Боль

Первой связной мыслью, чётко оформившейся в голове, стало осознание: ужасно болит левая часть лица от виска до подбородка. Ещё хотелось пить. Однако возможности, равно как и необходимости сказать об этом хоть кому-нибудь не было абсолютно никакой: рот оказался заклеен полоской скотча.

Медленно открыла глаза и, поморщившись от боли, снова закрыла, так и не поняв, где именно нахожусь. Чувствовала я себя крайне паршиво: сознание было мутным, а мысли метались в голове, словно беспокойные кузнечики, запертые в стеклянной банке.

Я осторожно пошевелила челюстью, снова ощутив боль, но не такую, которая свидетельствовала бы о переломе. Просто сильный ушиб. Запястья, крепко стянутые за спиной, и мышцы рук успели затечь, начиная неметь без движения.

Резкий запах нашатырного спирта ударил в нос и заставил сначала сильно зажмуриться, а потом снова распахнуть глаза.

— Говорил же, очнулась. Да и Лёха сказал, что ничего серьёзного, — хохотнул незнакомый мужской голос, и я получила возможность рассмотреть его обладателя, темноволосого и заросшего неаккуратной щетиной. Он походил на колоритного бандита из старых вестернов и вероятно был одним из тех пятерых, что участвовали в моем похищении.

Страха, который я теоретически должна была испытывать, учитывая сложившиеся обстоятельства, отчего-то не было. То, что я до сих пор была жива, немного обнадёживало, поскольку хотели бы убить — не стали бы заморачиваться с доставкой сюда, но и не было никаких гарантий, что планы похитителей не поменяются в одночасье.

Полулёжа на большом кожаном диване с грязной засаленной обивкой, я осторожно осматривалась вокруг. В просторном, точно жилом помещении когда-то, вероятно, было красиво и даже уютно, а теперь царили разруха и грязь. Кирпичный камин. Несколько обитых кожей диванов и кресел. Низкий журнальный столик, уставленный немытой посудой с остатками какой-то еды и пустыми картонными коробками из-под пиццы. На огромном ЖК-телевизоре, украшающем стену, светлела сеть трещин. Цветы в крупных напольных горшках давно засохли, а мебель покрывал видимый невооружённым глазом слой пыли и грязи.

Помимо «героя вестернов» в комнате присутствовал ещё один незнакомец — высокий и светловолосый. У него не было двух передних зубов, что он продемонстрировал, усмехнувшись словам своего подельника. Судя по неаккуратно перевязанной бинтом голове, битой от меня получил именно он, а возможно и зубов лишился тогда же.

Зато человек, с вальяжным видом сидящий на диване напротив, был мне неплохо знаком. Земсков, закинувший одну ногу на столик с посудой, лениво разглядывал меня в ответ. Его пальцы небрежно поигрывали тростью, а сам он будто бы рассуждал, что же со мной теперь делать.

— Скотч с неё снимите, — отдал приказ он.

Однако, как оказалось, в комнате находился ещё один человек, который до этого стоял за спинкой дивана и по этой причине остался мной незамеченным. Он-то, шагнув ближе, и сорвал одним резким движением скотч, мешавший говорить. Кожу в месте отрыва тут же болезненно засаднило, и я непроизвольно поморщилась.

— Сорри, Евик, медленнее было бы больнее, — произнёс Матвей, хотя ни грамма раскаяния в его голосе не ощущалось.

— Воды дайте, — хмуро пробормотала я, снова получив возможность говорить, однако мои приказы, в отличие от приказов Земскова, исполнять никто не торопился.

Олег усмехнулся, а трость в его пальцах, раздражавшая своим хаотичным мельтешением, остановилась.

— Да уж, Ева Сергеевна, — с явно притворным сожалением вздохнул он, умышленно выделяя интонацией отчество. — Задали вы с Лазаревым нам загадку. Заставили думать, нужна ты ему или нет. Ставки делать, правда ли вы расстались или это очередной его хитрый ход. Чуть было все планы не пошли по...

Я сглотнула сухой ком в горле, мешающий говорить, и, с трудом собрав блуждающие в больной голове мысли в кучу, перебила:

— Вы никак не сможете повлиять на Дениса через меня, только зря тратите время.

— Лжёшь. — Матвей обошёл диван вокруг и уселся, закинув ногу на ногу. — Я больше чем уверен, что Лазарев уже готов на всё, чтобы тебя вернуть. Смотри, как его расстроило твоё отсутствие.

Он хвастливо ткнул мне в лицо экран собственного смартфона, где в одном из новостных телеграм-каналов бросилось в глаза яркое фото моей машины на покрытой серой дорожной пылью обочине. В открытую водительскую дверцу можно было рассмотреть мужчину, полубоком сидящего внутри. Пусть лицо и не попало в кадр, я и без того узнала бы его из тысячи других по развороту плеч, гордому прямому силуэту и аккуратно уложенным золотистым волосам… по моим красным туфлям, которые он крепко держал за каблук. Тот, кто сделал это фото, подловил Лазарева в момент крайней уязвимости и подавленности.

С усилием оторвав взгляд от снимка, я сконцентрировала его на расположенных ниже буквах. Разобрала лишь несколько слов — «странная погоня» и «брошенная машина».

— Вы всё ещё можете избежать проблем, если отпустите меня, — пробормотала я, но прежней уверенности в голосе не было. — Статья о похищении предусматривает специальный вид освобождения от уголовной ответственности в случае добровольного освобождения похищенного лица. Я готова забыть обо всех причинённых мне страданиях и подтвердить, что иной состав преступления в ваших действиях отсутствует. Воспользуйтесь предоставленным вам законным правом. Пока не поздно.

Моей убедительности мог бы, наверное, позавидовать даже Дэн, но Земскова не так-то просто было впечатлить. Он отбросил трость на диван и, сняв ногу со столика, уставился на меня, упёршись локтями в колени. Взгляд его был колючим. Удивительно, что карие глаза вообще могут сквозить подобным холодом.

— По-твоему, я так легко откажусь от удачи, которая настойчиво плывёт ко мне прямо в руки? Похищение лишь часть идеально продуманного и успешно реализуемого плана. Отпустить тебя, забыв про слежку за вами обоими, подкуп секретаря вашего бюро и уйму полезной информации, добытой в процессе? Я не идиот, чтобы поступать столь опрометчиво.

— И чего вы теперь хотите? — с деланным безразличием полюбопытствовала я.

— При самом благоприятном исходе — чтобы Лазарев помог мне отобрать контрольный пакет акций «РМП» у Безуглова, при менее благоприятном — отдал собственные акции и хотя бы не мешал. А пока ты у нас, первый вариант наиболее вероятен, Ева.

Значит, Дэн оказался абсолютно прав, говоря, что я — отличный предмет для шантажа. Он, как всегда, продумал всё наперёд, а я, как всегда, всё испортила. К досаде и боли добавилось чувство вины, улёгшееся тяжёлым камнем где-то на уровне груди. Я не нашлась, что ответить.

— Нужно снять с неё что-нибудь ценное, серёжки или белье, чтобы отправить Лазареву, — отдал приказ учредитель «Техностроя».

Матвей, оказавшийся самым исполнительным, бесцеремонно коснулся моего подбородка, заставив повернуть голову из стороны в сторону.

— Серёжки мелкие слишком и обычные какие-то, — недовольно констатировал он, продолжая оглядывать меня сверху до низу.

— Часы сними, Сокол, они приметней, — подсказал «ковбой». — Я видел, когда руки связывал.

И через мгновение «Сокол», он же Мотя, не церемонясь, дёрнул меня за плечо, заставив согнуться пополам от боли в вывернутой руке. И пока он стягивал с моего запястья магнитный ремешок смарт-часов, я зажмурилась от жжения в затёкших мышцах.

Экран часов был оплетён паутиной тонких трещинок и больше не светился. Хотя от них без оставленного в машине телефона все равно не было никакого толку.

— Что же, прощай Ева, поработать у нас не получилось, но даже так твоя польза для моего дела неоценима, — вкрадчиво произнёс Земсков, поднявшись с дивана, после того, как часы легли в протянутую им ладонь. — Больше я здесь не появлюсь: Лазарев и без того слишком пристально следит за мной, но твои часы я ему отправлю — с предупреждением, что следующими пришлю пальцы.

Вместо ответа я лишь проводила его прихрамывающую фигуру недовольным взглядом.

— Подождите, Олег Викторович, я ящики из машины заберу, — увязался следом за Земсковым «ковбой», взяв в помощь своего беззубого товарища с перебинтованной головой. Мы с Мотей остались вдвоём.

К раскалывающейся голове присоединилась ноющая боль в руках, а жажда только усилилась, но я прекрасно понимала, что церемониться со мной никто не будет. Интересно, сколько времени я провалялась без сознания? Настенные часы показывали половину шестого, но за окнами было всё ещё светло.

— Где мы? — хриплым от жажды голосом спросила я у Соколова, когда тот уселся рядом, скрипнув пружинами дивана.

— В пределах города. В одном из элитных районов, между прочим. Поэтому не надейся, что кто-нибудь сумеет тебя здесь обнаружить.

Естественно, именно на это я и надеялась, но вслух признаваться не стала — облизнула пересохшие губы и спросила скучающим тоном:

— И как дом в элитном районе превратился в это?

— Перешёл «Технострою» за долги по расписке. Однако пока ещё формально принадлежит бывшим хозяевам, поэтому никому и в голову не придёт тебя здесь искать. Ты не первая такая гостья, — грубовато хохотнул он, сделав акцент на последнем слове.

Я не стала спрашивать, что стало с этими хозяевами, как и интересоваться судьбой предыдущих «гостей».

— Хочешь, развяжу? — спросил вдруг Матвей.

Я смерила его недоверчивым взглядом:

— Неужто за просто так?

— Все равно ведь не сбежишь, — пожал он плечами и снова дёрнул меня за локоть, разворачивая спиной к себе, однако ради того, чтобы наконец получить возможность пошевелить обездвиженными руками, я согласна была потерпеть временные неудобства.

— Почему не сбегу?

— Вон, видишь решётку? — указал он в сторону дверного проёма, когда узел верёвки, стягивающей запястья, наконец был развязан и я со стоном растирала покрасневшую кожу.

Там была просто открытая дверь.

— Не вижу.

— Сейчас парни ящики занесут, закроют — и увидишь, — с довольным видом объяснил Матвей. — Открыть её можно только снаружи. В окно тоже не выберешься, так что я бы на твоём месте не рассчитывал.

Это, на мой взгляд, было и без того очевидным. Я коснулась виска, пульсирующего тупой болью, в тщетной попытке её облегчить.

— А на что бы рассчитывал? — спросила я.

Матвей вздохнул:

— У нас с ребятами чёткие указания на твой счёт, Евик. Если завтра Лазарев не соглашается на условия Олега и появляется на собрании акционеров на стороне Безуглова, мы действительно начнём присылать ему тебя по частям, это не шутка.

От услышанного в висках запульсировало. Звуки вокруг будто стали глуше — на то, как вернулись Ковбой и Беззубый нагруженные ящиками, я почти не обратила внимания: всегда была крайне впечатлительной, поэтому воображение тут же переполнилось жуткими картинками. Собственная фантазия нарисовала и то, как я болезненно лишаюсь пальцев, на месте которых остаются страшные кровавые обрубки, и то, как Дэну присылают мою отрубленную голову в коробке, которая выпадает оттуда и катится по чистой плитке подъезда, словно голова Берлиоза по трамвайный путям.

Нервно дёрнув плечами, я попыталась снова сконцентрировать внимание на трёх похитителях. Прежде я сочла бы их колоритными, может даже придумала про них какие-нибудь относительно остроумные шутки. Но сейчас не хотелось.

Матвей успел подойти к коробкам и, разрезав сверху одну из них перочинным ножом, восхищённо присвистнул:

— Абсент? Нормально. Во всех?

— В нижней — виски, отозвался беззубый, потирая ушибленную голову.

Кажется, я действительно услышала звон пересчитываемых бутылок. Они глухо соприкасались толстыми стеклянными боками, а мужчины бормотали что-то одобрительное. Голова продолжала раскалываться на части, не давая нормально соображать, и я снова помассировала больной висок кончиками пальцев.

Пока похитители занимались ревизией содержимого коробок, я осторожно встала с дивана. Сделала несколько шагов — и тело повело в сторону. Пришлось торопливо ухватиться за пыльный комод, чтобы восстановить утерянное равновесие.

Большая комната, когда-то служившая гостиной, теперь выглядела грязной и давно нежилой. Помимо пыли на это указывали кружева потолочной паутины, затоптанный грязными следами ламинат на полу, царапины и сколы на мебели. Повсюду валялись личные вещи, смятая одежда, документы, обрывки ткани, испачканной в чем-то буром. Я тут же поёжилась, потому что буйная фантазия мигом нашла этим пятнам самое логичное и не самое приятное объяснение.

Никто не препятствовал моему передвижению, и я подошла к окну. За мутным, давно немытым стеклом была установлена светло-серая металлическая решётка, но, если не брать её в расчёт, вид открывался прекрасный: за высоким кирпичным забором вдали стояла пара домов и виднелись желто-зеленые сопки. Эта картина не дала абсолютно никакой подсказки о месте моего нахождения. Таких скоплений коттеджей в нашем городе пруд пруди, и меня действительно не найдут, если не будут точно знать где искать.

Я разочарованно отвернулась. Взгляд упал на узкую приоткрытую дверь, которую я почему-то не заметила сразу. За ней оказался грязный санузел с разбитой душевой кабиной, усеянной тёмными пятнами. Подавив брезгливость, я все же подошла к раковине, плеснула в лицо холодной водой и, собрав руки лодочкой, напилась из-под крана.

Отражение в большом осколке зеркала выглядело плачевно. Кожа вокруг губ покраснела в том месте, где была заклеена скотчем. В месте удара от виска до скулы темнел синяк. На лбу красовалась чёрная отметина грязи, которую я осторожно оттёрла смоченными водой пальцами, прежде чем вернуться в комнату.

Трое мужчин закончили разглядывать содержимое коробок и, кажется, куда-то засобирались.

— Матвей, — обратилась я к бывшему, когда он уже подошёл к выходу из гостиной. — Нет таблетки обезболивающего?

— В аптечке глянь, она на диване лежит, — махнул он с безразличием.

И вышел, закрыв решётку на двери с противным лязгом, громыхнувшим в больной голове, словно гулкий звон колокола. А когда голоса похитителей совсем затихли, я поняла, что осталась в доме одна.

В аптечке обнаружились лишь флакон засохшей зелёнки, полуразмотанный бинт, растрескавшийся жгут, вата и нашатырный спирт, при помощи которого меня приводили в чувство. Никаким обезболивающим там, естественно, и не пахло.

Подавив брезгливость, я свернулась в углу засаленного дивана, зажмурилась и обхватила пульсирующую от боли голову руками.

Ёшкин кодекс, разве могла я когда-нибудь подумать, что столкнусь с чем-то подобным? Такому не учат в институтах и школах. Не рассказывают на курсах. Откуда мне знать, что вообще теперь делать?

Перед глазами снова возникла фотография Дэна. И это ему ещё мои разбитые часы не прислали, чтобы вынудить сделать выбор между мной и «РМП». Лазареву ведь сейчас почти так же больно, как мне. И что он сделает? В том, что я ему важнее, сомнений не было. Вот только поможет ли его отказ от защиты интересов пароходства спасти меня?

Мне даже не верилось, что считанные часы назад я ощущала себя самой счастливой на свете — непобедимой и уверенной. Насколько же хрупкой оказалась эта неуязвимость. Думать, что всё будет хорошо, — самая большая ошибка, которую может допустить человек. Хорошее имеет свойство заканчиваться, причём чаще внезапно.

Вскоре в комнате начало темнеть. Наступающий вечер медленно отбирал у мебели чёткие очертания, превращая её в серые смазанные контуры. Поскольку время на настенных часах так и не изменилось, я поняла, что они, как и большая часть обстановки гостиной, давно сломаны.

И теперь моей главной задачей было не поддаться окружающей обстановке и не сломаться самой.