ты от него отказалась? — спросила Самохина после ужина, проведённого в тягостном молчании. 

К вечеру она устала предаваться унынию и к ней постепенно возвращалась привычная жизнерадостность. 

— А ты откуда знаешь? — удивилась я, отодвинув от себя почти полную тарелку безвкусного ужина. 

Видимо, в отличие от меня, не имеющей никакой связи с внешним миром, любопытная Аня умудрялась откуда-то узнавать новости.

— Адвокат мой мне сегодня рассказал. Так правда или нет?

— Правда, — не видя причин отнекиваться, отозвалась я, достав из сумки ещё пару яблок — для себя и для неё.

— Ты сумасшедшая, да? 

Я не стала спорить, прекрасно понимая причину подобных умозаключений:

— Наверное.

Помыв яблоко и усевшись на кровать, я прислонилась спиной к холодной стене. Ела его маленькими кусочками, прикрыв веки, растягивая удовольствие, чувствуя, как кисло-сладкий сок щиплет губы и оставляет медовое послевкусие во рту. 

Прокопьев был прав: попав в СИЗО, я лишусь и этих малюсеньких островков комфорта, напоминающих о нормальной жизни. И что со мной тогда станет? В кого я превращусь в итоге? Убьёт это меня или сделает сильнее? И сумею ли я когда-нибудь стать прежней? 

Самой ужасной была мысль о том, что все это только начало неизвестного и сложного пути, а где его конец и каким он будет — оставалось лишь догадываться.

Я выкинула огрызок, почистила зубы и улеглась обратно. Время здесь тянулось невыразимо медленно. Иногда казалось, что оно совсем застывает на месте и не движется. Как если бы песок в песочных часах сыпался по песчинке в час. 

За окном снова зашумел дождь. В камере быстро стало темно и сыро. Но шум капель успокаивал тревогу внутри, превращая её в апатию.

В конце концов я уснула, однако сон ожидаемого успокоения не принёс. Он вернул в неприятные воспоминания о той ночи в доме на Лазурной. Любезно напомнил о пожаре, случившемся по моей вине, которая и без того во сне и наяву постоянно точила мои мысли. Я снова стояла за решёткой в комнате, объятой ярким и горячим пламенем. Снова смотрела со стороны на саму себя, уходящую прочь.

Горящая мебель во все стороны сыпала искрами, огонь гудел и шипел. А я бессильно трясла прутья, пытаясь сбежать, задыхалась от гари, разрывающей лёгкие изнутри, и кричала до хрипоты, надеясь, что кто-нибудь придёт на помощь. 

И не поняла, проснулась ли я от собственного крика или от яростного стука Самохиной в дверь:

— Эй! Уберите от меня эту сумасшедшую! Я спать спокойно хочу! — вопила она.

Я попыталась прийти в себя, обхватив руками до сих пор гудящую голову, восстанавливая участившееся дыхание и успокаивая сердцебиение.

А через полчаса, вняв настойчивым просьбам Самохиной, дежурный распорядился перевести меня в одиночную камеру. 

Послушно перенеся собственные вещи на новое место, я снова улеглась на кровать и уставилась в темноту перед собой. Спать теперь не хотелось. Возвращаться в кошмар было страшно и почти осязаемо больно. Слишком уж он был яркий и жуткий. Теперь я осталась в одиночестве. Ну, всё, что ни делается, — к лучшему.

Но под утро, когда всё в камере стало серым и зыбким, словно в тумане, я все же уснула и, вопреки страхам, мне приснился Дэн. Словно вместо жёсткой шконки я снова сплю на мягкой кровати с ним рядом. Прижимаюсь к нему спиной и ощущаю, как его мерное дыхание щекочет мне волосы. Вдыхаю полной грудью запах кофе и геля для душа и чувствую тепло ладоней, обнимающих меня во сне. 

Видимо, моё сознание решило, что без этого краткого мига счастья, пусть и иллюзорного, я действительно перешагну грань безумия слишком быстро. Потому что после завтрака стало известно, что сегодня меня этапируют в СИЗО.