Доверие

— Пойдём провожу, как обещал, — не желал отставать Матвей, когда я стала осторожно пробираться сквозь толпу гостей, готовящихся к следующему танцу.

— Как хочешь, — бросила я.

Свет в актовом зале был приглушён, и те, кто не желал вальсировать, беседовали у фуршетных столиков, попивая шампанское из постоянно пополняемых официантами запасов.

Уже выходя из зала, я услышала, как гомон и смех оборвала новая мелодия. Соколов шёл следом, еле поспевая за мной. Оказалось, когда мне очень не хочется где-то быть, я умею ходить почти так же быстро, как Лазарев.

— Ты сказала, что не доверяешь мне. Почему? — задал Матвей вопрос, показавшийся странным и неожиданным.

Вокруг о чем-то переговаривались гости, не обращая на нас никакого внимания. Кто-то всё ещё фотографировался у пресс-волла, кто-то говорил по телефону, кто-то, как и я, собирался домой.

— А должна? — пожала плечами я, выходя в распахнутые двери на улицу, где закат окрасил небо розовыми красками. — Да и для чего это тебе?

— Просто не хочу расставаться на отрицательной ноте.

На крыльце среди подпирающих крышу необъятных белых колонн было почти безлюдно. Вдалеке за ограждениями продолжала кипеть городская жизнь: сновали туда-сюда машины и спешили по делам прохожие — но здесь царила тишина, резко контрастирующая с шумом внутри Дома культуры.

Я обхватила руками плечи, ёжась от вечерней прохлады:

— Раньше тебя это не волновало.

— Наверное, я изменился, — ответил Матвей задумчиво. — Или просто изменилось моё отношение к тебе. Мы могли бы начать всё сначала, Ева.

Вот как чувствовала, что к этому шло. И понимала, что ничего начинать сначала не стану. Но ранить Матвея так, как он в своё время ранил меня, тоже не хотела.

— Не нужно, — коротко ответила я.

— Но ты можешь хотя бы дать мне шанс?

Я вымученно вздохнула.

— Для чего, если я знаю, что у нас ничего не получится?

— Мы могли бы...

Не то чтобы я сильно хотела узнать, что именно мы с ним могли бы, но это так и осталось тайной, потому что из-за колонны вышел Лазарев, и было неясно, как давно он покинул Дом культуры и как много из нашего разговора успел услышать.

— Кажется, одного «нет» было достаточно, — угрожающее произнёс он, сверля Матвея недовольным взглядом.

Соколов грустно усмехнулся и перевёл взгляд на меня. А я посмотрела сначала на одного, потом на другого, совершенно не представляя, чего от обоих ожидать и пытаясь в уме просчитать, кто из нас троих здесь остался здравомыслящим.

— Не припомню, чтобы спрашивал об этом у тебя, — вскинулся мой отвергнутый бывший, и я видела, что он готов подраться с Лазаревым и сделает это с превеликим удовольствием.

И это, кажется, было взаимно.

— Меня не надо спрашивать. Я без всяких вопросов могу посоветовать тебе свалить отсюда на хрен, — ответил Дэн с ухмылкой, не предвещающей оппоненту ничего хорошего.

Он шагнул к нам, излучая почти осязаемую опасность. Таким я его ещё ни разу не видела. Во взгляде тёмно-серых глаз не было ни спокойствия, ни рассудительности. Лишь угроза и намёк последовать его совету и держаться подальше. Я не была уверена в том, что Денис, особенно в этом своём идеально сидящем костюме, буквально источавшем лоск и роскошь, способен ударить. Но, надо признать, выглядел он по-настоящему грозно.

Возможно, именно поэтому, а может, потому, что всё ещё была зла на Лазарева, я обратилась не к нему, а к Матвею:

— Моть, давай обойдёмся без «программы максимум»? — попросила я и добавила: — Пожалуйста.

Он смерил Дэна, который выжидательно скрестил руки на груди, уничижительным взглядом.

— Исключительно для того, чтобы подтвердить, что ты можешь мне доверять, Ева, — произнёс Соколов и, отвернувшись, ушёл обратно в Дом культуры, встретивший его громкой музыкой и гомоном разговоров.

Пока он удалялся, мы молчали, но напряжение между нами усиливалось с каждой секундой.

— «Моть»? — скривившись, передразнил Лазарев, а я почувствовала в себе нарастающую агрессию. — Кто он и по какой причине позволяет себе подобную фамильярность?

— А тебе до этого какое дело? — сверля Дэна взглядом, процедила я. — Шёл бы и дальше обниматься со своей Анфиской! Она там, наверное, уже валяется на полу, потому что, по-моему, без тебя не умеет стоять!

Лазарев скрестил руки на груди. Он тоже был зол и тяжело дышал, не скрывая собственных чувств. Благо на крыльце кроме нас больше не было никого, способного оценить столь редкую для Дэна эмоциональность.

— Я просил тебя оставаться в поле моего зрения, а не обниматься с кем попало, — выплюнул он.

— Что-о?! — опешила я.

Он мог бы извиниться, мог попробовать оправдаться, но предпочёл тактику «лучшая защита — нападение».

— Да пошёл ты, Лазарев! Когда ты просил меня подождать пару недель, ты не уточнил, сколько унижений мне за это время придётся стерпеть!

— Между прочим, я говорил тебе, что лучше не приезжать, — сухо заметил он, однако это не только не успокоило меня, но разозлило ещё сильней: я всегда предпочитала знать, видеть и делать выводы, а не жить в счастливом неведении.

— Нет, Дэн, я забираю своё обещание назад. Не хочу больше быть в поле твоего зрения! Не хочу больше быть твоим партнёром по бюро! И пешкой в твоей игре, правил которой не знаю, тоже быть больше не хочу!

Почти крикнула эти слова Лазареву в лицо, понимая, что они могут ему не понравиться, и планировала тактически отступить. Иными словами, сбежать в такси и уехать домой, а там уже плакать, страдать и иными способами предаваться унынию.

Но Дэн не собирался меня отпускать. Он сделал шаг, отрезая путь к бегству. Я вынужденно отшатнулась, ощутив обнажённой спиной холодный камень колонны. Упёршись ладонями по обе стороны, он не дал мне ни единого шанса.

— Ты не пешка в этой игре, Ева, — произнёс он негромко. — Ты её смысл.

Когда я снова встретилась с ним взглядом, сердце рухнуло куда-то вниз и забилось в несколько раз быстрее. Дэн больше не злился. В его грозовых глазах теперь была лишь болезненная решимость. И через мгновение все моё тело сковало вязкой беспомощностью, а его губы накрыли мои в поцелуе, который заменил сотню ненужных слов и пьянил сильнее выпитого шампанского, отсекал все мысли о сопротивлении или побеге, хотя и желания бежать или сопротивляться тоже больше не было.

Этот поцелуй не был нежным. Он был безжалостно-упоительным, заставляющим желание растекаться по телу горячей волной.

Его руки переместились на мою талию, а потом коснулись обнажённой спины, вызывая приятную дрожь. Прикрыв веки от удовольствия, я обхватила его за плечи, чтобы чувствовать опору.

— Дэн, — тихо выдохнула я в его полураскрытые губы, — как это вяжется с твоим планом?

Хотя, пожалуй, следовало спросить: это тот поцелуй, что он был мне должен, или какой-то другой? Лазарев легко поцеловал меня в кончик носа и всё-таки отстранился с лукавой улыбкой.

— Никак. Пора признать, что это был дурацкий план, — прошептал он, обжигая дыханием кожу у виска. — Поехали отсюда, Клубничка.

— И ты мне всё расскажешь? — с недоверием усмехнулась я.

Зная Лазарева, о таких вещах стоило договариваться «на берегу». И он нехотя пообещал:

— Расскажу.

Губы жгло от поцелуя, и мне хотелось продолжения. Я не сопротивлялась, когда он сжал в ладони мои пальцы и потянул за собой по ковровой дорожке туда, где за ограждением ожидали несколько свободных машин такси.

Голуби вспорхнули серым облаком в закатное небо. Ярко-алый в золотистых лучах шлейф платья, отчего-то всё же отстегнувшийся от пуговки на подоле, стелился позади, однако я понимала, что вряд ли ещё надену его когда-нибудь, даже если шлейф и не оторвётся. Привычное тепло руки Дэна снова вернуло мир на круги своя, а внутри воцарились гармония и спокойствие, как всегда бывает в его присутствии.

И всё же на краткий миг кольнула тревога, заставившая настороженно обернуться на сияющий огнями софитов Дом культуры. Будто бы чей-то пристальный взгляд провожал наш с Лазаревым побег. Но обернувшись, я не заметила ничего подозрительного и постаралась не придавать значения плохому предчувствию. А потом совершенно выкинула из головы, когда мы продолжили целоваться на заднем сиденье такси. Долг по поцелуям Дэн вернул с процентами, и мы оторвались друг от друга, лишь когда автомобиль остановился у его дома.

Как добрались до квартиры Лазарева, я помнила плохо, погруженная в ощущение эйфории, вызвавшей приятное головокружение. Все тревоги, волнения и обиды забылись, затаились, отошли на второй план.

Тем не менее, оказавшись в знакомой прихожей, чувствуя, как пальцы Дэна касаются молнии на платье, намереваясь её расстегнуть, я собрала всю имеющуюся волю в кулак и поймала его руку.

— Нет, — произнесла я твердо, хотя распухшие от поцелуев губы и распалённый желанием мозг требовали сказать «да» и повторять его ещё много-много раз в течение сегодняшней ночи. — Сначала ты мне всё расскажешь.

Лазарев нехотя отстранился и внимательно вгляделся в моё лицо, видимо, чтобы проверить, не сошла ли я с ума, говоря подобное. И мне пришлось изобразить максимально возможные решительность и твёрдость.

— Это запрещённый приём, ты знаешь? — На его губах расцвела озорная улыбка.

— Знаю, — с усмешкой кивнула я. — Но с некоторых пор информацию из тебя приходится вытаскивать клещами, и мне это не нравится. Вот и приходится изощряться всеми доступными способами. А, как говорится, в любви и на войне все средства хороши.

Теперь задорные искорки коснулись его глаз, казавшихся почти чёрными из-за расширенных зрачков. Дэн снова склонился к моему лицу и произнёс:

— К счастью, это правило работает в обе стороны, Ева.

Он не дал возможности ответить, запечатав мои губы своими и прижав к себе. Мне пришлось капитулировать перед его самодовольным упрямством. Сама не заметила, как замок на спине платья всё-таки был расстегнут. Пальцы Дэна с ловкостью спустили с плеч узкие рукава, и мой сверкающий наряд легко соскользнул вниз, растёкшись у ног красивой лужей искрящейся в полумраке ткани.

Оставшись в одних трусиках, поскольку иного белья платье не предусматривало, я скинула туфли за ненадобностью и с удовольствием приняла правила новой игры, где каждый делает то, что хочет.

— Это всё из-за пароходства, да? — выдохнула я куда-то в шею Лазарева, терпко пахнущую лосьоном после бритья.

— Из-за него, — хрипловатым шёпотом подтвердил Дэн, любезно позволяя снять с его плеч пиджак, который через мгновение постигла участь платья.

Сумрак прихожей делал ощущения острее и ярче. Каждое касание губ, прикосновение к коже, каждый вздох и шёпот вызывали приятную дрожь и трепет.

— И в чём с ним проблема? — с трудом концентрируя внимание на разговоре, задала я свой следующий вопрос.

Дэн неохотно ответил:

— Моё участие в защите его интересов кому-то очень невыгодно.

— Кому? И почему? — Я прильнула к его часто вздымающейся в такт тяжёлому дыханию груди, ослабляя тугой узел галстука, пока его руки то блуждали по моей спине, то почти до боли сжимали ягодицы.

— Если бы я это знал, было бы гораздо проще, Клубничка.

За этими словами последовал новый поцелуй. Требовательный и горячий. Во время него я обхватила ногами торс Дэна и крепко обняла руками за шею, чтобы позволить донести меня до спальни, по пути в которую Лазарев сшиб спиной пару дверных косяков.

Кровать прогнулась под нашим весом, когда мы упали на неё, потревожив безмятежно спавшую Контру.

— Ты подозреваешь Земскова? — спросила я шёпотом, пока мои пальцы, путаясь, безуспешно пытались расстегнуть пуговицы его сорочки.

Вскоре и они потерпели поражение, будучи частично расстёгнутыми, частично оторванными вместе с тканью, а рубашка улетела куда-то на пол.

— В том числе, — прерывисто дыша, отозвался Лазарев, отвлёкшись на мгновение для того, чтобы расстегнуть ремень брюк, который, звякнув на прощание пряжкой, последовал за сорочкой. — Проблема в том, что он не один. Есть и другие, кому невыгодна моя помощь «РМП» и нужна поддержка их позиции. Земсков самый наглый из них, но не единственный.

— А остальные...

Он не дал договорить. Успев стянуть брюки и швырнуть их в сторону, Дэн снова с жаром поцеловал меня, а оторвавшись, прошептал:

— Тш-ш-ш, под каждого из них я сейчас вынужден копать, но давай прервём допрос, Клубничка. — И я почувствовала, как дыхание от его усмешки коснулось губ приятной щекоткой. — Сейчас я хочу, чтобы ты шептала только моё имя, а всех остальных временно выкинула из головы.

С очередным жарким выдохом он избавил нас обоих от оставшегося белья и перехватил мои запястья. Новый поцелуй не позволил сказать хоть слово против, хотя я, пожалуй, и не планировала.

Все тело и без того горело и плавилось, вынуждая прогибаться в спине от ярких всполохов желания и нетерпения, бьющих в позвоночник разрядами молний. Прикрыв глаза, я тянулась за каждым прикосновением, за каждым новым поцелуем, не желая разрывать контакт ни на мгновение.

— Дэн, — простонала я, задыхаясь, понимая, что сейчас не смогу внятно озвучить обуревающие меня чувства.

— Так-то лучше, — шепнул он.

В следующее мгновение новая волна наслаждения заставила закатить глаза от ощущения наполненности и блаженства, тяжести его горячего тела и прохлады простыней под моей спиной.

Он понял меня без всяких слов, двигаясь в нужном ритме, резкими глубокими толчками, покрывая лицо, шею и плечи горячими поцелуями. Напряжение внутри нарастало с каждой секундой, заставляя податливо прогибаться и снова, и снова, раз за разом повторять его имя.

Стоило пальцам Дэна отпустить запястья, как я, погруженная в восхитительные ощущения близости, схватила его за плечи, вонзаясь ногтями, клеймя гладкую золотистую кожу красными отметинами.

Затуманенное страстью сознание выхватывало из царящего вокруг полумрака лишь смазанные силуэты и лунные блики, блеск глаз и капелек испарины на наших телах. И то, как мои стоны, всхлипы и его тяжёлое прерывистое дыхание разрывали тишину.

Я растворялась в этой одержимости и долгожданном моменте обладания Дэном, позволив волне удовольствия затопить меня изнутри, словно раскалённой лаве, гореть в пламени, охватившем нас обоих, а в финале почти одновременно сотрясти наши тела невыразимо сладкой дрожью.

Где-то вдалеке у Дома культуры загрохотали фейерверки, осветив яркими вспышками ночное небо, когда я вскрикнула имя Дэна в последний раз, а он глухо выдохнул моё, сжимая в объятьях так, словно хотел стать со мной единым целым.

Какое-то время мы молчали, пытаясь отдышаться. Перевернувшись на спину, Лазарев притянул меня к себе. Расслабленно устроившись у него на груди, я слушала как где-то там гулко, замедляясь, в такт с моим стучит его сердце.

— С тобой я изменился, Клубничка. Ты стала моей слабостью, — задумчиво признался Дэн, пока его ладонь рассеянно скользила по моей спине. — И те, кто желает получить контроль над «РМП», об этом знают.

— И ты решил, что, если расстанешься со мной, это что-то изменит?

Я расслабленно зевнула, прикрыв рот ладонью. Теперь план Лазарева выглядел простым, понятным, но от того не менее дурацким. И я боялась себе представить, каким будет новый.

— Все эти дни я чувствовал себя загнанным в ловушку зверем, ощущая неясную угрозу со всех сторон. При этом я отлично понимаю, что мне самому вряд ли кто-то осмелится причинить вред, но вот тебе, чтобы манипулировать моими действиями, — запросто. Появление Земскова в бюро тому пример. А я не смогу себе простить, если по моей вине с тобой что-нибудь случится.

— И кроме неясных угроз других предпосылок не было?

Лежа на тёплой, часто вздымающейся груди Лазарева, ощущая ласку его рук и слушая тяжёлое дыхание, я находилась в том замечательном состоянии, когда казалось, что теперь всё всегда будет хорошо, а все проблемы выглядели надуманными и несущественными.

— Были, — его плечи нервно дёрнулись. — К примеру, в офисе нашего бюро обнаружились три подслушивающих устройства. Поскольку за пару дней до этого Лидия приходила на собеседование, я решил принять её на работу для того, чтобы понять, замешана она в этом или нет.

— И как, понял?

Внутри лениво всколыхнулась досада. Ёшкин кодекс! И из-за этого я пережила столько боли? Из-за какой-то прослушки? Всего-то? И ладно бы у этого был бы толк.

— Не понял, — хмуро отозвался Лазарев. – И продолжаю подозревать не только Лидию, но и Юлю.

Вертихвостка была более очевидным кандидатом в шпионы, но я не стала озвучивать Лазареву свои выводы, потому что в подобных расследованиях он уже поднаторел. К тому же Дэн сам предпочёл перевести тему:

— Ты не ответила, кто такой этот «Мотя»?

И хотя я придерживалась мнения, что нынешним о бывших знать не следует, все же вкратце поведала историю о том, как когда-то встречалась с Соколовым, который расстался со мной по собственной инициативе.

— Я рад, — резюмировал Лазарев мой рассказ с озорной улыбкой.

— Чему? — Не видя в описании всех моих злоключений ни единого повода для радости, я подняла голову с его груди и уставилась в расслабленное лицо Дэна, а он, лукаво прищурив глаза, ответил:

— Тому, что благодаря его глупости твоя жизнь сложилась именно так, как сложилась, и я встретил тебя.

— Тогда я тоже рада, что ты расстался со своей Анфиской и благодаря этому достался мне, — призналась я, не сумев сдержать смущённую улыбку. — Хотя тот факт, что идеальный ты предпочёл неидеальную меня идеальной ей, до сих пор иногда не даёт мне покоя.

Лазарев рассмеялся:

— Во-первых, я далеко не такой идеальный, как ты думаешь. Та же Фиска говорила, что не знает человека душнее меня. Хотя твоё мнение очень льстит. А вообще, людей, зацикленных на собственной идеальности, любить неинтересно. На них можно смотреть как на картину, и это не вызывает никаких эмоций. Я люблю тебя за неидеальность, за несерьёзность, которой мне самому недостаёт, за каждый изъян.

— Это очень сомнительный комплимент! — притворно возмутилась я.

На самом деле это неожиданное признание польстило, и, осторожно приподнявшись выше на локте, я дотянулась губами до подбородка Дэна, успевшего покрыться почти невидимой, но колючей щетиной.

Он притянул меня ещё ближе и крепко поцеловал.

— Какой есть. И раз уж ты оказалась такой догадливой и уберечь тебя при помощи ложного расставания не вышло, я намерен сделать это иным способом.

— Надеюсь, он не предусматривает настоящего расставания? — скривилась я. — Если так, то я в этом не участвую.

— Вовсе нет, он будет намного более приятен для нас обоих, Клубничка.

Прозвучало многообещающе, однако я лично видела, как Дэн в суде умел описать страшное преступление такими словами, что оно выглядело как весёлый аттракцион, поэтому заранее обольщаться не стоило.

— Что мне нужно будет для этого делать? — уточнила я.

И Лазарев не разочаровал:

— Почти ничего, моя сладкая. Быть со мной, как раньше. Засыпать и просыпаться вместе. Целовать меня почаще. Но главное — никуда отсюда не уходить до тех пор, пока я со всем не разберусь.