Глава 19.0

Эльбриан. 16 декабря 1864 года. Раннее утро. 

Зимнее солнце, едва поднявшееся над заснеженными крышами, уже слепило глаза, отражаясь от белоснежного покрова, укутавшего город. Свет, резкий и холодный, проникал в каждую щель, заставляя прохожих щуриться и прикрывать глаза руками. 

Клара проснулась от непривычной тишины, место рядом в постели было пустым, простыня холодной. Ее сердце сжалось от тревоги. Сбросив ночную рубаху, она быстро надела домашнее платье, пальцы дрожали, завязывая пояс. 

Она нашла мужа на кухне. Он стоял у окна, неподвижный, будто завороженный чем-то за стеклом. Его голубые глаза, обычно такие ясные, сейчас были пусты, словно он смотрел не на заснеженный двор, а в какую-то бездну, невидимую для других. 

Клара осторожно подошла сзади, собираясь положить руку ему на плечо, но едва ее пальцы коснулись ткани рубахи — Хальдор вздрогнул, резко обернулся, и в его глазах мелькнул настоящий ужас. Он чуть не вскрикнул, схватившись за грудь, дыхание стало прерывистым, неровным. 

— Дорогой… что произошло? — голос Клары дрогнул. Она обняла его, прижала его голову к своей груди, ощущая, как сильно бьется его сердце. Ее ладонь мягко гладила его спину, будто успокаивала испуганного ребенка. — Ты сам не свой. Вчера вечером ты был слишком молчалив, а сегодня… сегодня тебя будто окатили ледяной водой. Что случилось? Что-то на охоте? 

Хальдор медленно высвободился из ее объятий, опустился за кухонный стол. Его пальцы сжались в кулаки и было видно, что они дрожат. 

— Я не хотел вчера говорить… чтобы никого не пугать, — его голос был глухим, словно доносился издалека. 

Клара села рядом, не сводя с него глаз.

— Вчера… я должен был вернуться домой на час раньше… — он замолчал, сглотнул, словно в горле застрял ком. — Но когда наш отряд выбирался из шахты… 

Он потянулся к кувшину, налил воды в деревянную кружку, выпил залпом. Потом еще одну. Вода капала с его подбородка, но он, казалось, этого не замечал. 

— У нас в шахте есть несколько путей… и чтобы не заблудиться, мы расставляем метки. Они показывают, где выход, где тупик… — он снова замолчал, уставившись в пустую кружку. За окном ветер шевелил ветви деревьев, сбрасывая с них снег. А в доме повисла тишина — тяжелая, звенящая, как бывает перед грозой.

Его зрачки сузились до крошечных точек, а взгляд потемнел, словно впитал в себя весь мрак.

— В общем, вчера, когда мы возвращались... — начал он, и каждый слог давался ему с трудом, — Торстен заметил, что одна из пещер не помечена никакими знаками. Мы, по дурости, уставшие, зашли туда...

Клара сидела неподвижно, ее пальцы мягко легли поверх его сжатой в кулак руки, ощущая его напряжение и дрожь.

— Внутри... — Хальдор резко вдохнул и резко закашлялся, будто воздух обжег ему легкие. — Мы обнаружили гору трупов. Часть тел уже разложилась, часть была растерзана, но некоторые лежали нетронутыми — еще теплые, словно их принесли туда минуту назад.

Его дыхание участилось, грудь поднималась и опускалась быстро-быстро, словно он бежал через весь город, спасаясь от невидимой погони. Клара не произнесла ни слова, лишь крепче сжала его руку, чувствуя, как под ее пальцами пульсирует жилка на его запястье.

— Я много видел... но такое... — Голос сорвался, стал хриплым. — эти тела... изуродованные... разбросанные, как тряпки...

Он замолчал, уставившись в узоры на скатерти, будто в них была зашифрована разгадка кошмара. Его взгляд стал стеклянным, отстраненным, словно он снова видел перед собой ту пещеру, те обезображенные лица, чувствовал тот смрад.

— Мы убежали... как мальчишки. — Прошептал он, и в его голосе прозвучало что-то похожее на стыд. — Передали все гильдии авантюристов. Пусть разбираются... Нам сказали сидеть дома, пока не приберут... не поймут, что это было...

Клара медленно поднялась, ее тень скользнула по стене, когда она двинулась к полке с травами.

— Хальдор, — Ее голос был тихим, но твердым. — давай я сделаю тебе успокаивающий чай, и ты пойдешь поспишь.

Он лишь кивнул, не отрывая взгляда от скатерти. Его пальцы разжались, но дрожь не утихала.

Клара заварила крепкий черный чай, терпкий, с горьковатым послевкусием. Она отвела мужа в спальню, усадила на край кровати и, не допуская возражений, приказала выпить чашку до дна. Хальдор послушно подчинился, его пальцы обхватили теплую кружку, а взгляд оставался пустым, словно он все еще видел перед собой не знакомые стены спальни, а ту самую пещеру с ее ужасами.

— А теперь попробуй поспать, отдохнуть. — прошептала Клара, забирая у него пустую чашку.

Он безмолвно кивнул, медленно опустился на подушки и отвернулся к стене, будто пытаясь спрятаться от мира. Клара ушла не сразу — она стояла в дверном проеме, наблюдая за ним, за тем, как его плечи постепенно переставали дрожать, как дыхание становилось чуть ровнее.

Чуть позже она осторожно прикрыла дверь, оставив лишь узкую щель, и через нее протянула руку, направив указательный палец в сторону мужа.

— При свете дня, при тьме ночи, явись мне сон и раны излечи. — ее шепот был едва слышен, но слова, наполненные тихой силой, прозвучали четко.

В воздухе перед ее пальцем возник крошечный магический круг — бледно-голубой, мерцающий, как светлячок в сумерках. Из него вырвалась легкая дымка, почти прозрачная, словно туман над утренним озером. Она медленно окутала Хальдора, коснулась его висков, просочилась в дыхание — и через мгновение в комнате раздалось ровное, глубокое сопение.

Клара выдохнула, опустила руку и уже собиралась уйти, как вдруг почувствовала чье-то присутствие за спиной. Она резко обернулась — и встретилась взглядом с Сузуми, которая стояла в полумраке коридора, наблюдая за ней.

Но, к счастью, Клара лишь слегка дернулась, не издав ни звука.

Сузуми приподняла бровь, ее круглые очки блеснули в слабом свете из окна.

— Ты все еще практикуешь сонные заклятия. — прошептала она, не с вопросом, а с утверждением.

Клара приложила палец к губам, жестом призывая к тишине, и мягко прикрыла дверь спальни.

— Он нуждался в этом. — так же тихо ответила она.

Сузуми лишь кивнула, и в ее глазах мелькнуло понимание.

Они отошли от спальни, их шаги бесшумно скользили по деревянному полу, пока они не оказались на кухне, где запах вчерашнего ужина еще витал в воздухе, смешиваясь с ароматом свежезаваренного чая. Клара обхватила кружку руками, ощущая тепло через деревянные стенки, и только открыла рот, чтобы заговорить, как Сузуми ее опередила. 

— Знаю. — прошептала она, опускаясь на стул напротив. Ее пальцы нервно постукивали по столу, а взгляд блуждал где-то вдалеке. — Только что вернулась из гильдии. 

По ее лицу было видно, что новости не радуют. Она выглядела растерянной, словно перед ней разложили все карты, но собрать их в одно целое не получалось.

— Учитывая то, что удалось выяснить по телам… — Сузуми сделала паузу, ее голос стал тише. — Есть подозрения, что это вампир. Или что-то, что имитирует его повадки и укусы. 

Клара медленно кивнула, ее пальцы сжали кружку чуть сильнее. 

— Понятно. Вампиров последний раз видели в Каменном Броде. У них… прослеживается любовь к пещерам. 

Они продолжили обсуждать ситуацию, их голоса сливались в тихий, тревожный шепот, пока на кухню не вошли Эйлин и Беленус, проснувшиеся от яркого утреннего света. Тогда Клара разбудила Эндрю и Хальдора, и вскоре все собрались за столом, где дымилась каша с медом и орехами. 

После завтрака Клара проводила родителей мужа к гильдии, где их ждал телепортационный круг. Хальдор, все еще бледный и измученный, снова отправился спать, а Эндрю, напротив, выглядел полным энергии. Он протянул Кларе плащ, подаренный Сузуми, и серебряные застежки с фамильным гербом. 

— Мам, пришей их, пожалуйста, — попросил он, и в его глазах светилось нетерпение. 

Пока Клара аккуратно пришивала застежки, игла ловко скользила сквозь ткань, Сузуми устроилась рядом с Эндрю и начала объяснять ему основы магии. Ее голос звучал мягко, но уверенно, когда она рассказывала о потоках энергии, о концентрации, о том, как важно чувствовать магию, а не просто заучивать заклинания. 

— Магия —не просто сила. — Говорила она, проводя рукой по воздуху и показывая очередное заклинание. — Это язык, на котором говорит сама вселенная. 

Эндрю смотрел на нее, широко раскрыв глаза, его воображение уже рисовало картины будущих подвигов.

За окном день набирал силу, солнце поднималось выше, но тень от вчерашних событий все еще лежала на доме, напоминая, что покой — вещь хрупкая, и его нужно беречь.

Дни тянулись один за другим, монотонные и тревожные, словно снег, падающий за окном — бесконечно, неумолимо. Днем Сузуми занималась с Эндрю, обучая его основам магии — ее пальцы вычерчивали в воздухе светящиеся символы, а голос, терпеливый и мягкий, объяснял, как чувствовать течение энергии, как ее направлять. Мальчик ловил каждое слово, его глаза горели любопытством, но даже это не могло развеять мрачную тень, нависшую над домом.

Вечерами Сузуми уходила, растворяясь в темноте, чтобы продолжить расследование, возвращаясь лишь под утро, с усталыми глазами и новыми тревожными догадками.

Лишь на третий день после той страшной находки в пещере Хальдор начал приходить в себя. Хотя бледность понемногу отступала, Клара замечала, как он теперь просыпался по ночам — бродил по дому, как призрак, останавливаясь у окон и глядя в темноту, будто ожидая увидеть что-то в черной пустоте за стеклом.

Расследование застопорилось, пока на улицах не нашли новую жертву. Тело лежало прямо на дороге напоказ — словно убийца играл на нервах у всего города. Это был их сосед, мужчина, который еще вчера здоровался с ними у калитки.

Той же ночью ввели комендантский час. Улицы после заката опустели, став безлюдными и зловещими, но это не помогло — на следующий день нашли еще одного. Снова соседа. Снова того, кто жил слишком близко к дому Эрнесов.

И тогда началось.

Шепоты за спиной превратились в крики, подозрения — в обвинения. Хальдора назвали вампиром, хотя никаких доказательств не было — лишь страх, злой и беспощадный, который разъедал разум горожан. Их сторонились, на них показывали пальцами, а иногда, когда кто-то из семьи появлялся на улице, в них летели комья снега и гнилые овощи.

Эндрю перестал ходить в школу. Хальдор не возвращался в шахты. Дом превратился в крепость, а его обитатели — в ее узников.

Каждую ночь, когда город затихал, Сузуми и Клара обходили дом, рисуя на окнах и дверях защитные руны. Их пальцы скользили по стеклу, оставляя за собой мерцающие знаки — древние, мощные, призванные отогнать тьму. Но даже это не могло остановить шепот за стенами, не могло развеять страх, который теперь жил в самом воздухе.

С этого момента в Эндрю начали происходить перемены — он стал замкнутым, молчаливым, будто втянул голову в плечи, словно пытаясь стать меньше, незаметнее. Его слова стали редкими, а взгляд — отстраненным, будто он мысленно находился где-то далеко от всего этого хаоса. Но во время занятий с Сузуми в нем просыпалось что-то иное — уверенность, почти гордость. В эти моменты ему казалось, что он выше всех этих пересудов, выше злобных взглядов и шепотов за спиной. Он не вел себя надменно, нет — он просто отгородился невидимой стеной, за которой остались лишь самые близкие. На улицах он теперь молчал, опускал глаза и старался ни с кем не встречаться взглядом, будто боялся, что даже случайный вздох может быть истолкован против него.

Прошло еще несколько тяжелых дней. Клара, желая хоть как-то разрядить гнетущую атмосферу в доме, решила сходить в магазин — купить что-нибудь вкусное, чтобы порадовать семью. Она тщательно рассчитала время, чтобы успеть вернуться до заката, но, выходя из магазина с пакетами в руках, увидела, как солнце уже коснулось горизонта, окрашивая снег в кроваво-красные тона. Сердце ее учащенно забилось — она поспешила домой, ускоряя шаг, но в спешке не заметила мужчину, выходящего из переулка.

— Извините, миссис… — раздался спокойный голос, когда они столкнулись.

— Миссис Эрнес. — автоматически поправила его Клара, поднимаясь после падения и даже не глядя на незнакомца. Она тут же рванула вперед, но через мгновение осознала — за ней идут.

Шаги позади участились. Она ускорилась — и шаги ускорились. Ее дыхание стало прерывистым, пальцы сжали пакеты так, что костяшки побелели. Она побежала — и услышала, как кто-то бежит следом.

Дом был уже близко. Еще несколько шагов. Она рванула калитку и сразу обернулась. Ее рука резко взметнулась вверх в однозначном жесте — "Стой!"

— Если ты сейчас не перестанешь за мной идти, я сожгу тебя к чертовой матери! — ее голос дрожал, но не от слабости — в нем звенела ярость, готовая в любой момент вырваться наружу вместе с пламенем.

Незнакомец остановился. В его руке мелькнул небольшой кожаный кошелек.

— Миссис Эрнес, я еще раз прошу прощения. Вы обронили кошелек, и я хотел вам его вернуть. Но раз уж вы такая пугливая… — он подбросил кошелек в воздух, и тот плавно полетел в сторону Клары. — то ловите.

Она поймала его на лету, не сводя с мужчины настороженного взгляда, и, не сказав ни слова, резко захлопнула дверь за собой. Только оказавшись внутри, Клара прислонилась к стене, чувствуя, как бешено колотится сердце.

Прошло несколько дней, отмеченных тихими, но значительными переменами. Тренировки Эндрю наконец принесли плоды — его дар пробудился, вспыхнув ярче, чем ожидали, и даже раньше, чем когда-то у его матери. Клара не скрывала гордости, гладя сына по волосам и шепча, что ему непременно стоит поступать в Эридан — там его талант раскроется в полной мере.

Расследование между тем продолжалось, принося все новые мрачные находки — еще несколько тел, вытащенных из домов, еще несколько семей, охваченных страхом. Но в доме Эрнесов, казалось, наметился просвет. Хальдор наконец-то начал приходить в себя — ночные блуждания прекратились, сон стал глубже, а тени под глазами — менее заметными.

Утром этого дня он, несмотря на тревожные предчувствия, решил вернуться в шахту — гильдия дала разрешение, и работа, как он считал, могла отвлечь его от мрачных мыслей. К закату он вернулся домой, слегка встревоженный, но все же более собранный, чем обычно.

— Дорогой, садись, проходи на ужин. — С кухни донесся усталый, но мягкий голос Клары.

Хальдор сбросил с себя верхнюю одежду, стряхнув с нее остатки снега, и прошел к столу, где уже сидели Эндрю и Сузуми. Тарелки с горячей похлебкой дымились, наполняя комнату ароматом трав и специй.

— Отец, сегодня я снова учился магии, — произнес Эндрю, поднимая на отца спокойный взгляд. В его голосе не было прежней детской радости — только ровная, почти отрешенная уверенность. — У меня получилось создать луч света.

Сузуми, наблюдая за ним, слегка нахмурилась.

— Эндрю, ты в последнее время сам не свой. — заметила она, откладывая ложку.

— Это все ребята. — Ответил он, не меняя интонации. — Когда я выхожу из дома, они называют меня сыном кровососа и адским отродьем.

Он сделал паузу, затем продолжил, и в его словах звучала не злость, а скорее холодное равнодушие.

— Но мне все равно. Я знаю правду. Поэтому я просто перестал общаться с ними. Не хочу становиться таким же болваном, который верит в эту чушь.

— Эндрю… не говори так про людей. — мягко, но осуждающе произнесла Клара. — Они просто не знают правды и поэтому боятся.

— Но это не дает им права так издеваться над нашим сыном. — начал Хальдор, сжимая кулак, но его прервал внезапный грохот, донесшийся из комнаты Эндрю.

Все замерли.

— Что это было? — спросила Сузуми, бросая быстрый взгляд на Клару и Хальдора.

— А, это у меня свеча догорела, и упал подсвечник, — спокойно ответил Эндрю, доедая последний кусок ужина. — Он часто падает — неустойчивый. Сейчас пойду проверю.

Он встал, но Сузуми уже поднялась следом.

— Давай я с тобой, на всякий случай. — Сказала она, и в ее голосе прозвучала легкая настороженность. — Шум не очень похож на падение подсвечника.

Они вышли из-за стола и направились в комнату Эндрю. Дверь была приоткрыта, и в слабом свете, пробивающемся из коридора, было видно, что подсвечник действительно лежит на полу. Но что-то в этом беспорядке казалось… неестественным.

Сузуми наклонилась, подбирая книги, и ее пальцы на мгновение замерли на корешке одной из них — старой, с потрепанными страницами.

— Эндрю… — начала она, но не закончила.

Из кухни донесся резкий звон разбитого стекла, а следом — крики, перекрывающие друг друга, полные ужаса и ярости.

— Эндрю, сиди здесь и никуда не выходи! — бросила Сузуми, ее рука уже тянулась к ближайшему предмету, который мог сойти за оружие — тяжелому медному подсвечнику, стоявшему на комоде.

Она влетела на кухню и замерла на пороге, ошеломленная увиденным. Сердце грохотало в ушах, пока она охватывала взглядом открывшуюся сцену.

Существо, похожее на человека, но слишком длинное, слишком угловатое, с кожей, отливающей серым камнем, сидело верхом на Кларе, его когтистые пальцы впились в ее плечи, а челюсти, неестественно широкие, раскрывались, готовые вонзиться в шею. Хальдор, с лицом, искаженным яростью, пытался сдернуть его, но тварь лишь глухо зарычала, одним движением отбросив его в сторону — по груди Хальдора тут же расползлись кровавые полосы от когтей.

— Вампир… — вырвалось у Сузуми шепотом, но это было нечто большее.

Не просто вампир — а нечто среднее между ним и горгульей, мерзкая помесь, будто слепленная из самых ужасных черт обоих.

Хальдор, стиснув зубы, снова бросился вперед, и на этот раз ему почти удалось скинуть тварь с Клары — но она лишь рванулась в сторону, оставив на его руке новые раны.

Клара, воспользовавшись моментом, поднялась, ее пальцы сложились в знакомый жест, а голос прозвучал четко, несмотря на дрожь:

— Солнца свет, свет зари, яви мне дар в ночи!

Магический круг вспыхнул перед ее ладонями, и из него вырвалось копье чистого солнечного света. Оно пронзило вампира, заставило его взвыть от боли, но не убило.

Сузуми уже заканчивала свое заклинание, ее слова сливались в единый поток, и в следующее мгновение невидимые путы опутали существо, пригвоздив его к полу.

Казалось, они его поймали.

Но затем крылья вампира — кожистые, как у летучей мыши — вдруг исчезли, его черты сгладились, и перед ними стоял уже почти человек, если не считать ярко-красных глаз, горящих, как угли.

Он улыбнулся, обнажив клыки, и произнес лишь одно слово:

— Спать.

Их веки тут же отяжелели, сознание поплыло. Клара попыталась сопротивляться, но тьма накрыла ее, как волна.

Когда они очнулись, то обнаружили себя привязанными к стульям в гостиной. Рты Клары и Сузуми были затянуты плотной тканью — чтобы не могли произнести ни слова заклинания.

А вампир стоял перед ними, снова приняв свой истинный облик, и его глаза медленно скользили от одного пленника к другому.

Тьма в гостиной казалась живой, вязкой, пропитанной запахом свежей крови и страха. Вампир, его когтистые пальцы впившиеся в ткань рубахи Хальдора, поднял безжизненное тело, будто оно весило не больше перышка, и его голос, шипящий и скрипучий, разорвал тишину.

— Ты и твои дружки обнаружили мое логово... — он говорил медленно, смакуя каждое слово, его красные глаза сверкали в полумраке. — С тремя из семи я уже разобрался... А вот к тебе я пытался попасть несколько дней, но эти чертовы магические знаки мне мешали.

Он причмокнул, будто вспоминая что-то забавное, и его пасть, усеянная острыми клыками, растянулась в ухмылке.

— Пришлось встать пораньше... и бинго! Ты сам привел меня к себе домой. И не успел закрыться.

Его взгляд скользнул к Сузуми, и в нем вспыхнула ненависть, древняя и глубокая.

— А вот ты... как же тебя там... — он притворно задумался, прикрыв глаза, потом резко распахнул их. — Да не важно! Ты ищешь меня с того самого момента, как прибыла сюда. Мерзкая ведьма... не хватает на вас инквизиции.

Он не стал ждать ответа — его рука, длинная и костлявая, резко вонзилась в грудь Хальдора, разрывая плоть, ломая ребра, и когда он вырвал сердце, брызги крови разлетелись по стенам, по морде вампира, по связанным женщинам.

Хальдор даже не успел вскрикнуть — его тело обмякло, став просто окровавленным мешком, который вампир бросил на пол.

Клара забилась в веревках, ее крик, заглушенный тканью, разорвался где-то в горле, превратившись в хриплый стон. Сузуми закрыла глаза, но не могла заткнуть уши — звук, с которым вампир откусывал куски плоти, чавкал, облизывал пальцы, был слишком громким, слишком реальным.

— Я так голоден... — прошипел он, кровь стекала по его подбородку, капала на пол. — Вам нравится мое шоу?

Его зрачки расширились, поглощая весь свет в комнате, и он наклонился, чтобы оторвать еще один кусок.

Но тут в дверях появился Эндрю.

Он не видел тела отца — еще нет. Он видел только мать, связанную, с перекошенным от ужаса лицом, и Сузуми, которая старалась не смотреть в сторону кровавой трапезы.

Мальчик, дрожа, прополз обратно на кухню, его пальцы сжали рукоять ножа, а губы прошептали заклинание, которому научила его Сузуми:

— О тьма ночная, обрати свой взор, услышь меня и скрой от глаз моих врагов...

На мгновение воздух вокруг него сгустился, и он стал почти невидимым — но вампир все равно почуял его.

Когда Эндрю перерезал веревки на руках матери, холодное дыхание коснулось его затылка.

— Ребенок... — прошипел вампир прямо у него в ухе. — Твоя магия очень слаба. Мне даже жаль, что ты такой... ничтожный.

Удар пришелся в бок — нога вампира ударила с такой силой, что Эндрю отлетел к стене, ударился головой и рухнул на пол.

Перед тем как сознание покинуло его, он увидел, как вампир наклоняется к нему, его окровавленные губы растягиваются в улыбке, а за спиной раздается новый крик матери — на этот раз полный не боли, а ярости.

Вырвавшись из пут, Сузуми рванулась к ножу, лежавшему на полу, ее пальцы сжали рукоять с такой силой, что костяшки побелели. В тот же миг Клара, выплюнув кляп, начала читать заклинание, ее голос, хриплый от крика, теперь звучал четко и страшно.

— Багряный царь зверей, испепели врагов моих своим неистощимым пламенем!

Магический круг вспыхнул перед ее ладонями, и из него вырвался вихрь огня, багровый и яростный, как дыхание дракона. Пламя охватило вампира, заставив его взвыть, его кожа почернела, обуглилась, но он не падал — он корчился, но стоял.

Сузуми, не теряя ни секунды, метнулась вперед, как стрела, выпущенная из тугого лука. Она схватила Эндрю, безжизненное тело мальчика, и оттащила его в сторону, подальше от этого ада.

— Хватай Эндрю и беги отсюда! — кричала Клара, ее руки дрожали, но огонь не угасал, он лился из ее пальцев, пожирая воздух, пожирая вампира. — Я этого ублюдка заживо спалю! — На глазах Клары пробились слезы, она рыдала и держала это существо в огне как могла.

Сузуми накинула на Эндрю его зачарованный плащ, обернула его тканью, чтобы защитить от холода, и выбежала из дома, крикнув на прощание:

— Я сейчас вернусь!

Она неслась по улицам, снег хрустел под ее ногами, а тело Эндрю, такое легкое и беззащитное, прижимала к груди. Гильдия. Нужно добраться до гильдии.

Когда она ворвалась внутрь, сдавленные крики и вопросы обрушились на нее, но она не слышала их. Она передала Эндрю дежурному магу, даже не объяснив, просто бросила:

— Спасите его. И рванула обратно.

Но возвращаться уже было некуда. Дом пылал.

Огненные языки лизали стены, вырывались из окон, черный дым клубился над крышей, сливаясь с ночным небом. И среди этого ада, на пороге, лежала Клара.

Она выползла из огня, ее одежда была в лохмотьях, кожа покрыта глубокими ранами, из которых сочилась кровь, смешиваясь с тающим снегом. Она упала на спину, ее глаза, затуманенные болью, смотрели в небо.

Когда Сузуми подбежала, Клара уже шептала, ее голос был слабым, прерывистым, но слова — четкими, будто она собирала последние силы, чтобы их произнести:

— Эндрю… прости меня… прости, что я бросила тебя… Прости нас с Хальдором… что не смогли обеспечить тебе достойную жизнь… прости, что не смогли защитить… Эндрю… я люблю тебя… мой малыш…

Ее глаза закрылись.

Сузуми, стоя на коленях, уже читала заклинание исцеления, ее пальцы дрожали, когда она проводила ими над ранами, но ничего не помогало. Ожоги были слишком глубокими, раны — смертельными.

Кровь продолжала течь, окрашивая снег в темно-красный. А дом горел. И в его пламени, казалось, сгорала вся их прежняя жизнь.

Окутавшись защитными чарами, Сузуми шагнула в пылающий дом, сквозь дым и пепел, сквозь треск горящих балок и падающих стропил. Среди обугленных стен она увидела то, что осталось от вампира — почерневший, обезображенный остов, превратившийся в груду пепла и обгорелых костей.

— Клара... — ее голос дрогнул в дымном воздухе. — Ты и правда сожгла его заживо, как обещала...

Она упала на колени, среди огня, и слезы, горячие и горькие, текли по ее лицу, испаряясь в жарком пламени.

Когда слезы иссякли, Сузуми поднялась, последний раз окинув взглядом дом, ставший погребальным костром для ее друзей, и вышла в холодное утро.

В гильдии бумаги подписывались механически, слова говорились бездумно. Запрос был закрыт. Дело завершено. Но какая теперь разница? Разве теперь это было важно?

Утро застало Эндрю в белой палате гильдейских целителей. Первым его вопросом, еще хриплым от дыма, было:

— Где мои родители?

Когда вошла Сузуми, она еще пыталась сохранить твердость. Но один взгляд на бледное лицо мальчика — и все ее усилия рассыпались. Она бросилась к нему, обняла так крепко, будто могла впитать его боль в себя, и тогда он понял. Без слов.

Его крик разорвал тишину палаты — первобытный, животный вопль потери. Слезы текли по его щекам, оставляя мокрые следы на плече Сузуми, которая лишь крепче сжимала его в объятиях, шепча бессвязные утешения, зная, что никакие слова не помогут.

В тот же день, под серым декабрьским небом, прошли похороны. Эндрю стоял у двух свежевырытых могил, его глаза, покрасневшие от слез, теперь были сухими. Лишь губы шептали что-то — слова благодарности, слова прощания, слова вины.

А снег продолжал падать, мягко укрывая могилы, как белый саван.

И где-то в этом же городе, в доме гильдии, лежал маленький зачарованный плащ с серебряными застежками — последняя вещь, которая хранила воспоминания о доме и родителях.

На следующее утро Эндрю и Сузуми, собрав немногие уцелевшие вещи, молча прошли сквозь портальный круг, оставив за спиной Эльбриан, окутанный зимней дымкой.

Академия Эридан встретила их высокими мраморными стенами и холодным равнодушием. Сузуми, сжав зубы, пробила стену бюрократии — выбила место в середине семестра, на самостоятельное обучение. Кейтлин, взглянув в потухшие глаза мальчика и услышав историю сделала все возможное.

После академии Сузуми привела Эндрю к Эйлин и Беленусу. Их магазин пах корицей и старыми книгами, но запах этот стал горьким, когда слова о гибели сына и невестки разбили тишину.

— Вон! — крикнула Эйлин, трясясь от ярости и горя. — Это ты виновата! Ты принесла эту беду!

Беленус молча отвернулся, его крепкие руки сжимали спинку кресла.

Эндрю стоял между ними, пустой, как выгоревший дом. Он не плакал. Не ел. Не пил. Когда Сузуми уходила, он последовал за ней — без слов, без колебаний.

Общежитие академии стало его кельей. Комната встретила его холодным дыханием — три койки, три тумбочки, три пустых шкафа, и только одна кровать, у стены под окном, ему понравилась. Он бросил сумку на одеяло — грубый серый холст, не сравнимый с тем, что стелила мать дома — и сел на край, ощущая пружины под тонким матрасом. Окно, узкое, с потрескавшейся рамой, пропускало бледный свет уличного фонаря, рисующего на стене дрожащие тени. Сузуми приходила каждый день — приносила еду, говорила о пустяках, о магии, о будущем. Он молчал. Иногда кивал. Иногда ел.

Так текли дни. Январь сменился февралем, февраль — мартом.

В апреле, когда на деревьях начали появляться почки, Эндрю впервые вышел в город. Солнце било в глаза, и он щурился, как человек, слишком долго пробывший в темноте.

Но ночи оставались прежними.

Родители приходили во сне — с упреками, с обвинениями. Вампир смеялся в темноте, его когти рвали плоть снова и снова. Эндрю просыпался с криком, хватая ртом воздух, и снова садился у окна, считая звезды до рассвета.

В одну из таких бессонных ночей раздался стук.

— Эндрю, это я, Сузуми. Могу я войти? Ты не спишь?

Ее голос был тихим, как шелест страниц в библиотеке.

— Да. — коротко ответил он, не отрываясь от созвездий за стеклом.

Дверь скрипнула, впуская в комнату полосу теплого света из коридора, и в этом свете мелькнула знакомая тень — Сузуми, с пакетом в руках, от которого шел соблазнительный аромат свежей выпечки. Она вошла, поставила на стол сверток, завернутый в вощеную бумагу — оттуда тут же вырвался сладкий дух только что испеченных булочек с корицей, смешавшийся с запахом орехов — и опустилась рядом, так близко, что край ее платья коснулся его колена.

Бумага шуршала, разворачиваясь, обнажая золотистые миндальные рогалики, еще хранящие тепло печи, и несколько маленьких пакетиков, в которых угадывались засахаренные орехи — те самые, что он любил в детстве, но никогда не признавался, что скучал по ним.

— Завтра вечером я к тебе не приду. Меня отправляют изучать библиотеки в Мариноку. Всего на полгода. В сентябре-октябре вернусь.

Луна освещала ее профиль — темные круги под глазами, следы усталости. Она ждала ответа, реакции.

Эндрю лишь кивнул, продолжая смотреть на звезды.

С отъездом Сузуми мир Эндрю сузился до переплетов книг и ровных строк заклинаний — страницы стали его единственными собеседниками, шелест пергамента заменил человеческую речь. Он читал за завтраком, в перерывах между лекциями, при тусклом свете ночной лампы, когда общежитие затихало, и даже во сне ему снились формулы, сплетающиеся в причудливые узоры.

В сентябре он перешел на полное обучение — теперь его дни были расписаны по минутам: магическая стрельба, заклинания, история магии. Он ходил на занятия с мрачной методичностью солдата, выполняющего долг, не поднимая глаз на однокурсников, не отвечая на их робкие попытки заговорить. Учеба стала одновременно и спасением, и наказанием — другом, который не предаст, и бременем, которое он добровольно взвалил на себя.

В библиотечных архивах, среди фолиантов, покрытых вековой пылью, он искал не только знания — он искал ответ на вопрос, терзавший его каждую ночь: «Что, если бы я был сильнее?»

«Что, если бы я успел?»

«Что, если бы…»

Эти мысли крутились в голове, как заезженная пластинка, подстегивая его вперед, заставляя штудировать один труд за другим, пока пальцы не немели от усталости, а глаза не краснели от напряжения.

К концу первого года его имя появилось на доске почета — десятое место в общем рейтинге. Когда декан объявил результаты, зал взорвался аплодисментами, но Эндрю лишь кивнул, не чувствуя ни радости, ни гордости.

Он стоял среди ликующих студентов, в своем черном плаще с застежками и думал о том, что эти цифры ничего не значат.

Ведь никакой рейтинг не вернет того, что он потерял.

И когда звонок возвестил окончание церемонии, он первым вышел из зала, спеша обратно в тишину библиотеки, где его ждали единственные друзья, которые никогда не бросают.

Когда Сузуми вернулась, Эндрю встретил ее у дверей своей комнаты, не впуская внутрь — он стоял на пороге, бледный и худой, но уже не сгорбленный, как раньше. «Мне уже легче, — сказал он, избегая ее глаз. — Я могу справиться сам». Сузуми хотела возразить, но увидела в его взгляде что-то новое — не прежнюю пустоту, а тихую, но твердую решимость, — и просто кивнула, оставив на тумбочке у двери пакет с его любимыми орехами в сахаре.

По вечерам, когда луна освещала узкие улочки Меруаза, Эндрю иногда навещал бабушку с дедушкой. Их дом пах корицей и старыми книгами, а в углу всегда стояла ваза с полевыми цветами, которые Эйлин собирала по воскресеньям. В один из таких визитов его внимание привлекла забытая на комоде пачка сигарет Беленуса. "Не начинай, мальчик," — проворчал дед, но Эндрю уже зажигал бумажную трубку, вдыхая едкий дым, который обжигал легкие и вызывал приступ кашля. На следующий день он сам разыскал у таверны "Три ворона" оборванного торговца и выменял у него пачку "Черных драконов" за несколько медяков.

Год пролетел незаметно, как осенний лист за окном. В сентябре, когда академия наполнилась шумом новых студентов, в его комнату подселили рыжеволосого паренька по имени Крис. Первый месяц Эндрю делал вид, что его не существует — спал лицом к стене, завтракал молча, но не мог не замечать, как тот разговаривает сам с собой, разбирая заклинания, точно так же, как это делала Сузуми. Постепенно ледяная стена начала таять — сначала редкие кивки, потом односложные ответы, а однажды, когда Крис, увлеченно рассказывая о найденном в архивах гримуаре, случайно опрокинул чернильницу, Эндрю неожиданно рассмеялся — искренне, по-настоящему.

К концу второго года между ними сложилось странное, почти необъяснимое понимание — два молчаливых одиночки, нашедшие друг друга в шумном мире академии.

Крис, застенчивый и неловкий, с рыжими волосами, вечно падающими на глаза, и привычкой теребить край мантии, когда нервничал. Он редко заговаривал первым, а если и делал это, то слова выходили тихими и обрывистыми. Но с Эндрю — странным, замкнутым Эндрю — он почему-то чувствовал себя иначе.

Они гуляли по Меруазу, но не так, как другие студенты — не шумной толпой, а вдвоем, выбирая тихие улочки, где не было лишних глаз. Крис показывал Эндрю свои любимые места — маленькую букинистическую лавку, где старый хозяин разрешал читать книги, не покупая; заброшенный сад за академией, где весной цвели яблони; укромный уголок в библиотеке, куда не доносились голоса.

Эндрю, в свою очередь, учил его магии — терпеливо, без насмешек, повторяя одно и то же заклинание снова и снова, пока Крис не добивался хоть какого-то результата. Они сидели допоздна в пустых аудиториях, при свете единственной свечи, и Эндрю никогда не торопил его.

Иногда они просто молчали — Крис, склонившись над книгой, Эндрю — уставившись в окно. Но это молчание не было неловким. Оно было... комфортным.

И понемногу, день за днем, что-то между ними менялось.

Крис начал чаще улыбаться — не той натянутой улыбкой, что он использовал при посторонних, а настоящей, чуть неуверенной, но искренней.

Эндрю начал говорить — не только о магии и учебе, но и о других вещах. О книгах, которые ему нравились. О звездах, которые он иногда разглядывал с крыши общежития.

Однажды, поздним вечером, когда они сидели в их укромном уголке библиотеки, Крис неожиданно сказал.

— Знаешь, я... я рад, что нас поселили вместе.

Эндрю, обычно такой сдержанный, не стал отмалчиваться.

— Я тоже.