Почему они решили, что мы всегда вместе?

На следующее утро Химари выглядела так, будто весь вчерашний вечер просто не существовал.

Не в том смысле, что она стала особенно бодрой. И не в том, что снова сияла на весь класс так, как умела в свои лучшие дни.

Скорее наоборот — она сидела у окна на своём месте необычно спокойно, с открытым учебником перед собой и с тем выражением лица, которое любому постороннему показалось бы просто задумчивым. Волосы спадали на плечи мягче обычного, руки лежали на парте ровно, взгляд был направлен куда-то в сторону доски, но не цеплялся ни за что конкретное.

Со стороны это была самая обычная Химари.

Спокойная, красивая, собранная ученица в утреннем классе.

И, наверное, именно поэтому я сразу понял, что день будет плохим.

Потому что класс уже начал смотреть на неё иначе.

И на меня тоже.

Не открыто. Не настолько, чтобы можно было ткнуть пальцем в конкретного человека и сказать: “Вот, именно он сейчас опять что-то придумал про нас”. Школьные слухи почти никогда не работают так прямо. Сначала это просто чуть более долгий взгляд. Чуть более заметная пауза, когда вы вдвоём оказываетесь в одном кадре. Чуть более понятная усмешка человека, который якобы ничего не имеет в виду.

А потом внезапно оказывается, что полкласса уже живёт в той версии реальности, о которой тебе самому никто официально не сообщал.

Я поставил сумку на парту и постарался сделать вид, что не замечаю ничего.

Химари подняла глаза первой.

— Доброе утро, Ицуки.

— Доброе.

Она посмотрела на меня пару секунд и почти сразу поняла, что ответа в одну строку мне сегодня будет недостаточно.

— У тебя с утра лицо человека, который уже мысленно проиграл спор с миром.

— Это потому, что мир в последнее время играет нечестно.

— Очень расплывчатая жалоба.

— Зато универсальная.

С места через ряд раздался спокойный голос Такахаси:

— Нет, это как раз очень конкретная жалоба. Просто адресована не в ту сторону.

Я медленно посмотрел на него.

Он сидел, как обычно развалившись ровно настолько, чтобы это не выглядело как сознательное нарушение школьной дисциплины, и листал тетрадь с тем выражением лица, будто был случайным гостем в чужом ромкоме и уже давно всё понял раньше главных действующих лиц.

— Ты с утра слишком бодрый, — сказал я.

— Нет, — ответил он. — Я просто заранее наслаждаюсь катастрофой.

— Очень рад, что хоть кто-то здесь получает удовольствие.

— Не благодари.

Слева тихо хмыкнула Мина.

Вот и вторая проблема дня.

Она сидела у своей парты, подперев щёку рукой, и разглядывала нас с той ленивой заинтересованностью, которая всегда означала одно и то же: человек молчит не потому, что ему нечего сказать, а потому, что выбирает самый удачный момент.

— Доброе утро, Ицуки-кун, — сказала она сладко до подозрительности.

— Не нравится мне твой тон.

— Какой ещё тон?

— Такой, будто ты уже придумала про меня что-то неприятное.

— Почему сразу придумала? — невинно спросила Мина. — Может, я просто наблюдательная.

— Это худший тип людей.

— А я думала, худший тип — это те, кто делают вид, будто у них ничего не происходит, хотя у них уже давно всё происходит.

Химари тихо выдохнула, не глядя на неё.

— Мина.

— Что? Я же пока ещё ничего конкретного не сказала.

— Это и настораживает сильнее всего, — заметил Такахаси.

Мина перевела взгляд на него и чуть улыбнулась.

— Ты мне нравишься всё больше.

— Меня это не радует, — ответил он так же спокойно.

Я сел на своё место и открыл тетрадь, хотя до звонка было ещё несколько минут и никакой реальной необходимости в этом не было.

Просто нужно было чем-то занять руки.

Химари заметила это сразу.

— Ты опять так делаешь, — сказала она.

— Что именно?

— Достаёшь учебник заранее, когда пытаешься сделать вид, что тебя ничего не волнует.

— Очень удобная теория.

— Я давно её проверила.

— На ком?

— На тебе.

Такахаси поднял голову.

— Она сейчас вообще сказала это с пугающей уверенностью.

— Спасибо за участие, — сказал я.

— Это не участие. Это протоколирование.

Химари на секунду прикрыла глаза, будто заранее устала от предстоящего дня, и только потом повернулась к окну.

— Ладно, — сказала она уже тише. — Давайте хотя бы до первого звонка переживём без вскрытия чужих психических состояний.

— Очень скромная просьба, — отозвался Такахаси.

— И, возможно, невозможная, — добавила Мина.

Я ничего не сказал.

Потому что, если честно, дело было уже не в них.

А в том, что они говорили вслух то, что и без того давило с самого утра: после вчерашнего тихого вечера, после прогулки, после её просьбы насчёт фестиваля возвращаться в обычную школьную дистанцию становилось всё сложнее. Не потому, что мы что-то сделали. И даже не потому, что кто-то точно что-то видел.

Просто сама атмосфера в классе уже начала складывать нас в одну картинку.

И это было намного опаснее любого одного конкретного слуха.

Первый урок прошёл относительно спокойно.

Во всяком случае, ничто не взорвалось, никто не сказал в лоб “вы двое что, встречаетесь?” и даже Мина вела себя подозрительно прилично, ограничившись двумя понимающими взглядами и одним коротким смешком, когда Химари без спроса взяла у меня ручку.

Но это спокойствие было плохим.

Из тех, в которых ты слишком ясно чувствуешь: день просто разгоняется.

К середине второго урока стало понятно, что мои ощущения не ошиблись.

Сразу после звонка староста поднялся со своего места и хлопнул ладонью по столу учителя.

— Ладно, — сказал он, пока класс нехотя затихал. — Поскольку до культурного фестиваля осталось меньше времени, чем нам всем хотелось бы, начнём распределять подготовку сейчас. Иначе в последний момент опять будет хаос, слёзы и коллективное чувство вины.

— Это звучит как ежегодная традиция, — пробормотал Такахаси.

— Это и есть ежегодная традиция, — сказал кто-то с задних парт.

Класс засмеялся.

Староста, не особенно впечатлённый этим уровнем поддержки, поднял лист с заметками.

— Значит так. Нужны люди на оформление, материалы, разметку, связь с учсоветом, репетиции, закупки, дежурства и ещё десяток вещей, которые я предпочёл бы не осознавать так рано утром.

— Очень вдохновляющая речь, — сказала Мина.

— Я реалист, — ответил староста. — Итак. На оформление стендов и плакатов — минимум трое.

Я сразу понял, что это плохо.

Не потому, что меня непременно должны были туда отправить.

А потому, что Химари уже едва заметно выпрямилась на своём месте.

Это было почти незаметное движение. Если бы я не наблюдал за ней в последнее время слишком внимательно, не заметил бы вообще. Но сейчас этот жест читался слишком ясно: она уже мысленно начала примерять на себя часть работы ещё до того, как кто-то успел попросить.

Очень плохой знак.

— Я могу… — начала Химари.

— Нет, — сказал я раньше, чем успел подумать.

Тишина в классе возникла мгновенно.

Настоящая. Та самая, которая длится всего секунду, но этого достаточно, чтобы успеть мысленно проклясть всё на свете.

Химари медленно повернула голову в мою сторону.

Мина приподняла брови.

Такахаси отложил ручку.

Староста у доски замер с листом в руках.

Поздравляю. Я только что сделал именно то, что обещал себе не делать: привлёк к нам всё внимание класса одним словом.

— В каком смысле “нет”? — спокойно спросила Химари.

Спокойно — это было хуже всего.

Я выдохнул.

Отступать уже было поздно.

— В прямом, — сказал я. — Ты и так уже взяла на себя достаточно всего. Не надо ещё это.

Класс молчал.

И вот это молчание ощущалось почти физически.

Потому что теперь все уже не просто смотрели. Теперь все ещё и слушали.

Химари некоторое время ничего не говорила. Потом перевела взгляд на лист в руках старосты, потом снова на меня.

— Ицуки, — сказала она всё тем же ровным голосом, — я вообще-то ещё не договорила.

— Я догадываюсь, чем бы это закончилось.

— Какая впечатляющая самоуверенность.

— Это не самоуверенность. Это наблюдение.

— Очень удобно.

Такахаси негромко кашлянул в кулак, явно пряча смех или желание вмешаться. У Мины, напротив, было слишком внимательное лицо. Не довольное даже — скорее заинтересованное по-настоящему.

Староста всё ещё стоял с листом и выглядел так, будто внезапно оказался свидетелем сцены, в которой вообще не должен был участвовать.

— Ну… — осторожно начал он. — Если кто-то против, мы можем просто—

— Я не против, — сказала Химари.

Я посмотрел на неё.

Она не повышала голос, не спорила резко, не пыталась выставить всё в шутку. Именно поэтому каждое её слово звучало сейчас тяжелее обычного.

— Тогда в чём проблема? — спросила она, глядя на меня.

Это был плохой вопрос.

Потому что на него нельзя было ответить честно при всём классе.

Не сказать же: “Проблема в том, что вчера ты сама попросила не дать тебе снова согласиться на всё подряд, а теперь сидишь и делаешь именно это.”

Я чувствовал на себе слишком много взглядов.

— Проблема в том, — сказал я медленнее, чем обычно, — что ты в последние дни соглашаешься раньше, чем успеваешь подумать, действительно ли хочешь ещё и это.

В классе снова стало тихо.

И в этот раз тишина продержалась дольше.

Потому что это уже не звучало как обычная их ссора. И не как шутка. И не как безопасный обмен подколами.

Это звучало… слишком лично.

Химари тоже это поняла.

Я увидел по тому, как она на секунду отвела взгляд.

Мина опустила локоть с парты и наконец сказала вслух то, что, кажется, почувствовали уже все:

— О-о.

— Не начинай, — не глядя на неё, ответил я.

— Я вообще ещё ничего не сказала.

— В этом и проблема, — пробормотал Такахаси.

Староста неловко переступил с ноги на ногу.

— Ладно, — сказал он. — Тогда, может, на оформление пойдут… Мина, Кондо и Сайто? А материалы и связь с учсоветом… ну… Химари и Ицуки?

Весь класс будто решил, что это идеальное и совершенно естественное решение.

Потому что сразу же кто-то с задних парт бросил:

— Ну конечно именно их.

И раздался короткий смешок.

Не злой.

Именно поэтому особенно неприятный.

Я медленно закрыл глаза.

Судьба, видимо, окончательно потеряла ко мне всякое уважение.

Химари взяла ручку, покрутила её между пальцами и неожиданно спокойно сказала:

— Ладно. Пусть так.

Я посмотрел на неё.

Она не спорила.

Не смеялась.

Не отнекивалась.

Просто согласилась.

И это, пожалуй, было даже хуже, чем если бы она начала препираться со мной при всех.

Потому что теперь половина класса окончательно убедилась: между нами действительно есть что-то, о чём другим знать не положено.

А вторая половина, скорее всего, собиралась дойти до этого к большой перемене.

Следующие несколько минут после распределения ролей в классе были особенно неприятными.

Не потому что кто-то открыто смеялся.

Не потому что начались громкие шепотки.

И даже не потому что Мина смотрела на нас с таким выражением лица, будто ей только что выдали бесплатный билет на лучший школьный сериал сезона.

Хуже всего было другое.

Все слишком быстро приняли это как естественное.

Как будто стоило старосте сказать:

“Материалы и связь с учсоветом — Химари и Ицуки”,

и класс внутренне почти облегчённо кивнул: ну да, конечно, а кто ещё.

И это ощущалось как поражение.

Когда прозвенел звонок на перемену, шум поднялся почти сразу. Люди начали переговариваться громче, кто-то потянулся к дверям, кто-то развернулся к соседям, и общее напряжение распалось на десятки обычных школьных звуков.

Только вот для меня всё это обычным уже не было.

Я успел убрать тетрадь в сумку, когда рядом с партой остановился Такахаси.

Он ничего не говорил секунд пять.

Просто стоял, глядя на меня так, будто собирался сформулировать нечто особенно неприятное.

— Если ты сейчас скажешь “я же предупреждал”, я сделаю вид, что мы никогда не были знакомы, — сказал я.

— Нет, — ответил он. — Это было бы слишком мелочно.

— Какое великодушие.

— Я просто пытаюсь понять, — продолжил Такахаси, — ты осознанно решил устроить публичную сцену или это был рефлекс?

— Это не была сцена.

— Для тебя, может, и нет. Для класса — очень даже.

Я посмотрел на него.

Он говорил без насмешки. И именно поэтому слова цепляли сильнее.

— Ты видел, что она снова собиралась взять лишнее, — сказал он. — И влез раньше, чем успел подумать.

— Спасибо за разбор моего поведения в прямом эфире.

— Не благодари. Я ещё не закончил.

— Какое счастье.

Такахаси опёрся ладонью о край моей парты.

— Слушай внимательно. Я не говорю, что ты был неправ. Более того, в целом ты был подозрительно прав. Но есть нюанс.

— Какой?

— Ты сделал это при всём классе.

Я промолчал.

Потому что это и без него было очевидно.

Такахаси, чуть помедлив, продолжил:

— И вот это уже другой уровень. До этого вы с Химари были просто… странно синхронизированными. Мина что-то замечала, кто-то что-то додумывал, класс тихо варился в намёках. А сейчас ты при всех залез в область, куда обычный одноклассник не полез бы.

— Сильно хочется тебя за это ударить, — честно сказал я.

— Понимаю. Значит, формулировка точная.

Он выпрямился и сунул руки в карманы.

— Ты не просто заметил, что она перегружена. Ты уже ведёшь себя так, будто имеешь право её останавливать.

Эта фраза зависла между нами слишком надолго.

И я, к сожалению, не нашёл на неё быстрого ответа.

Не потому что Такахаси был абсолютно прав.

А потому что я не мог уверенно сказать, в чём именно он ошибся.

— Ты преувеличиваешь, — сказал я наконец.

— Возможно.

— Это не “возможно”. Это точно.

— Тогда почему у тебя лицо человека, которого только что поймали на чём-то неловком?

Я устало прикрыл глаза.

— Ты сегодня особенно невыносим.

— Нет. Я сегодня просто полезен.

— Сомнительно.

Такахаси уже собирался что-то ответить, когда мимо нас прошла Мина.

Не прошла даже — притормозила ровно настолько, чтобы нельзя было сделать вид, будто это случайность.

— Ицуки-кун, — сказала она с подозрительно спокойной улыбкой. — На минутку.

— Мне не нравится начало.

— А мне очень нравится. Пойдём.

— Нет.

— Хорошо, — кивнула Мина. — Тогда я начну разговор прямо здесь.

— Идём, — сказал я быстрее, чем хотелось бы.

Такахаси хмыкнул.

— Удачи.

— Исчезни.

— Уже.

Мина повела меня в сторону окна у дальнего конца класса, где было чуть тише. Не настолько, чтобы это считалось уединением, но достаточно, чтобы она могла говорить чуть ниже обычного голоса.

Она остановилась, скрестила руки и несколько секунд просто смотрела на меня.

Мне это не понравилось сразу.

— Ну? — спросил я.

— Я думала, ты медленнее.

— Это не вопрос.

— Это наблюдение.

— Сегодня все вокруг вдруг стали потрясающе наблюдательными.

— Нет, Ицуки-кун. Просто ты начал делать вещи, которые уже невозможно не заметить.

Я выдохнул.

— Ты специально пользуешься одинаковыми формулировками с Такахаси?

— Нет. Просто вы оба сегодня слишком очевидные.

— “Вы оба”?

Мина чуть склонила голову.

— Ты и Химари.

— Очень расплывчато.

— Наоборот. Очень конкретно.

Она перевела взгляд на Химари, которая в этот момент о чём-то спокойно разговаривала со старостой, словно ничего особенного не произошло.

— Ты понимаешь, что только что сделал?

— Не начинай и ты.

— Нет, я серьёзно. Не в смысле “о, как мило, он за неё вступился”. Это я потом отдельно обдумаю. Я сейчас о другом. Ты сказал вещь, которую в обычной школьной ситуации могут сказать только два типа людей.

— Какие?

— Либо тот, кто слишком много на себя берёт. Либо тот, кто уже слишком много о человеке знает.

Я промолчал.

Мина медленно кивнула, как будто это молчание и было нужным ей ответом.

— Вот именно, — сказала она.

— Ты подозрительно довольна.

— Вообще-то нет.

Я впервые за весь разговор посмотрел на неё внимательнее.

И только сейчас заметил: она действительно не выглядела просто весело-ехидной, как обычно. В её лице было что-то ещё — что-то ближе к беспокойству, чем к развлечению.

— Тогда в чём дело? — спросил я.

Мина на секунду отвела взгляд.

Потом заговорила уже серьёзнее, и от этого я почти автоматически насторожился.

— Я знаю Химари дольше тебя. И в этом вся проблема. Потому что я прекрасно вижу, как она обычно работает с людьми. Она весёлая, лёгкая, вечно рядом, вечно со всеми. Но при этом держит очень чёткую дистанцию там, где ей это нужно. Даже если со стороны кажется, что её вообще нет. А с тобой у неё в последнее время всё наоборот. Она не просто крутится рядом. Она рядом как-то… по-настоящему. И хуже всего то, что ты тоже уже перестал вести себя как человек, которому просто не повезло попасть в радиус её шума.

Я слушал молча.

Не потому что соглашался. И не потому что хотел поспорить.

Просто Мина, как и Такахаси, говорила слишком прямо. Но, в отличие от него, она смотрела не только на меня — она смотрела на Химари.

И вот это было уже важнее.

— Ты злишься? — спросил я.

Мина чуть удивлённо моргнула.

— На что именно?

— На то, что я вмешался.

Она подумала ровно секунду.

— Нет. Наоборот. Меня злит, что я сама не сказала ей это раньше.

Вот этого ответа я не ожидал.

Мина опёрлась плечом о стену рядом с окном и продолжила:

— Понимаешь, Химари умеет выглядеть так, будто справляется с чем угодно. И это очень удобная ложь не только для неё. Для всех вокруг тоже. Я сама часто ловила себя на том, что думаю: ну ладно, ей можно ещё это скинуть, она же потянет. И она правда тянула. До тех пор, пока не начинала делать это уже совсем автоматически.

Она помолчала, потом добавила:

— Так что да. Формально ты устроил очень неловкую сцену. Но, если честно, кто-то должен был остановить её именно в тот момент, когда она снова собиралась сказать “да” без единой мысли, нужно ли ей это самой.

Я не сразу ответил.

Потому что, кажется, впервые за всё это время Мина перестала быть просто комментатором нашего странного ритма и заговорила как человек, который тоже давно замечает в Химари то, чего не видят остальные.

— Тогда почему ты всё равно выглядишь так, будто сейчас начнёшь надо мной издеваться? — спросил я.

Мина улыбнулась.

Наконец-то привычно.

— Потому что я всё ещё могу делать сразу две вещи.

— Очень тревожный талант.

— Зато полезный.

Она оттолкнулась от стены.

— И да, — добавила она уже почти прежним тоном. — Это всё равно выглядело подозрительно романтично.

— Уйди с глаз.

— Уже иду.

И, махнув мне рукой, Мина ушла обратно к своей парте так легко, будто только что не провела со мной один из самых содержательных разговоров с начала всей этой истории.

Я ещё пару секунд стоял у окна, глядя в никуда.

Потом рядом тихо скрипнул стул.

Химари.

Она не спрашивала разрешения — просто села на соседний стул у стены и посмотрела на меня.

— Ну? — спросила она.

— Ты сегодня особенно любишь этот вопрос.

— Потому что он удобный.

— Очень в твоём стиле.

Она чуть выдохнула и отвела взгляд в сторону коридора.

— Я говорила с Миной вчера вечером, — сказала она.

— И?

— И она тоже решила, что я слишком много беру на себя.

— Как неожиданно.

— Не язви. Я серьёзно.

— Я тоже.

Химари замолчала на секунду, потом повернулась ко мне.

— Ты меня при всём классе остановил.

— Знаю.

— Это было ужасно неловко.

— Я тоже это заметил.

— И очень похоже на попытку меня контролировать.

Вот теперь я посмотрел на неё прямо.

— Я не пытался тебя контролировать.

— Тогда что ты делал?

Я провёл ладонью по затылку, собирая слова.

И это, как обычно, заняло дольше, чем хотелось бы.

— Я помнил, что ты сама сказала вчера, — ответил я наконец. — Что если начнётся фестиваль, я не должен дать тебе снова согласиться на всё подряд. Ты начала соглашаться на всё подряд при первой же возможности. Я среагировал быстрее, чем успел подумать, насколько плохо это будет выглядеть.

Химари слушала, не перебивая.

— И меня бесит, что ты вообще поставила меня в положение, где это уже звучит как объяснение, — добавил я. — Потому что со стороны это правда выглядит так, будто я влезаю не в свою область. Но если бы я промолчал, было бы ещё хуже.

Химари некоторое время молчала.

А потом спросила тихо и очень ровно:

— Для кого хуже?

Это был хороший вопрос.

И очень неудобный.

Я мог бы ответить быстро:

“Для тебя.”

Это было бы правдой. Но не всей.

Проблема была в том, что правда там делилась слишком неровно.

— Для обоих, — сказал я наконец.

Она не отвела взгляда.

— Объясни нормально.

Вот теперь разговор действительно ушёл туда, где уже не получалось отделаться короткими фразами.

Я выдохнул.

— Если бы ты опять набрала на себя слишком много, ты бы снова вымоталась до состояния, в котором не можешь даже нормально соображать, но всё равно продолжаешь отвечать людям “без проблем”. Это первое. Второе — я уже слишком хорошо знаю, чем у тебя заканчивается этот режим. И если после вчерашнего разговора я бы просто сидел и делал вид, что ничего не заметил, это был бы уже не нейтралитет. Это было бы трусостью.

Химари чуть опустила глаза.

Я продолжил, пока не передумал.

— И третье, наверное, в том, что мне уже откровенно неприятно смотреть, как ты снова автоматически лезешь в ту же яму. Даже если формально это не моё дело. Или, может, именно потому, что я уже не могу убедительно сказать себе, что это не моё дело.

Последняя фраза повисла между нами дольше остальных.

Не потому что была особенно громкой.

А потому что я сам не был уверен, хотел ли говорить её так прямо.

Химари смотрела на свои руки.

Потом тихо усмехнулась — не весело, а как человек, который устал прятаться от очевидного.

— Вот именно из-за таких моментов мне с тобой трудно, — сказала она.

— Уже слышал.

— Нет, я сейчас не в привычном смысле.

— Это ещё хуже.

Она кивнула.

— Именно.

Потом подняла на меня взгляд.

— Меня правда разозлило не то, что ты вмешался, — сказала она. — С этим как раз всё просто. Меня разозлило, что в тот момент, когда ты это сказал, я не почувствовала раздражение первой реакцией. Первой реакцией было облегчение. Очень маленькое, очень мерзкое, но совершенно настоящее.

Она помолчала.

— И это мне не понравилось.

Я слушал молча.

Потому что такие признания не стоило перебивать.

— Не понравилось не потому, что ты был неправ, — продолжила она. — А потому, что если я уже начала ждать от тебя таких вещей, это значит, что я слишком быстро привыкла к тому, что рядом с тобой можно иногда не держать всё на себе до конца.

Снизу по лестнице донёсся чей-то смех, потом хлопнула дверь, но это всё осталось где-то внизу, не здесь.

Я сидел рядом с ней и думал, что мы слишком далеко ушли от тех разговоров, где всё можно было перевести в подкол или сделать вид, будто речь идёт просто о школьной суете.

— Это плохо? — спросил я.

Химари не ответила сразу.

Она задумалась по-настоящему, и в этом было больше честности, чем в любом быстром “да” или “нет”.

— Не знаю, — сказала она наконец. — Для моей спокойной жизни — да. Для всего остального… наверное, уже сложнее.

На это у меня не нашлось готовой реплики.

И, может быть, именно поэтому разговор впервые за долгое время не развалился на привычную словесную дуэль. Мы просто сидели рядом у окна в коридоре и молчали, уже не из-за неловкости, а из-за того, что часть сказанного требовала времени.

Первой заговорила Химари.

— Кстати, Мина тебя не съела?

— Ещё нет.

— Значит, разговор был серьёзный.

— Настолько, насколько Мина вообще способна быть серьёзной.

Химари чуть усмехнулась.

— Она хорошая. Просто у неё болезнь: если что-то становится эмоционально важным, ей обязательно надо сначала три раза пошутить, а уже потом говорить по делу.

— Подозрительно знакомый тип поведения.

— Не намекай.

— Даже не собирался.

Она помолчала ещё пару секунд, а потом поднялась.

— Ладно. Если мы просидим тут ещё дольше, класс точно решит, что мы уже официально строим драму.

— Мне кажется, класс и так давно всё решил без нашего участия.

— Это правда.

Она протянула руку, будто собиралась что-то сказать, потом передумала и просто поправила ремень сумки на плече.

— Ицуки.

— Что?

— В следующий раз…

Она остановилась.

Потом переформулировала:

— Если я опять начну хватать слишком много — не делай это так при всех.

— А как?

Химари на секунду посмотрела в сторону класса, потом снова на меня.

— Так, чтобы я всё равно услышала.

Вот теперь я всё-таки не сдержал короткий выдох, больше похожий на усталый смешок, чем на что-то ещё.

— Очень удобные условия.

— Конечно.

— Но справедливые.

— Не спорю.

Она развернулась и пошла первой обратно в класс.

Я смотрел ей вслед и думал о том, что с каждым новым разговором между нами становилось всё меньше безопасных формулировок.

И именно это, пожалуй, пугало сильнее любых слухов.

Возвращаться в класс после такого разговора было почти отдельным испытанием.

Потому что внешне ничего не менялось.

Те же парты.

Те же голоса.

Та же Мина, что-то увлечённо объясняющая старосте.

Тот же Такахаси, который, едва я вошёл, поднял голову ровно на одну секунду, чтобы оценить выражение моего лица, и тут же сделал вид, что этого не делал.

Но внутри всё сдвинулось ещё немного.

И это уже нельзя было отменить.

На последней перемене до конца дня староста окончательно расписал подготовку к фестивалю по пунктам. Теперь это уже не выглядело как абстрактная школьная обязанность. Это стало настоящим расписанием, списками, дедлайнами, распределением материалов и людей.

И, как следствие, настоящим коллективным безумием.

— Завтра после уроков встречаемся по группам, — говорил староста, глядя в лист. — Те, кто на материалах и связи с учсоветом, сначала идут в старый корпус. Потом оформление. Потом сверка по стендам.

— Это уже звучит как плохо организованная военная операция, — пробормотал Такахаси.

— А чем фестиваль обычно и является? — не поворачиваясь, сказала Мина.

Кто-то в классе тихо засмеялся.

И тут, почти в фоновом режиме, одна из девочек у окна сказала своей соседке — не шёпотом даже, а просто чуть тише обычного:

— Ну, зато Химари и Ицуки снова вместе, им удобно.

На секунду в моей голове стало очень пусто.

Потому что вот оно.

Не намёк. Не взгляд. Не усмешка.

Обычная фраза. Сказанная так естественно, как будто это уже давно признанный факт.

Я не повернул головы сразу.

Но всё равно почувствовал, как рядом напряглась Химари.

Всего на мгновение.

Потом кто-то в другом конце класса что-то громко спросил про оформление сцены, староста ответил, и общий шум снова подхватил всех, как будто ничего особенного не произошло.

Но этого было уже достаточно.

Я всё-таки перевёл взгляд в сторону Химари.

Она тоже посмотрела на меня.

Совсем недолго.

И этого короткого взгляда хватило, чтобы понять: она услышала то же, что и я.

Потом Химари первой отвела глаза и снова опустила взгляд в свои записи.

Со стороны — ничего особенного.

Но после сегодняшнего дня я уже слишком хорошо различал моменты, в которых она делала это не потому, что ей нечего сказать, а потому что слишком многое лучше было не говорить сейчас.

Прозвенел последний звонок.

Класс задвигался, загремели стулья, кто-то потянулся к выходу, кто-то уже начал обсуждать завтрашние задачи.

Такахаси подошёл ко мне, закидывая сумку на плечо.

— Поздравляю, — сказал он.

— С чем теперь?

— Теперь это уже не слух в воздухе. Теперь это удобная версия реальности для окружающих.

— У тебя талант делать и без того плохие вещи формулировочно хуже.

— Знаю.

Он посмотрел в сторону Химари, которая в этот момент что-то коротко обсуждала со старостой, и добавил уже спокойнее:

— Вопрос не в том, что они думают. Вопрос в том, как долго вы сами ещё собираетесь делать вид, что это ничего не меняет.

Я не ответил.

Такахаси, кажется, и не ждал.

Просто ушёл первым, оставив меня с этой фразой в голове.

Через пару секунд рядом остановилась Химари.

Не слишком близко. Но и не так, как обычные одноклассники, которым просто нужно пройти мимо.

— Ну вот, — сказала она тихо. — Теперь они точно не отстанут.

— Знаю.

— И всё равно ты это сделал.

Я посмотрел на неё.

Она не уточнила, что именно имеет в виду. И не нужно было.

— Да, — ответил я.

Химари молчала несколько секунд.

Потом чуть улыбнулась — не весело и не легко, а так, будто в этой улыбке было поровну усталости, смирения и чего-то, чему у меня пока не было нормального названия.

— Вот поэтому всё и становится сложнее, — сказала она.

После этого она пошла к двери.

А я остался стоять у своей парты ещё на пару секунд дольше, чем было нужно.

Потому что, кажется, впервые за всё время понял по-настоящему простую вещь:

проблема уже давно не в слухах.

Слухи — это просто шум.

Настоящая проблема в том, что под этим шумом между мной и Химари уже начало появляться что-то достаточно реальное, чтобы ни она, ни я больше не могли с уверенностью назвать это случайностью