Сожаления
— …Волка. Почему ты хочешь стать сильным?
— …
Под до обидного ясным небом на земле, тяжело переводя дух, лежал мальчик.
Над ним стоял старик и смотрел сверху вниз, уже убирая меч в ножны, чтобы опереться на него как на трость. Мальчишка был избит в кровь: тонкая струйка сбегала с рассечённого лба, смешиваясь с кровью у уголка губ; левый глаз заплыл и распух; на поношенной одежде, которую ему совсем недавно отдали добрые деревенские жители, зияли дыры, открывая синяки и ссадины.
И всё же, несмотря на это, в глазах мальчика горел упрямый блеск — совсем не тот взгляд, какого ждёшь от восьмилетнего ребёнка, тем более от ребёнка, который уже три года подряд тренируется вот так. Невообразимо. Мальчики его лет должны беззаботно бегать с друзьями, а не упражняться с настоящей сталью.
Но посторонними друг другу они не были. Этот мальчик был сыном сына старика — иначе говоря, его внуком.
— Волка, какова твоя цель? Куда ты смотришь?
Когда этот внук попросил научить его владению мечом, сердце старика дрогнуло от радости; ему показалось, что наконец настало время искупления.
Его сын, мягко говоря, был совсем не годен для пути воина, настолько, что старик очень быстро махнул рукой на попытки учить его мечу. Вместо этого его сын пошёл по пути магии и стал учёным при Министерстве магического права, Магистерике, в королевской столице. Там он добился кое-каких успехов, а потом, пусть и поздно, нашёл себе жену. Жизнь у него была счастливая, полная — по крайней мере, так это видел старик.
Но однажды муж и жена спустились в подземелье ради полевых исследований… и назад не вернулись.
Старик не имел ни малейшего понятия, почему его внук — единственная память о погибшей паре — вдруг потребовал обучить его мечу. И всё же, раз мальчик сам пожелал пойти по этому пути, старик счёл своим долгом ответить на это желание и вырастить его так хорошо, как только сможет.
В конце концов, не махни он когда-то так легко рукой на обучение собственного сына, научи он его хотя бы чуть лучше защищаться — возможно, тот до сих пор был бы жив.
Потому старик и решил хотя бы вырастить внука, эту память о сыне, так, чтобы мальчик мог позаботиться о себе, когда останется один. Это было самое малое, что он мог сделать, — крохотное искупление за то, что косвенно был виноват в смерти сына, сам уже стоя одной ногой в могиле.
Но этот вывод оказался наивным.
Старик не ожидал одного: того жара, той чистой и неудержимой страсти, с которой его внук отдавался мечу.
— Волка, чего именно ты хочешь добиться?
Поначалу, раз уж маленькие руки ещё толком не могли держать меч, обучение шло мягко, на уровне, подходящем ребёнку. По сути, это была игра палками, а не тренировка. Но спустя примерно полгода мальчик вдруг вспыхнул от ярости.
— Если мы всё время будем делать только это, я никогда не стану сильным.
— Тренируй меня всерьёз.
Поначалу старик лишь рассмеялся, приняв его слова за обычное детское бахвальство. Но присмотревшись, он увидел в глазах внука такой огонь, будто пламя костра выжигало ему кожу. Казалось, сам меч мальчика заявлял, пока их клинки сходились в учебной схватке: если ты не примешь меня всерьёз — я сокрушу тебя на месте.
И старик сам не заметил, как увлёкся этой страстью. Их занятия, ещё недавно похожие скорее на игру, начали становиться всё серьёзнее — ровно так, как того хотел мальчик.
Оставшиеся полгода мало чем отличались от настоящих боевых тренировок.
На следующий год они тренировались уже на уровне, который детям вовсе не полагался.
А ещё через год всё стало настолько жёстким, что и взрослые начали бы жаловаться.
Порой разум старика отрезвлялся: почему вообще он занимается с ребёнком с такой свирепостью? Мальчику ещё и десяти нет.
Но инстинкты отметали подобные мелочные сомнения — возраст не имел значения, когда у мальчика в глазах пылала такая решимость. И, быть может, откликнуться на эту страсть, думал старик, и есть последнее призвание его долгой жизни.
К тому же, какой бы суровой ни была тренировка, мальчик ни разу не пожаловался. Напротив, его глаза только сильнее разгорались, а зубы сжимались всё крепче, словно он только и ждал случая вцепиться старику в горло.
Мальчик был ненормальным. Сначала старик подумал, что это, возможно, его способ принять смерть родителей; но чем больше проходило времени, тем меньше он верил в это объяснение. Неужели скорбь по умершим способна три года подряд — без единого перерыва — поддерживать в ребёнке такую одержимость?
Узнать это можно было только у самого внука.
— Волка… Ради чего ты держишь меч?
— Пф…
Мальчик шумно выдохнул, переводя дыхание, и глухо, хрипловато ответил:
— Есть кое-что, чего я хочу… То, чего я сам решил захотеть… Я хочу… уметь делать вот это.
— …Опять ту же ерунду?
Старик вздохнул. Речь шла о технике, которую мальчик пытался придумать в перерывах между занятиями: выхватить меч из ножен, одним ударом разрубить цель и тут же вернуть клинок обратно. Звучало это как нечто из области фехтования, да только на «правильное» владение мечом такое совершенно не походило.
— Сколько раз я тебе уже говорил? Это не настоящее фехтование. Подумай сам: какой прок от меча, если использовать его можно только пока он в ножнах? Ну да, для внезапного первого удара это ещё годится, но дальше-то что? Нелепица. Подумай о чудовищах: они ведь не по одному нападают, верно? И что ты будешь делать, когда на тебя попрёт целая стая? Уберёшь меч в ножны и будешь чинно отвечать на каждую атаку? А если рука дрогнет? А если ты не успеешь вернуть клинок обратно? Что тогда — просить монстра о пощаде?
— Пф…
Дыхание мальчика понемногу выровнялось.
— …Да-да, я знаю.
Он почти выплюнул ответ.
— Я и сам знаю, что в настоящем бою это не слишком-то разумно… Но дело не в этом. Я не потому хочу это освоить, что собираюсь так драться. Я хочу это освоить, потому что именно этого я хочу. Вот и всё.
— …И это всё? Только потому, что тебе «хочется», ты уже три года держишься за эти тренировки? Неужели ты не понимаешь, что всё это давно вышло за рамки обычных занятий? Неужели то фехтование, которого ты добиваешься, настолько для тебя ценно, что ты пойдёшь до конца, невзирая ни на что?
— Настолько.
Ответ прозвучал мгновенно.
— Оно не просто ценно… Это всё, что у меня есть.
— …
Несмотря на окровавленное лицо, мальчик усмехнулся — вызывающе, упрямо.
— И я знаю, что таланта у меня на это по-хорошему не хватит. Если идти обычным путём, я добьюсь этого только к твоим годам. А если хочу сделать это сейчас — придётся поставить на кон всё. Поэтому я и говорю: тренируй меня уже по-настоящему.
Его колкие слова словно впивались старику в горло.
— И вообще, я уже решил, что побью тебя этой техникой! Так что не вздумай сдохнуть раньше времени и улизнуть, так ни разу мне не проиграв!
— …Хмф.
Старик фыркнул ещё раз — с показным презрением, хотя внутри его сердце переполняла чистая, необузданная радость.
Потому что ответ внука был именно тем, на что он всегда надеялся.
— Ах ты глупый, глупый мальчишка…
Это было куда лучше, чем какое-нибудь высокопарное «отомстить за родителей» или «защитить дорогих мне людей».
Более того, старик убедился окончательно: его внук безумно предан клинку.
Непонятно, где мальчик вообще нахватался подобной идеи. Непонятно даже, пригоден ли такой стиль для настоящего боя. Но всё равно он готов был посвятить этой цели без остатка всё своё существо.
У таких людей здравого смысла не бывает.
И именно так и должно быть. Без такой одержимости старик лишь зря растратил бы остаток своей жизни на бесплодные тренировки.
Всё это начиналось как искупление. Старик считал, что хотя бы обязан вырастить из внука достойного взрослого, чтобы возместить ту лёгкость, с которой когда-то отказался от возможного дара собственного сына.
— Ладно. С этого дня… я буду тренировать тебя так, словно хочу убить. Поначалу понемногу. Но всё серьёзнее и серьёзнее.
— …Чего?..
— А ты чего ожидал? Если мы и дальше будем маяться вполсилы, я скорее сам помру, чем ты хоть чего-то добьёшься.
Хватит.
Отныне мальчик — уже не память о сыне. Уже не внук.
С этого момента старик видит перед собой только ученика, которого нужно выковать.
Свою роль старик понимал ясно: превратить остаток собственной жизни в растопку, чтобы закалить из этого мальчика клинок.
— У тебя есть только четыре года, Волка. До того, как эти четыре года истекут… до того, как я умру, покажи мне то фехтование, которому ты так предан.
— Ч-что?.. Да ты издеваешься, старый хрыч?!
Если он умрёт раньше — что ж, так тому и быть. И если этот день настанет, старик с готовностью примет вечные муки как кару за то, что искалечил жизнь собственного внука.
Да и вообще, чем бы всё ни кончилось, ему было плевать на любые муки, что могли ждать впереди.
Потому что старик уже решил…
— …Ну чего застыл? Подъём! Продолжаем!
— Да встаю я…!
…что и сам хочет увидеть то, что видит его внук, пока в нём ещё теплится жизнь.
Хочет увидеть, что именно этот глупый, глупый мальчишка собирается рассечь.
Когда я впервые понял, что живу в мире меча и магии — как в манге, ну, по крайней мере, тогда я так думал, — я сразу же решил, чего хочу.
Я хотел освоить иай.
Даже сейчас это звучит совершенно нелепо, но, по-моему, мужчины любого возраста обожают такое. В прошлой жизни я ничем от них не отличался — был одним из тех мальчишек с бурной фантазией, что играют в героев. Помню, как во время школьной поездки купил себе деревянный меч на память, а потом дома размахивал им, ещё и озвучку себе сам делал — к полному разочарованию родителей и с презрительным взглядом сестры, разумеется.
И этим не ограничивалось. Во всём, что я тогда смотрел и читал — в манге, в играх, вообще во всём, — я обожал героев с крутыми техниками меча и вечно представлял, как сам делаю то же самое.
Может, дело в том, что я японец и вырос в стране самураев. Может, это что-то вроде врождённой склонности, сидящей где-то в самих генах японских мальчишек.
Так кто стал бы меня винить за то, что, осознав, что попал в фэнтезийный мир, где сверхъестественные вещи — обыденность, я первым делом захотел попробовать то, что в прошлой жизни было невозможным?
…В этом мире такая сверхъестественная штука, как иай, вовсе не обязана оставаться чистой фантазией.
Так мог бы я и правда это сделать? Смог бы исполнить те самые безумно крутые техники мгновенного выхватывания меча, о которых мечтал?
Я ведь говорю о таких приёмах, где человек лишь легко касается меча в ножнах. Стоит себе расслабленно, чуть сдвигается — и всё, перед глазами только ослепительная вспышка, клинок уже снова в ножнах, а противник аккуратно разрублен пополам. Вот о каком иай я мечтал. Я такое просто обожаю, это же невыносимо круто… Иай — это же чертовски круто, ну правда.
Так что я решил: надо попытаться. Раз уж я теперь в фэнтезийном мире, надо вложить в это всё, что у меня есть, и освоить технику, о которой я всегда грезил. Ну правда, разве это не самое крутое, что бывает в аниме, манге и играх? А если ещё и самому так суметь… Чёрт, у меня от одной мысли кровь кипит.
Если кто-нибудь когда-нибудь спросит, с какого момента начался путь мечника по имени Волка, — то именно тогда.
— …
Ах… Даже с одним глазом и без ноги — стоит только взять меч в руку, и тело расслабляется так, будто ничего не случилось. Мысли становятся чистыми.
Прошёл всего день с тех пор, как мне сделали протез. Раз уж ходить с ним у меня уже кое-как получается, я выпросил у мастера разрешение сделать несколько взмахов и, может, даже попробовать одну-две техники по неподвижной мишени.
Мне хотелось понять, на что я всё ещё способен. Когда мы отправимся обратно в Святой город, никто не гарантирует, что по дороге не подвернутся монстры или руффианы. Если что-то случится, я должен знать, смогу ли, даже с этим протезом, нормально владеть мечом и защитить себя.
…Хотя это было лишь предлогом. На самом деле мне просто хотелось снова начать махать мечом.
И вот мы здесь, в дальнем конце церковного сада. Передо мной — глиняная фигура, которую мастер создала магией. Вижу я только её. Мастер и девочки стоят поодаль, достаточно далеко, чтобы мой клинок никак не мог их задеть. В последний раз, когда я краем глаза на них посмотрел, они наблюдали, затаив дыхание, будто стояли на молитве. Наверное, и сейчас так же, но я уже не ощущаю их присутствия.
Я думал, что мне будет достаточно просто уметь выполнять свои техники выхватывания. Но, если подумать, старик, который гонял меня до полусмерти, наверняка что-то во мне всё-таки изменил. В какой-то момент этого стало мало. Теперь мне хочется карабкаться всё выше и выше, к бесконечным вершинам мастерства. Иначе говоря, я и правда стал мечником до мозга костей.
Поэтому-то лежать без дела в постели и было так невыносимо. Я не могу успокоиться, если не двигаю телом.
Даже обычные тренировочные взмахи уже помогали, и мне нравилось снова покрываться освежающим потом.
…Только с мечом в руке я чувствую, что по-настоящему жив.
Наверное, пора уже признать это честно.
Я… люблю клинок.
И, конечно, это касается и моего собственного тальвара — тонкого, изящно изогнутого однолезвийного меча, последнего прощального дара старика. Его хрупкий на вид силуэт напоминает японскую катану. Чудо уже то, что он не только выдержал бой с тем Грим Рипером, но и до сих пор лежит у меня в руке без единой зазубрины, без малейшего изъяна на лезвии.
— Фух…
Ой… ой-ой.
Кажется, сейчас что-то внутри меня переполнится и хлынет наружу.
Я отдал глаз и ногу — то есть своё будущее как мечника, — и всё равно до сих пор считаю, что это была малая цена за то, чтобы избежать дурного конца, который ждал нас иначе. И это не бравада. Я правда так считаю, от всего сердца.
Но теперь, когда мой любимый меч снова у меня в руках…
Я не могу от него отказаться.
Нет. Я не хочу от него отказываться.
Я тренировался с мечом десять лет, и только последние несколько лет из них я дошёл до уровня, которым был по-настоящему доволен. Всего несколько лет. Я был уверен, что впереди у меня ещё длинный путь, что я ещё долго буду идти по нему, вытачивая свою технику до идеала и поднимаясь всё выше…
Но нет.
Так не будет.
Мне следовало понять это раньше. Неужели я и правда думал, что у меня не останется сожалений, когда путь, который я видел перед собой, оборвался вот так внезапно?
— Волка?.. Т-ты плохо себя чувствуешь?..
Я вынырнул из мыслей, услышав голос мастера, и, обернувшись, увидел, как она смотрит на меня полными тревоги глазами. Кулаки сжаты так крепко, будто она вот-вот расплачется.
И не только она. Юрития, Анзе, даже Атри — все стояли, крепко поджав губы, с тем же выражением на лицах.
Похоже, они всё-таки заметили, что у меня на душе… наверное. Чёрт, как глупо вышло. Я ведь просто хотел попробовать — и вот к чему всё пришло.
Я резко выдохнул, заставляя себя собраться. Пока что надо вернуться к тому, зачем я вообще начал: проверить, сколько силы я ещё могу выжать из своего меча с этим протезом. Раз уж я не собираюсь бросать клинок, нужно прямо сейчас понять пределы, чтобы потом думать, как жить дальше.
— …
Десять лет, которые я оттачивал свои навыки, не пропадут зря.
Молча поклявшись себе в этом, я почувствовал, как сознание замирает, проясняется. Присутствие мастера и остальных снова исчезло; всё моё внимание сузилось до глиняной фигуры передо мной и меча, который я собирался обнажить.
Я выставил правую ногу вперёд, левую отвёл назад. Без правого глаза, в этой стойке с опорой на правую сторону, у меня осталось лишь полполя зрения; если я специально не поверну голову, я едва различаю контур мишени. Но сейчас это не важно. Это не имеет значения. Я перенёс вес на протез, словно вонзая его в землю. Опустил центр тяжести и глубоко, протяжно вдохнул.
— …………
О… Кажется, я начинаю вспоминать, что чувствовал тогда.
Словно погружаюсь глубже, чем раньше.
Странное ощущение — будто я сливаюсь с клинком воедино, будто шаг за шагом вступаю в другой слой мира. И там, в этом измерении, внутри меня вновь распирает знакомая уверенность — нерушимая вера в то, что я смогу рассечь всё, что только захочу, стоит лишь отчётливо это представить.
Должно быть, это — память тела, оставшаяся со времён схватки с Грим Рипером. Сознанием я этого уже не помню, но тело хранит всё с пугающей ясностью, будто каждая мелочь выжжена прямо на коже.
А-а, вот оно что. Конечно же. Тогда я чувствовал именно это…
— …Хмф!
Я рванул клинок из ножен —
И услышал звук чего-то ломающегося.
Мир тут же завертелся, а зрение потухло.
— Агх…
Когда зрение вернулось, передо мной было только огромное синее небо. Похоже, на мгновение я и правда потерял сознание…
Дальше догадаться было нетрудно: я потерял равновесие и рухнул на спину. Всё произошло слишком внезапно, прямо в момент выхватывания меча, так что я даже не успел смягчить падение.
— Волка!! Волкаа!!
— Сэмпай!!
— Волка…!!
— Волка!!
Пока я морщился от боли в затылке, девочки в панике кинулись ко мне. Все до одной — белые как полотно, а мастер уже плакала.
— Т-ты ранен! Волка, ты ранен!!
— …Всё нормально, всё нормально.
К счастью, меч я не выпустил, так что, кроме ушиба затылка и спины, со мной ничего не случилось. Я, всё ещё лёжа, поднял левую руку, показывая, что жив и цел, но мастер тут же вцепилась в неё обеими руками и разрыдалась ещё сильнее. Д-да это ведь не такая уж катастрофа, правда?..
Я перевёл взгляд на остальных — и увидел на их лицах такое же убитое выражение, словно у них только что отняли последнюю надежду. Серьёзно, разве не перебор? Или это просто у Анзе, как обычно, слишком уж сильно сработало её сострадание?
Но если не считать их реакции — почему я вообще упал? Я же стоял устойчиво даже на протезе, поскользнуться я не мог…
— …А?
Стоило посмотреть на левую ногу — и я всё понял.
Вернее, глаза увидели это сразу, а мозг ещё какое-то время отказывался принимать увиденное.
Мой протез… сломан.
Гнездо, в котором он крепился к культе, треснуло, а сама опорная часть переломилась посередине.
А-а, ну да, конечно, это многое объясняет. Если протез, на который опирается всё тело, ломается — я, естественно, теряю равновесие и валюсь назад. Но как вообще такое могло случиться? Он ведь совсем новый, я только вчера начал им пользоваться… Нет, постой, неужели…
Прежде чем я успел договорить мысль до конца, Юрития дрожащим голосом произнесла ответ за меня:
— Сэмпай… Ваша нога… она не… не выдержала нагрузки от вашей техники…
— …
В моей технике выхватывания есть две составляющие: точнейший контроль клинка, отточенный годами тренировок, и взрыв силы за счёт Усиления.
Я никогда толком не задумывался, что это означает на практике… Во всяком случае — до сих пор.
Если использовать Усиление именно так — как мгновенный рывок всей мощи, — то колоссальная нагрузка ложится и на тело. Особенно на ноги, которые держат стойку.
Раньше мне не нужно было об этом думать: я просто усиливал тело настолько, чтобы оно выдержало отдачу.
Проблема в том, что на протез моё Усиление не распространялось.
Иначе говоря, без магической поддержки эта нога была слишком слаба, чтобы выдержать нагрузку, и потому…
— Ха-ха… А-а…
Это ведь был протез для повседневной жизни…
Ну, не то чтобы я правда рассчитывал, будто всё пройдёт гладко; я ведь и сам не дурак. Ну посмотрите на него: по сути, несколько палок, кое-как соединённых вместе. Такая штука и от меньшего сломается — вот и сломалась. Я и не ждал от него слишком многого, так что из-за такого не стоит особенно падать духом.
И потом, даже если этот протез мне не подходит, кто сказал, что подходящего не существует? Наверняка где-то есть ноги из лучших материалов. А если обычные не проводят магию — кто сказал, что среди них не найдётся тех, что проводят? А что насчёт чего-то редкого, вроде мифрила? Нужно просто отыскать то, что подойдёт. Но как? Единственный вариант — просить мастера и девочек о помощи… Только вот правда? Я правда могу выдвигать им такие эгоистичные требования, втягивать их во всё это ещё глубже? И вообще, реально ли сделать протез целиком из мифрила? Неужели я настолько одержим мечом, что готов зайти так далеко ради…
В общем да — того, что случилось сейчас, я, по сути, и ожидал.
Если честно, с самого начала я многого не ждал.
Меня это совсем не должно задевать. Я просто попробовал то, в чём заранее собирался провалиться, — и провалился, как и думал. Ну подумаешь, одним вариантом стало меньше. Наверняка найдутся другие…
— …………………………………………Чёрт бы всё побрал.
Так почему же?
Почему меня это так ломает?
Конечно, Волка не ошибается, пытаясь представить случившееся чем-то не таким уж серьёзным.
В конце концов, этот протез и в самом деле предназначен только для спокойной повседневной жизни — с ним нельзя толком ни бегать, ни прыгать.
Так что выдерживать нагрузку от Усиления для него совершенно немыслимо. Будь рядом мастер, который его изготовил, он бы, скорее всего, сначала хорошенько меня отчитал, а уж потом объяснил, для чего этот протез вообще предназначен.
Но верно и другое: при данных обстоятельствах такой исход был естественен. И всё же пока ещё рано делать вывод, будто Волка больше никогда не сможет использовать свои техники выхватывания.
Однако именно сейчас Волка, прежде упрямо считавший свои раны малой ценой за спасение товарищей, впервые до конца осознал, что значит потерять глаз и ногу — каковы на самом деле последствия этой потери.
Волка ещё совсем молод — ему всего семнадцать, — но с того дня, как он впервые взял в руки меч, уже прошло десять лет. То есть больше половины своей жизни он посвятил именно этому. С самого детства он лил кровь, пот и слёзы на беспощадных тренировках.
После той смертельной схватки с Грим Рипером его меч и правда поднялся на новую ступень.
Даже сейчас Волка, без всяких сомнений, сильнее, чем был до ранения.
Но… что с того, если он больше не может владеть мечом?
Естественно, в этот миг ему кажется, будто дорога, вымощенная годами упорства и мастерства, осыпается прямо под ногами. Естественно, в этот миг с его губ срывается одно-единственное горькое слово.
И всё же эта слабость длилась всего лишь мгновение. Волка почти сразу приходит к выводу, что дело лишь в недостаточно прочном протезе и что окончательно судить о невозможности применять прежние техники ещё рано. Ещё до конца этого дня он сменит настрой, а когда пожилая сестра устроит ему суровый выговор за то, что он умудрился сломать протез уже на второй день, в голове у него будет лишь одна первоочередная задача — как можно скорее вернуться в Святой город.
Иначе говоря, этот случай стал для Волки хорошей возможностью заново утвердиться в собственном отношении к мечу.
По крайней мере, для самого Волки этим день и ограничится.
Но в тот краткий миг, когда он невольно показал свою слабость…
…он и правда был разбит, и правда сожалел, думая, что больше никогда не сможет взмахнуть мечом.
И как он выглядел в тот момент в глазах спутниц, увидевших это собственными глазами?..
— …………………………………………Чёрт бы всё побрал.
— …
Неужели всё это время ему было так больно?
Неужели всё это время он терпел такую боль?
Неужели всё это время он делал вид, будто с ним всё в порядке, только бы Лизел и остальные не волновались?
Услышав, как с губ Волки срывается тихая жалоба, увидев, как он прикрывает лицо тыльной стороной ладони, будто хочет что-то скрыть, Лизел замирает — вместе с телом, вместе с дыханием.
Хотя он лишился глаза и ноги, Волка ни разу не пожаловался, ни разу не показал скорби… И лишь теперь, перед ней и остальными, впервые дал увидеть мгновение своей слабости.
Знаки были и раньше — пусть и смутные. Волка не переставал двигаться, даже оставшись без ноги. Тянулся в постели, делал тренировочные взмахи, сидя в инвалидном кресле. Как только получил протез — тут же бросился на реабилитацию, ни о чём другом даже не думая.
Это же было очевидно. Он хотел снова владеть мечом так, как владел раньше.
Конечно, хотел. Ведь большую часть жизни он посвятил именно клинку. Потеря глаза и ноги не могла заставить его всё это бросить.
Он говорил, что ни о чём не жалеет… но разве такое вообще может быть правдой?
Почему они не поняли этого раньше? Почему не осознали настолько простую вещь до сих пор?
— Чёрт… Я ведь должна была понять… Потерять ногу — это значит…
— А… Волка…!!
Впервые с того дня, как он пришёл в себя, Волка дал вырваться наружу тому отчаянию, которое до сих пор подавлял, — и это стало расплатой за грех Лизел.
До этой минуты она верила: если ей просто позволят оставаться рядом, этого уже хватит — чтобы хоть немного загладить вину или хотя бы не допустить повторения подобного. Но картина перед глазами смела эту наивную оболочку без остатка.
(Что же я наделала!.. Я называю себя его мастером, а в итоге… вот это?..)
Она не смогла ничего сделать для своего так называемого ученика. Даже сейчас не в силах облегчить хотя бы крупицу его боли. Нет, хуже того — разве не по её вине он вообще страдает?
Но Лизел знает: Волка не бросит клинок. И столь же ясно, что никогда не намеревался этого делать. Значит, он будет без конца искать любую, хоть малейшую возможность вернуть себе прежнюю силу.
Именно здесь и встаёт вопрос протеза. Но протез — всего лишь замена, он не способен работать так, как работала настоящая нога Волки. Каким бы совершенным и прочным он ни был, полной свободы движений, которой Волка обладал раньше, ему уже не вернуть.
А когда он осознает эту правду — что тогда? Что будет, если не найдётся протеза, который действительно поможет?
Что, если его желание заведёт его в ещё более тёмное место — на путь, где он начнёт переходить границу человеческого?
И если даже за этой чертой обнаружится способ вернуть себе ногу — что тогда? Сможет ли он отвергнуть соблазн зла и остаться человеком? Или сдастся, лишь бы снова держать в руках меч?
Лизел знает ответ. Для Волки меч — это всё. Значит, как его мастер, она должна искупить свою вину, отдав всё, чтобы снова дать ему возможность взять клинок в руки.
Она знает, что должна искупить.
Давно знает.
И всё же из памяти никак не исчезает одно: жуткий облик Грим Рипера.
Она видит его — и багряные брызги жизни, что вырываются вслед за смертоносным движением его оружия.
Она видит Волку — и видит, как её ученик падает в лужу собственной крови.
Видит, как держит его на руках, ощущая, как жизнь покидает его драгоценное тело…
Да, с протезом Волка и правда способен двигаться как мечник. Да, даже ослепнув на один глаз, он и правда способен сражаться внутренним зрением.
Но, что бы он ни мог делать, тем мечником, которым мог бы стать до того случая, он уже не станет. Потерянный глаз и потерянная нога — не что иное, как кандалы… кандалы, которые однажды вполне могут его убить.
А если Волка умрёт…
От одной этой мысли Лизел начинает задыхаться от паники, и из груди уже готовы вырваться пронзительные крики ужаса. Разум темнеет, а вместе с ним рождается ещё одно желание — ни за что не принять такой исход. Внутри неё сталкиваются две взаимоисключающие мысли: с одной стороны — вина за то, что она, понимая сокровенное желание Волки, всё равно отняла у него меч; с другой — жажда не допустить, чтобы он снова подвергал себя опасности, и заставить его наконец жить спокойно.
Как мастер, она хочет исполнить желание своего драгоценного ученика.
Как спутница, она хочет заслонить его от подобной опасности.
— Угх…!! А-а…!! Уаа…!!
— М-мастер… Всё в порядке, со мной всё будет хорошо. Не надо плакать…
Хотя на самом деле страдает именно он, Волка всё равно пытается утешить Лизел.
И эта забота лишь режет её изнутри, как острый клинок. Лизел окончательно ломается и рыдает уже безудержно, безутешно.
Перед лицом этого всепоглощающего горя Юрития может только молча сдерживать собственные слёзы.
Сейчас у неё в голове есть лишь одна мысль:
если бы можно было взять эти раны вместо него, она в ту же секунду отдала бы за это всё.
Почему это случилось с Волкой? Если уж должен был быть принесён кто-то в жертву — почему не Юрития? У Волки есть его меч, у Лизел — её магия, у Атри — её сила… Все трое выдающиеся, каждый в своей области, — не то что Юрития. Юритию можно заменить.
Тогда, если уж кто-то и должен был платить, — это должна была быть она.
Но желать подобного — значит упрекать Волку, который поставил на кон всё, чтобы защитить их, спасти их.
И всё же расплатой не должно было стать его фехтование. Со стороны это выглядит просто: выхватил меч, одним движением рассёк цель. Но Волка довёл эту технику до поистине художественных, немыслимых высот. Завершённая форма его усилий — то, что сам он назвал баттодзюцу, — должна была стать легендой, которую пересказывают все, кто хоть раз это увидел. Юрития была уверена: имя Волки и его искусство меча однажды прогремят по всей стране.
…Если бы не потерянная нога.
Ещё мгновение назад Волка, стоявший перед глиняной мишенью с мечом наготове, выглядел так, будто вовсе не лишился левой ноги.
От него исходила аура, не менее острая, чем собственный клинок, — доказательство того, что после отчаянной схватки с Грим Рипером он поднялся на новую ступень мастерства.
Но это была не просто очередная ступень. Это была крайняя вершина, открывающаяся лишь тем, кто, стоя на самом краю отчаяния, разжигает душу до предела, отбрасывает всё и, превзойдя себя, вырывает победу в смертельном танце со смертью.
Сердце Юритии колотится как безумное; по телу бегут мурашки, мысли вихрем несутся одна за другой. Один лишь вид Волки, достигшего такой вершины меча, вливает в неё сладкий, одуряющий яд. Перед лицом такого мастерства сама она — всего лишь новичок с палкой в руках, и от этой мысли душа едва не сходит с ума.
…Если бы не потерянная нога.
А в следующее мгновение он спотыкается и не выпускает ту самую вспышку, которая была отличительным знаком его фехтования. И лишь увидев, как его довели до такого, увидев, как он почти плачет от собственного бессилия, Юрития наконец осознаёт тяжесть того, что невольно отняла у любимого наставника.
(Это из-за меня… Из-за меня всё это…)
Тёмное чувство, чёрное, как бездна, захлёстывает её мысли, будто пожирая изнутри.
Это мысль, подобная проклятию: а что, если тогда она хоть что-то сделала бы? Что, если бы сражалась рядом с ним, прикрывала его ценой собственной жизни, попыталась хоть как-то уменьшить тяжесть ран…
…возможно, Волка не лишился бы левой ноги.
Одно Юрития знает наверняка: Волка никогда не бросит меч. Даже с таким телом он будет любить клинок точно так же, как раньше.
Разница лишь в том, откликнутся ли эти чувства результатом. Ответ у них перед глазами: Волка так легко уничтожил драгоценный протез одной только нагрузкой своей техники. Конечно, можно возразить, что нога для повседневной ходьбы изначально не годится для такого. Но как насчёт обратного? Кто даст гарантию, что где-то вообще существует лучший протез, способный это выдержать?
Тогда Волка будет страдать. Он всем сердцем любит меч — и из-за этого будет продолжать страдать.
И во всём этом виновата Юрития.
— Угх…!! А-а…!! Уаа…!!
Лизел начинает плакать — беспомощно, безудержно. Юритию пронзает такая боль, что всё тело сводит. Она последней присоединилась к их группе, и если даже ей так невыносимо, то насколько хуже сейчас Лизел, которая рядом с Волкой куда дольше? Её скорбь и мука наверняка несравнимы с тем, что чувствует сама Юрития.
И потому девочка не может простить себе, что ничего не сделала, что оказалась слабой.
(Я… я…)
Она опускается почти на колени и обеими руками обхватывает правую руку Волки, будто цепляется за неё изо всех сил.
Она знает, чего хочет: чтобы Волке больше не пришлось так надрываться, чтобы он больше не страдал сильнее, чем уже страдает.
Но, как человек, до глубины души очарованный его фехтованием, Юрития не хочет сбивать Волку с пути, по которому он наверняка всё равно пойдёт.
(Я не позволю им… Я должна отдать больше… Ещё больше, больше, больше…)
Тогда хотя бы всё, что не касается меча, Волке больше не понадобится тащить на себе.
(Если я смогу устранить всё это…)
Повседневные хлопоты вроде еды и уборки, угасание последних искр после боя, затыкание ртов тем, кто смеет высмеивать попытки Волки вновь овладеть мечом после таких ран, — для Юритии это всё лишние препятствия на пути клинка Волки.
(Я… должна устранить всякое препятствие на его пути.)
Тогда всё лишнее должна взять на себя Юрития.
Именно так всё и должно быть.
Если она не справится даже с такой мелочью, значит, Юрития и правда ничего не стоит; её можно заменить.
Для Атри же тихое, полное отчаяния бормотание Волки не рождает в сердце ни сожаления, ни скорби — только чистую, ничем не замутнённую решимость.
Конечно, для Лизел и Юритии увидеть, как Волка впервые показывает слабость, должно быть тяжело. Наверняка они уже думают, что могут для него сделать, как можно хоть немного облегчить его боль. Иными словами, они думают о том, о чём Атри и помыслить не стала бы.
И Атри прекрасно сознаёт собственную неполноценность в этом отношении. Она знает: дать ему ту ласку и тот уход, на которые способны её подруги, она не сможет. Поэтому, пока Лизел и Юрития беспомощно мечутся в своём отчаянии, Атри не колеблется ни мгновения.
Всё ведь просто: Атри останется рядом с Волкой.
Если он снова возьмётся за меч — она будет прикрывать ему спину. Если отложит меч и выберет спокойную жизнь — она будет охранять этот покой. Если, невзирая на раны, решит продолжить путь к вершине боевого мастерства — она будет карабкаться туда вместе с ним. Если ради клинка снова откажется от собственной человечности — она падёт вместе с ним.
Они будут рядом — Волка, она сама, Лизел и Юрития. Всегда.
А значит, любого, кто посмеет встать между ними, придётся убить.
В конце концов, среди них Атри — лучший боец.
И как лучшая, она больше никогда не повторит прежнюю ошибку.
Даже если однажды им вновь придётся выйти против Грим Рипера.
Она непременно убьёт всё, что нужно.
И непременно будет продолжать убивать всё, что нужно.
Монстров. Людей. Даже богов — неважно. Кто бы ни посмел встать у них на пути, тот не заслуживает и дальше влачить своё жалкое существование.
— Хоп.
— Уо-о?..
Атри вдруг приходит в движение, садится на землю и укладывает голову Волки себе на колени.
— Эй…
— Тихо.
Волка уже собирается возразить, но, услышав её тон и увидев, что Лизел и Юрития уже вцепились в его руки с обеих сторон, понимает: сопротивляться бесполезно. И просто расслабляется.
— Так лучше.
Довольная Атри начинает перебирать пальцами его серые волосы. Раньше она и представить не могла, что окажется с кем-то настолько близко. На родине рядом с ней никто долго не выдерживал, и потому она выросла воительницей, которая вовсе не видела смысла в так называемых «товарищах». Более того, какое-то время в своих странствиях она даже считала, что товарищи — это просто слабые люди, которых ей приходится защищать.
Лишь встретив Волку, она поняла, что была лягушкой на дне колодца.
Тогда она обрела не только драгоценных спутников, но и воина, достойного её глубочайшего уважения.
И даже теперь она верит: встреча с Волкой была судьбой.
(Клянусь…)
Эта вера и подводит Атри к одной мысли.
(…Однажды я повалю Волку и…)
Для её народа продолжение крови Арсвалума — священная миссия. Встреть мужчину, ради которого готова отдать всё; повали его, раздень и возьми себе. Так учила бабка, и для Атри таким мужчиной стал Волка — тот, за кого она без колебаний отдаст жизнь. А значит, однажды она непременно должна сама повалить его.
Конечно, Атри не знает, учат ли так в других культурах. Возможно, Лизел и Юрития слышали то же самое? Это было бы идеально — тогда они втроём смогут повалить Волку вместе. Бабка ещё говорила, что выдающееся должно передаваться как можно большему числу поколений, так что именно так, без сомнения, и правильно.
А когда придёт последний миг, Атри отдаст за Волку жизнь в той битве, что будет ждать их в конце.
Для воина Арсвалума высшей чести не существует.
Ангесхайт же стыдно оттого, что в такие минуты она не способна ничем помочь.
Для Ангесхайт — нет, для Анзе — Волка стал первым человеком, которого она когда-то, будучи совершенно беспомощной, позволила умереть. Она до сих пор верит, что тогда могла что-то сделать, но не сделала ничего и просто дала ему исчезнуть. Но именно это и сделало её той, кто она есть сейчас: тот случай неизмеримо изменил её душу и пробудил в юной Анзе силу Небесного Меча. И как иначе хрупкая девочка, которая до этого и оружия в руках не держала, могла обрести такую мощь? Наверняка всё началось именно после её встречи с Волкой.
И всё же, даже обладая силой Небесного Меча, даже будучи Кардинальной святой, Анзе остаётся не менее беспомощной, чем тогда.
Будь это возможно, она всегда была бы рядом с ним. Не раз она представляла себе такую мечту: Волка становится рыцарем при ней, и они ведут тихую, мирную жизнь в Великом соборе.
Но мечта так и должна остаться мечтой.
Потому что у Волки уже есть свои драгоценные, незаменимые товарищи.
(Госпожа Лизеларта, госпожа Юрития, госпожа Атри… Я искренне вам завидую…)
И потому Анзе может лишь стоять на месте и смотреть, как к Волке собираются те, кто для него по-настоящему незаменим.
Так же, как Волка дорожит Лизел, Юритией и Атри, — точно так же и они дорожат им. Это неоспоримая истина, очевидная уже по одному тому, как выглядит сейчас Сильвери Грей. Даже теперь Волка, не умеющий особенно ярко выражать чувства, рядом с ними носит на лице спокойную, мягкую улыбку.
Так стоит ли удивляться, что, защищая спутниц, он без колебаний бросился на край гибели?
Но что есть у Анзе? Всё, что она может, — это залечивать мелкие раны, полученные на тренировках и в обычных походах. Её святая магия бессильна вернуть Волке глаз и ногу. И как она может воображать себя рядом с ним, если ему нужно то, чего не способна дать ни она, ни вся организация, которую она представляет?
Иначе говоря, несмотря на годы, прошедшие после их первой встречи, Анзе так и не стала человеком, который по-настоящему нужен Волке.
Осознание этого и рождает в ней ту мучительную зависть к Лизел и остальным.
(Волка… Что я могла бы сделать для тебя?)
Если ему нужен превосходный протез, она может задействовать всю громадную сеть сведений Великого собора и найти его.
Если он пожелает справедливого суда над группой, которая по халатности оставила Гоузель без должной проверки, она может использовать свой статус святой, чтобы добиться этого.
Если то подземелье — источник его несчастья — стало для него невыносимым напоминанием, она может добиться, чтобы само его существование стёрли с лица мира.
(Волка… Что я одна способна сделать так, чтобы ты нуждался именно во мне?)
Именно потому, что он — тот, кого она однажды оставила умирать, именно потому, что она по-прежнему бессильна ему помочь, она и молится, чтобы его страдания и испытания получили заслуженную награду.
Стоит ему лишь шепнуть — и Анзе вечно, всегда будет слушать это желание и делать всё, что в её силах, чтобы исполнить его…
Если бы эти её чувства услышала святая по прозвищу Меловая Белизна, она наверняка лишь скривилась бы от отвращения.
— Да ты, девочка, и правда совсем с приветом.
В тот миг, когда Волка занял стойку, Рош сразу понял: его друг вышел на новый уровень.
Из тени у здания, возле самого сада, Рош наблюдал за происходящим как незримая тень; даже у него от напряжения морозило кожу, а ноги будто пришили к земле.
Если давление, исходившее от Волки, было таким сильным даже здесь, где тот едва различался, — что бы случилось, окажись перед ним сейчас обычный человек? Его бы просто придавило, и он не смог бы пошевелить даже пальцем.
Что остаётся Рошу, кроме как улыбнуться и поздравить друга?
Конечно… Рано или поздно ты всё равно распахнул бы эту дверь настежь.
Пускай не слишком часто, но всё же существуют истории — почти сказки — о людях, которые, оказавшись на грани жизни и смерти, превосходят собственные пределы; стоя на самом краю гибели, они не отступают ни на шаг, а наоборот идут вперёд, ставя на кон жизнь, сжигая душу, преодолевая судьбу, и тем самым открывают новую дверь к собственным возможностям. Говорят даже, что среди лучших авантюристов S-ранга встречались те, кто пережил нечто подобное, пройдя через собственные смертельные испытания.
И всё же такие истории остаются на уровне легенд. Да и как такое вообще возможно без чуда?
Начать с того, что почти никто не окажется «на краю смерти» — а уж тем более не пойдёт туда по собственной воле. И даже если окажется — кто даст гарантию, что это откроет ту самую дверь? А если и откроет, то человек всё равно остаётся в шаге от бесславной гибели или конца своей авантюристской жизни.
Это скорее похоже на божественное благословение, дарованное тем, кто с отчаянной решимостью сам вырывает чудо собственными руками.
(Если нам всё же доведётся однажды выяснить, кто первым одержит пятидесятую победу… хе-хе… я ничуть не сомневаюсь: это будешь именно ты.)
Как Божественный рыцарь, Рош не сомневался, что если пустит в ход всю свою силу — включая магию, — то не проиграет. Но если речь идёт лишь о фехтовании, то против друга у него не было никаких шансов.
И потому вид Волки, закованного в кандалы одного глаза и одной ноги, навевал на рыцаря волну бессильной тоски.
Протез Волки с хрустом переломился, и, когда мечник завалился назад, Анзе и остальные кинулись подхватывать его. Рош же по-прежнему оставался в тени.
— Ты и правда…
Из живота поднимался жар, будто внутренности вот-вот вскипят. Видеть, насколько далеко Волка сумел зайти после той встречи… Если бы только он не потерял левую ногу…
Но против него стоял Грим Рипер — настоящий аватар смерти, срывающий жизни так же легко, как спелые плоды с дерева. Даже Божественному рыцарю вроде Роша было бы непросто одолеть такое существо в одиночку. А уж сделать это, стоя на пороге смерти и ещё при этом защищая товарищей…
И всё же Волка совершил именно это. Он перевернул предначертанную ему гибель и сумел защитить тех, кто был ему дорог. И что же в ответ? Боги взвалили на него ещё более жестокое испытание? От такой жестокости и человек вроде Роша, искренне преданный вере, мог бы восстать против них. Так стоит ли удивляться, что мечник вроде Волки проклинает богов за их прихоти?
По сравнению с Лизел, Юритией и Атри — его спутницами по группе, — или с Анзе, знающей его с детства, Рош провёл с Волкой куда меньше времени.
Но как друг, который скрестил с ним клинки больше сотни раз, Рош с гордостью понимает, что чувствует Волка к мечу, — возможно, даже лучше, чем сам Волка. Более того, он лучше кого бы то ни было знает, насколько суровы и мучительны были те тренировки, через которые прошёл его друг.
И потому он может заявить совершенно определённо:
Волка не из тех, кто добровольно откажется от клинка и уйдёт в мирную жизнь.
И теперь это верно как никогда — с учётом того, в каком состоянии находится Волка и какого уровня он только что коснулся. С этого дня он понемногу начнёт видеть путь, по которому должен идти, а Рош — и Анзе — будут готовы поддержать его на этом пути.
Остаётся лишь одна тревога: состояние остальных членов группы — Лизел, Юритии и Атри.
Они собственными глазами, совсем рядом, видели, как Волку безжалостно рассекли. Это был ужас, превосходящий всё, что только может вообразить разум. И теперь, пройдя через такое, насколько охотно они позволят Волке и дальше держаться за меч?
Как товарищи по группе, они прекрасно понимают, что для него лучше. Но именно потому, что они дорожат им не только как товарищем по группе, выбор, который сделает Волка, неизбежно причинит им огромную боль.
На это Рош может лишь пожать плечами.
— Эх, Волка. Похоже, самая большая проблема, с которой тебе ещё предстоит разобраться, будет связана не с твоим телом, а с людьми вокруг тебя.
Волка не то чтобы простоват — скорее, он просто упорно не произносит тех слов, которые должен.
— Ах, если бы ты только умел, как я, — вдруг нарочито сокрушённо произнёс Рош. Слушателей у него, конечно, не было, но он всё равно величественно откинул со лба чёлку и шагнул из тени.
В конце концов, теперь Волке наверняка понадобится кто-то, на кого можно будет опереться, раз уж его протез так сильно повреждён.
А этот кто-то должен быть бодрым и шумным, достаточно ярким, чтобы развеять ту удушливую атмосферу, которая, кажется, готова прямо сейчас утащить всех присутствующих в могилу.
— Ну-ну, Волка, вот это вид! Должен признать, выглядишь ты впечатляюще, и… ах, боже мой, неужели ты довёл милых мадемуазелей до слёз! Ох, Волка, пропащий ты человек! Послушай-ка меня хорошенько, друг мой: тебе бы стоило наконец понять, что чувствуют дамы, а?
И потому перед своим другом Рош появляется ровно таким, каким был всегда.