Бравада

С момента моего появления в отделе следственного комитета, происходящее почему-то воспринималось, словно в тумане.

Я столько раз бывала здесь раньше, но теперь чувствовала себя совершенно иначе — не могла скрыть собственную растерянность и уязвимость, будто находилась в вакууме. Голова категорически отказывалась соображать, и неожиданно накатила слабость, как в рекламе про розового зайчика, у которого сели батарейки.

В памяти несколько часов, проведённых в знакомом кабинете, отразились рваными яркими вспышками. Картинками, отпечатавшимися в воспалённом сознании, деталями, за которые мозг ухватился, чтобы сохранить иллюзию стабильности на фоне рушащегося словно карточный домик привычного мира.

Сочувствующие взгляды молчаливого Кирилла Серегина и остальных следователей, которых я успела неплохо узнать, без слов говорили, что им меня жаль, но ничем помочь они не могут.

Дрожание пластикового стаканчика в моих пальцах, отчего вода каплями пролилась на спортивные штаны.

Ругань Дэна и Прокопьева, снова встретившихся, словно два врага на поле боя, только в этот раз яблоком раздора стала я. И вместе с представителем адвокатской палаты, уведомлённом о моём предстоящем задержании, вынуждена была смотреть на это ожесточённое противостояние в первых рядах.

Тем не менее, потратив полчаса на оскорбления и проклятия, они все же перешли к околоюридическому диалогу:

— Закон на моей стороне, Лазарев! И я докажу её виновность, а ты не сумеешь мне помешать! — шипел Прокопьев, на эмоциях вскочивший с кресла.

Похожий на суслика краевой следователь уже ощущал себя победителем и мысленно ставил галочку в своём плане отомстить Лазареву за всё, чего натерпелся якобы по его вине. Хотя основными причинами неудач Прокопьева, скорее, были его собственная зависть, самонадеянность и глупость.

— Да о какой виновности ты вообще говоришь? — рычал Лазарев в ответ. — Ты ей сто одиннадцатую вменять собрался! Там максимум сто восемнадцатая, да и то ты её доказывать замучаешься! И эта статья не предусматривает ни задержания, ни заключения под стражу в качестве меры пресечения.

Я видела, что Дэн, в отличие от своего оппонента, пытался сдерживать эмоции. Но удавалось ему плохо: серые глаза Лазарева сверкали свинцовым оттенком, острые скулы были очерчены резче обычного — так, словно о них можно порезаться. Руки то и дело сжимались в кулаки — последний довод, который он приберёг для Прокопьева.

— Суд разберётся в квалификации, Денис, — с мерзкой улыбочкой выдал следователь, довольный тем, что ему удалось вывести невозмутимого адвоката из себя. — И, скажу по секрету, прокуратура негласно согласилась с моим мнением — они поддержат ходатайство об избрании Ясеневой заключения под стражу. Как видишь, в отличие от тебя, я не действую наобум.

— В отличие от меня, ты идиот, Игорь, — ядовито выплюнул Лазарев. — И считаешь, что таким образом сумеешь свести со мной старые счёты. Это неправильно и глупо.

Тот в ответ лишь гаденько усмехнулся и произнёс почти нараспев:

— Я всего лишь выполняю свою работу.

Откровенно говоря, если бы эти двое всё же сумели договориться, это впору было бы назвать чудом. Но чуда не произошло.

Прокопьев оформил протокол моего задержания и допросил в качестве подозреваемой. Пришлось ещё раз пережить обстоятельства похищения и рассказать всё в подробностях. Собрать в одну кучу полупрозрачными призраками блуждающие в голове мысли, чтобы грамотно изложить собственную версию событий, понимая, что это единственное, что я могу противопоставить доводам следствия.

Лазарев в качестве моего защитника всё это время был рядом. Мрачный и хмурый. Так же, как и я, смирившийся с безнадёжностью происходящего. Его присутствие и тепло от плеча немного успокаивали и не позволяли мне снова расплакаться.

Тем не менее всё вокруг казалось нереальным. Случившимся будто бы не со мной, а с кем-то другим. Словно я смотрела фильм или театральное представление, не имеющее ко мне самой никакого отношения.

И в то же время хотелось оказаться как можно дальше отсюда — вернуться в ночь с воскресенья на понедельник, когда всё в моей жизни ещё было хорошо. А проснувшись утром, остаться с Дэном, прижавшись к нему, раствориться в ощущении эйфории и защищенности и никуда не уходить.

— Замечания к протоколам будут? — осклабился Прокопьев, протягивая распечатанные документы на подпись.

Я перевела взгляд на Лазарева, который, забирая у него стопку листов, даже не успев прочесть содержимое, мрачно отозвался:

— Будут. А ещё будет ходатайство о приобщении к допросу видеозаписи с камеры автомобильного видеорегистратора, зафиксировавшего момент похищения.

Полностью доверяя Дэну, я не глядя подписывала знакомые бланки протоколов, которые он передавал мне. Буквы все равно мелькали перед глазами, сливаясь друг с другом и расплываясь серыми пятнами. В некоторых Лазарев сам писал замечания, где-то указывал на ошибки или неточности, требуя перепечатать как следует.

Когда с документами было покончено, Прокопьев, потирая руки, обратился к оперативникам, кивнув на меня:

— Уводите.

Я поднялась с пластикового стула, на котором сидела, и встретилась взглядом с Лазаревым. В стальных глазах всего на мгновение мелькнула боль, тут же сменившаяся привычной бесстрастностью.

— Я приеду через пару часов, — произнёс он, а я не смогла ничего ответить, боясь выдать страх и беспомощность.

Сегодня Дэн из-за меня и так пропустил половину рабочего дня и теперь вынужден разрываться между помощью мне и кому-то из клиентов бюро.

Кивнула и отвернулась, смиренно позволив оперативникам сковать запястья в холодную сталь наручников. Вряд ли от меня ожидали нового сопротивления, скорее соблюдали процедуру доставления задержанного в изолятор временного содержания.

На улице похолодало. За то время, что я провела в стенах следственного комитета, ветер принёс с севера тяжёлые тёмные тучи, цвета глаз Лазарева. Резкие порывы трепали футболку, пока сопровождающие вели меня к патрульной машине. Хотелось обнять себя за плечи, чтобы согреться, но сцепленные железными обручами запястья этому препятствовали.

Всю дорогу до изолятора я бездумно смотрела на черно-серые наручники, ярче остального иллюстрирующие отсутствие у меня теперь свободы. Они казались гораздо тяжелее, чем были на самом деле. Да и мысли в голове блуждали самые мрачные: я прекрасно представляла себе, что меня ждёт, не испытывая на этот счёт никаких иллюзий. Слишком хорошо знала, как работает правоохранительная система изнутри.

«Решить» проблему малой кровью можно было до возбуждения уголовного дела, а теперь механизм запущен — мне не отвертеться. Возможно, Дэн сумеет добиться изменения квалификации на более мягкую, но и это вряд ли спасёт. И система, функционирующая столько лет, пережуёт меня и выплюнет за ненадобностью.

— Выходим, — выдернул меня из раздумий голос Черкасова, когда машина остановилась у здания полиции.

Я вышла и прошагала между ними мимо дежурной части, склонив голову и понуро опустив плечи. Щеки пылали от стыда. Хотелось съёжиться и исчезнуть, провалиться сквозь землю, но нужно было идти вперёд, кожей чувствуя на себе любопытные взгляды.

Изолятор временного содержания на цокольном этаже полиции ассоциировался у меня с подземельем какого-нибудь средневекового замка, и холодные каменные стены узких коридоров, выкрашенные в грязно-зеленый цвет, только усиливали это неприятное впечатление. Столько раз я подсознательно сочувствовала своим подзащитным, попадавшим сюда, а теперь внутренне сжалась от жалости к самой себе.

— Новенькую привезли, — произнёс Черкасов, довольный возможностью наконец передать меня из рук в руки, когда мы оказались у будки дежурного.

— Документы давай, — хмуро отозвался тот, принимая сопроводительные протоколы и мой паспорт в нежно-розовой обложке с цветочками, а потом, внимательнее оглядев меня, добавил с удивлением: — Ева Сергеевна? Неожиданно.

— Для меня это не меньший сюрприз, — отозвалась я, выдавив безрадостную усмешку.

Дежурный ответил тем же, но беззлобно, в отличие от многих сотрудников полиции, которые, увидев меня в наручниках, открыто злорадствовали.

— Да вы не переживайте, у нас здесь не так страшно, как может показаться.

— Мне ли не знать.

Он хмыкнул и замолчал: стал проверять, правильно ли заполнены документы, а по окончании внес данные обо мне в специальный журнал.

— Ева Сергеевна, а почему вас в комитете не дактилоскопировали?

— Не знаю. Забыли, наверное, — пожала плечами я, сама совершенно забыв, что это тоже часть формальностей.

— Ещё бы! Краевикам вечно не до этого. Надя! — зычно позвал он. — Принимай новенькую. — А когда вызванная сотрудница изолятора выглянула из соседнего кабинета, добавил уже мне: — Что же, добро пожаловать, Ева Сергеевна.

Я кивнула, ощутив сарказм, которого он, возможно, и не вкладывал, И пошла следом за Надей — грузной женщиной лет сорока. Большая связка ключей на её портупее позвякивала при каждом шаге.

— Это тебя в комитете так отделали, Ясенева? — деловито спросила Надя, пропуская меня вперёд.

Ну вот, стоило попасть в изолятор, как привычное уважительное «вы» куда-то подевалось, канув в лету вместе с обращением по имени-отчеству.

— Нет, — ответила я честно, но уточнять, где именно, не стала: меня и мои синяки сейчас лучше всего характеризует фраза «где взяла, там больше нет».

Надя, к счастью, не планировала лезть ко мне в душу.

В странной комнате с неаккуратно прибитыми к полу стульями и небольшим столом личный досмотр она произвела практически молча, ограничившись лишь командами и вопросами, без которых не обойтись, вроде:

— Шнурки из кроссовок вытащи и ценности все с себя сними, они в сейфе храниться будут.

Я послушно сняла и положила на стол три серёжки, кулон из белого золота на тонкой леске и помолвочное колечко, которое Дэн ночью снова надел на мой безымянный палец. Кажется, оно оказалось столь же несчастливым, как и сожжённое свадебное платье. И, наконец, вытащила пресловутые шнурки из кроссовок. Это, видимо, чтобы я на них не повесилась «на радостях».

— Вещи твои где?

— Позже привезут.

Пользуясь тем, что Надя сняла наручники во время досмотра, я все же обняла себя руками и растёрла замёрзшие предплечья.

— Руки давай, — скомандовала женщина. Пришлось подать ей обе ладони, чтобы она, обмакнув специальный валик в чёрную краску, закрасила по очереди подушечку каждого пальца.

После этого Надя с силой, давя до боли, пересняла следы в дактилоскопический бланк, где чёрные завитушки напомнили о кельтских узорах на груди Дэна.

Чем больше я запрещала себе думать о Лазареве, чтобы окончательно не расклеиться, тем чаще мысли о нём возникали в голове. Всё вокруг вызывало навязчивые ассоциации с Дэном — от мрачно-серого цвета стен до воспоминаний о том, что он сам год назад был на моем месте. И не сдался, а вышел победителем. Может, мне стоило бы взять с него пример?

Пользуясь моим задумчивым смирением, Надя нанесла краску на мои ладони и отпечатала их следы тоже.

— Вон там руки отмой, и в камеру пойдём, — кивнула она на железную раковину в углу.

Кран был перепачкан чёрной краской, однако мои руки были не чище, поэтому я, закрыв глаза на неуместную брезгливость, осторожно открыла воду.

— Холодная, — прокомментировала я, поёжившись, когда прозрачная струя загрохотала по эмалированной поверхности раковины.

— Это да, — согласилась Надя, которой, кажется, нравилась моя реакция на весь дискомфорт, предоставляемый изолятором. — До пятизвездочного отеля мы немного не дотягиваем. Краска, успевшая забиться под ногти, совершенно не желала смываться обглоданным почерневшим обмылком, а от ледяной воды начало сводить мышцы.

Тем не менее холод отрезвил меня и привёл к мысли, что сдаваться нельзя: я же не виновата, в конце концов, а справедливость в этом мире ещё осталась, да и защищает меня лучший в городе адвокат — значит, справимся. Нужно собраться с силами и выстоять. И не доставлять врагам удовольствия, впав в уныние.

— Полотенца нет, — заявила Надежда в ответ на мой вопросительный взгляд. — Постоянное иметь не положено по санитарным нормам, а одноразовые кончились.

Отсутствие полотенца на фоне окружающего меня апокалипсиса уж как-нибудь переживу. Я стряхнула руки над раковиной, отчего на ней остались тёмные капли. Отмыть руки мне всё же не удалось.

Ну ничего, справлюсь. Приедет Дэн, мы обсудим позицию защиты и вместе выберемся из этой во всех отношениях неприятной ситуации. Я ведь вчера успела с жизнью попрощаться, но осталась жива — значит, и сейчас выстою. Безвыходных ситуаций не бывает. Прочь упаднические мысли!

— Нет так нет, — ответила я, ещё раз для вида тряхнув руками над раковиной. — Ведите.

Надя явно удивилась внезапной перемене настроения не меньше меня самой.

— Ну, пойдём, — хмыкнула она, снова надев на меня наручники.

Я мысленно провела аналогии изолятора с детским лагерем: там тоже условия были так себе и уходить не разрешалось, да ещё и веснушчатый мальчишка из второго отряда за косички дёргал и кормили отвратительно. Но я же тогда как-то вытерпела.

Интересно, а здесь с едой как? Внезапно разыгравшийся аппетит дал о себе знать недовольным ворчанием в желудке, когда я бодро шагала следом за Надей, найдя в себе силы не отчаиваться и пережить пребывание в этом «детском лагере для взрослых» как страшный сон.

— Иван Константиныч, мы закончили. — Сотрудница изолятора протянула дежурному дактокарту и оформленные документы.

— Хорошо, — отозвался он, приняв бумаги. — В пятую её определи, к Самохиной. Как вы, Ева Сергеевна?

— В порядке, — проговорила я, искренне улыбнувшись в ответ на его участие. Радовало, что хоть кто-то в этом угрюмом подземелье ещё не забыл об уважении и субординации.

Дежурный кивнул, и я чинно проследовала за Надей дальше по узким коридорам, разделенным тяжёлыми решетчатыми дверьми. Тусклое освещение и спёртый воздух усиливали гнетущую атмосферу. Свет из узких окошек у самого потолка почти не проникал. Судя по всему, на улице наступили пасмурные сумерки, и успевшая заволочь солнце серая хмарь не пропускала его лучей в эти мрачные катакомбы.

— Пятая, — зычно озвучила Надя, когда мы подошли к одной из дверей. — Тебе сюда, Ясенева.

Я кивнула и остановилась, наблюдая за тем, как она с грохотом отпирает тяжёлую дверь. За ней оказалась маленькая бетонная комнатушка с зарешеченным окном.

Я смело вошла внутрь и смогла выхватить взглядом две кровати, стол, туалет и раковину, пусть внутри и было темновато. На одной из кроватей полулежала девушка с обесцвеченными до желтизны волосами, стриженными в каре, одетая в чёрный спортивный костюм с белыми полосами по бокам.

Я собралась поздороваться с вынужденной соседкой, но в этот момент сзади захлопнулась решетчатая дверь, и этот звук, в точности напомнивший грохот решётки в доме, где держали меня похитители, в одну секунду смел всю мою браваду, словно ураган, унёсший домик Элли в волшебную страну Оз.

Он прозвучал резко, словно выстрел. После него в глазах неожиданно потемнело, а я была вынуждена схватиться за холодную стену, чтобы устоять на ногах. Одновременно с этим звуком из воздуха внезапно исчез кислород, а стук сердца болезненно и гулко забился в висках. И в темноте, окружившей меня со всех сторон, я как на замедленном видео смотрела картинки забытых часов вчерашней ночи, словно сторонний наблюдатель.

Сделав несколько глотков абсента, я ни с того ни с сего перехватила бутылку за горлышко и со всей силы ударила по голове Беззубого. Его глаза закатились, и мужчина обмяк на диване, словно сломанный манекен.

Матвей в тот же миг испуганно отскочил, выставив вперёд руки. И только по этой причине та я, чей взгляд казался со стороны совершенно безумным, промазала и его не постигла участь товарища.

Соколов, крича что-то неразборчивое, вскочил на ноги, а когда я приблизилась, предпринял безуспешную попытку схватить меня за запястья. Это тогда от блузки с треском оторвался рукав, а я, с непонятно откуда взявшейся силой, вывернулась из захвата и снова замахнулась импровизированным оружием.

Неподдельный страх в глазах Матвея контрастировал со столь же подлинным сумасшествием в моих: он меня боялся. От ужаса расширились его зрачки, стучала кровь в жилах на шее, судорожно поднимался и опускался острый кадык, и лицо стало пепельно-бледным. Хотя я бы и сама на его месте, наверняка, испугалась. Та девушка, которую он видел перед собой, абсолютно не контролировала ни себя, ни собственные поступки.

На короткое мгновение Соколову удалось схватить меня за шею обеими руками. Я резко рванула ухваченный им ворот и с новой силой замахнулась бутылкой, на этот раз попав в цель. Стекло с хрустом раскололось при ударе о голову, залив волосы Матвея приторно пахнущей зелёной жидкостью. Он схватился за рану и осел на пол, а я смотрела на свои дрожащие пальцы, продолжавшие крепко сжимать стеклянное горлышко с острыми, словно кинжалы, краями.

Но вместо того чтобы, получив долгожданную свободу, сбежать, я со звериным рыком, пнула коробку в основании пирамиды из таких же коробок — пирамида посыпалась, и бутылки начали биться друг о друга, трескаться и наполнять гостиную крепким запахом алкоголя. Виски смешивалось с абсентом и лужами растекалось по грязному полу, стекало по мокнущему картону бурыми реками.

А потом, прежде чем уйти и с оглушительным лязгом захлопнуть за собой дверную решётку, я чиркнула зажигалкой, обнаруженной на столе, возле полной окурков пепельницы. Алкогольные водопады, что продолжали вытекать из коробок, моментально занялись ярким синим пламенем, и я нынешняя, почему-то оставшаяся внутри дома, задыхаясь от дыма, смотрела в спину себе прошлой. 

Пламя уже занялось, когда она позвонила в службу спасения по телефону из прихожей и разгорелось ещё сильнее, когда на выходе из дома столкнулась с незнакомым парнем — высоким, словно длинная жердь. Они с минуту смотрели друг на друга, а потом она сказала ему всего одно слово: «Уходи».

На этом видение из забытого прошлого оборвалось, а настоящее обрушилось давящим жжением в груди, пятнами в глазах и учащённым пульсом. Зрение фокусировалось медленно и неохотно, словно изображение сериала при плохом интернете.

Моё тело конвульсивно билось в чьих-то сильных руках. И когда я сумела, наконец, сфокусировать взгляд, из окутавшего меня тумана проступило обеспокоенное лицо Лазарева.