День, когда нас заставили работать вместе

На следующее утро мне казалось, что школа заранее настроена против меня.

Не в каком-то философском смысле.

И не в том, где человек внезапно начинает видеть в обычной реальности скрытый заговор.

Нет.

Всё было намного проще и потому убедительнее.

После вчерашнего разговора в пустом классе, после шёпота за моей спиной, после слишком спокойного лица Химари у лестницы я уже знал: сегодняшний день не будет нормальным.

И, что хуже всего, часть проблемы заключалась не в классе.

А во мне.

Потому что вместо самого логичного решения — держаться от Химари чуть дальше, отвечать суше, не попадаться с ней на глаза лишний раз и вообще дать всем повод забыть о вчерашнем, — я с утра думал только о том, насколько трудно будет делать вид, что ничего не изменилось.

Очень плохой знак.

Когда я вошёл в класс, Такахаси уже сидел на своём месте и лениво листал учебник с выражением лица человека, который не уважает ни учебник, ни утро, ни саму необходимость находиться в школе в это время.

Он поднял взгляд на меня и сразу усмехнулся.

— Поздравляю, — сказал он.

— С чем?

— Ты всё-таки выжил.

— Какая тёплая утренняя поддержка.

— Я серьёзен. После такого лица вчера я ожидал либо экзистенциальный срыв, либо опоздание.

— Ты слишком высокого мнения о масштабе моих внутренних проблем.

— Нет, как раз очень трезвого.

Я поставил сумку на парту.

— Ты когда-нибудь устаёшь говорить так, будто знаешь о людях больше, чем нужно?

Такахаси пожал плечами.

— Я бы перестал, если бы люди перестали быть такими удобочитаемыми.

— Пугающая характеристика.

— Для тебя — да.

Он перевёл взгляд к окну.

И я, к сожалению, машинально сделал то же самое.

Химари уже была на месте.

Как обычно.

Сидела у окна, подперев щёку рукой, и слушала что-то, что ей рассказывала Мина. Услышав шаги, она обернулась. Заметила меня. Улыбнулась.

Легко. Без запинки. Так, будто вчерашнего разговора у лестницы и всех тех слов, что теперь крутились у меня в голове, вообще не существовало.

— Доброе утро, Ицуки, — сказала она.

— Доброе, — ответил я, стараясь, чтобы это прозвучало как можно более нейтрально.

— Хм.

— Только не начинай.

— Что именно?

— Анализировать моё “доброе утро”.

— А я собиралась.

— Это было очевидно.

Мина тихо засмеялась.

Вот этого смеха я и боялся.

Не потому что он был громким.

А потому что теперь за ним всегда чудилось что-то ещё — как будто она уже смотрит на нас не просто как на шумную одноклассницу и мрачного парня, а как на сюжет, который ей самой слишком интересно наблюдать.

— Ицуки-кун, — сказала она с той самой невинностью, которая всегда звучала как угроза. — Сегодня ты выглядишь получше.

— Спасибо.

— Это не был комплимент.

— Тогда мы окончательно зашли слишком далеко.

Химари прыснула со смеху, а Такахаси негромко сказал, не поднимая головы:

— Вы подозрительно быстро нашли общий язык.

— Нет, — ответили мы с Миной одновременно.

Такахаси наконец посмотрел на нас и кивнул так, будто это что-то подтвердило в его личной теории мира.

Мне это не понравилось сразу.

— Даже не начинай, — сказал я.

— Я ничего не говорил, — спокойно ответил он.

— В этом и проблема.

Первые два урока прошли на удивление спокойно.

Именно поэтому я начал нервничать ещё сильнее.

Потому что слишком спокойные дни в школе обычно заканчиваются чем-то особенно неприятным.

Никто не бросал в нашу сторону прямых фраз. Никто не устраивал сцен. Но атмосфера уже была не такой, как раньше.

Если Химари подходила к моей парте, это замечали.

Если я отвечал ей слишком быстро, это замечали.

Если Мина переводила взгляд с неё на меня и слишком довольно улыбалась, это тоже замечали.

Школьный класс вообще удивительно эффективен в умении замечать вещи, которых формально никто вслух не обсуждает.

На перемене после второго урока Химари, как ни в чём не бывало, подошла ко мне с какой-то стопкой распечаток.

— Держи.

Я поднял взгляд.

— Что это?

— Домашка по истории, которую вчера раздавали тем, кто был в другом кабинете.

— И почему ты отдаёшь её мне так, будто вручение государственной награды?

— Потому что ты должен почувствовать значимость момента.

— Я чувствую только бумагу.

— Какой ты неблагодарный.

Она положила листы на мою парту и уже собиралась уйти, когда Такахаси, сидевший рядом, лениво заметил:

— Это уже начинает выглядеть официально.

Химари остановилась.

— Что именно?

— Не знаю, — сказал он. — Но если самая заметная девушка в классе приносит Ицуки распечатки с видом секретаря при исполнительном директоре, я вынужден признать, что это социальное явление.

— У тебя ужасные сравнения, — сказал я.

— Зато точные, — спокойно ответил он.

Химари прищурилась.

— Ты мне начинаешь нравиться и одновременно раздражать.

— Хороший баланс, — сказал Такахаси. — С Ицуки примерно так же.

— Не втягивай меня в это, — отозвался я.

— Поздно, — сказала Химари. — Ты уже внутри.

И, произнеся это совершенно естественно, она ушла обратно к окну.

Такахаси посмотрел ей вслед, потом на меня.

— Даже не знаю, поздравить тебя или посочувствовать.

— Не делай ни того, ни другого.

— Понял. Тогда просто зафиксирую катастрофу.

— Ты удивительно бесполезный друг.

— А ты удивительно неблагодарный.

Неприятности, как и ожидалось, начались ближе к концу дня.

На последнем уроке классный руководитель, пролистав какие-то бумаги, вдруг сказал:

— После занятий мне нужны два человека для помощи с подготовкой материалов к собранию комитетов и выставке к культурному фестивалю.

Я сразу опустил взгляд.

Есть базовые правила выживания в школьной системе.

Если не смотреть на учителя в момент, когда он ищет добровольцев, шанс быть выбранным уменьшается.

Не исчезает, конечно. Но уменьшается.

Иногда.

— Химари, — спокойно сказал учитель.

Я внутренне вздохнул.

Разумеется.

— И… Ицуки.

Я медленно закрыл глаза.

Такахаси тихо хмыкнул где-то сбоку.

Половина класса, кажется, тоже отреагировала слишком живо. Не смехом даже, а тем самым почти незаметным движением общей атмосферы, когда люди вроде бы ничего не сказали, но уже всё подумали.

Я поднял голову.

— Почему я?

— Потому что ты свободен после уроков, — ответил учитель таким тоном, будто это не вопрос, а объективная характеристика моей жизни.

— А если нет?

— Тогда всё равно поможешь.

В классе раздалось несколько смешков.

Химари, сидевшая у окна, подперла щёку рукой и с нарочитой задумчивостью произнесла:

— Как удачно.

— Совпадение, — сказал я.

— Конечно, — прошептала откуда-то сзади Мина.

Я даже не стал оборачиваться.

Сейчас это не помогло бы уже ничему.

— После уроков зайдёте в подготовительную комнату старого корпуса, — продолжил учитель. — Саки-сан из учсовета скажет, что делать.

Учсовет.

Прекрасно.

То есть судьба не просто решила снова оставить нас вдвоём после уроков. Она ещё и выбрала для этого именно то место, от которого у меня за последние дни накопилось слишком много ненужных ассоциаций.

Когда прозвенел звонок, Такахаси тут же повернулся ко мне.

— Ну что, — сказал он. — Поздравляю. Теперь это уже не просто странное совпадение, а официально утверждённый школьный процесс.

— Я начинаю думать, что ты существуешь только для того, чтобы усугублять мои проблемы.

— Нет, — сказал он. — Я существую, чтобы точно их формулировать.

— Это ещё хуже.

Такахаси посмотрел в сторону окна, где Химари уже собирала вещи.

— Зато с практической точки зрения вам, похоже, даже не надо делать вид, что вы не оказываетесь рядом слишком часто.

— Мы не—

Я остановился на полуслове, потому что сразу понял: звучать это будет только хуже.

Такахаси молча посмотрел на меня.

Потом кивнул.

— Именно.

— Ты невыносим.

— Я просто рядом давно.

Это была на редкость неприятная правда.

После занятий я очень недолго раздумывал над тем, чтобы исчезнуть первым.

Чисто теоретически.

Не в том смысле, что всерьёз собирался это сделать. Скорее как человек, который стоя перед закрытой дверью аварийного выхода мысленно оценивает, сколько пользы было бы от нарушения правил.

Но стоило мне поднять голову, как Химари уже стояла рядом с моей партой.

— Ну что, Ицуки.

— Я ещё дышу. Это максимум оптимизма, который ты от меня сегодня получишь.

— А я и не прошу большего.

— Тогда это подозрительно лёгкая коммуникация.

— Просто я учусь работать с тем, что есть.

Я встал, закинул сумку на плечо и посмотрел на неё.

— Ты выглядишь слишком довольной.

— А должна страдать?

— Хотя бы из солидарности.

— Мне кажется, за нас двоих ты и так страдаешь с избытком.

— Рад, что ты это осознаёшь.

— Конечно. Я же не слепая.

Мы вышли из класса вместе под тем самым набором взглядов, который никто не признаёт, но который при этом ощущается кожей. Несколько человек обернулись. Мина ничего не сказала, но выражение её лица было слишком красноречивым. Такахаси только лениво махнул рукой и бросил напоследок:

— Постарайтесь не создать новый слух раньше, чем закончите работу.

— Замолчи, — сказал я, не оборачиваясь.

— Уже поздно, — отозвался он.

Химари тихо засмеялась рядом.

— У тебя очень полезные друзья.

— Нет. У меня стихийное бедствие в человеческой форме.

— А у меня тогда кто?

Я посмотрел на неё.

— Основное.

— Жестоко.

— Честно.

— Ты сегодня подозрительно часто это повторяешь.

— Потому что рядом с тобой приходится.

Она улыбнулась и ничего не ответила.

Подготовительная комната старого корпуса встретила нас уже знакомой тишиной.

На этот раз дверь была открыта, а внутри у стола стояла Саки из учсовета — невысокая девушка с короткими волосами и таким выражением лица, будто любое школьное мероприятие лично оскорбляло её своим существованием, но она всё равно собиралась организовать его без единой ошибки.

— Вы пришли, — сказала она, увидев нас. — Хорошо. Тогда без долгих объяснений: нужно разобрать материалы для стендов, подготовить таблички и разложить бланки для собрания комитетов. Всё по папкам, всё подписать, всё до конца.

— Звучит как приговор, — пробормотал я.

— Считай это общественно полезной деятельностью, — ровно ответила Саки.

Химари кашлянула в кулак, скрывая смех.

Я покосился на неё.

— Даже не начинай.

— Я вообще молчу.

— В этом и настораживающее.

Саки посмотрела на нас двоих, потом слегка приподняла бровь.

— Вы уже работали вместе раньше?

— К сожалению, да, — ответил я.

— И довольно продуктивно, — добавила Химари.

— Не переоценивай.

— Я просто объективна.

Саки кивнула, будто уже получила всю нужную ей информацию.

— Отлично. Значит, справитесь. Если закончите до шести — можете идти.

И, сказав это, она оставила нам ключ от шкафа с бланками и ушла так быстро, будто боялась задержаться рядом с нами ещё на лишнюю минуту.

Дверь закрылась.

Мы остались вдвоём.

Снова.

Я посмотрел на стол, заваленный бумагами, табличками, лентами и неразобранными папками.

Потом на Химари.

— Какой у нас удивительно стабильный сценарий.

— Ага, — легко отозвалась она. — Мне уже почти нравится.

— Мне нет.

— Это тоже уже часть сценария.

Я подошёл к столу и взял верхнюю пачку бланков.

— Ладно. Что берёшь на себя?

Химари моргнула.

— Ого.

— Что?

— Ничего. Просто ты сейчас сразу начал работать.

— А должен был драматично лечь на пол и отказаться от участия в системе?

— Немного жаль, что ты не выбрал этот путь.

— А мне нет.

Она тихо усмехнулась и пододвинула к себе коробку с табличками.

— Тогда я подпишу всё для стендов, а ты сортируй бумаги.

— Удивительно, как быстро ты распределяешь чужой труд.

— Кто-то же должен управлять этим хаосом.

— И, конечно, именно ты.

— А кто ещё?

— Человек с инстинктом самосохранения.

— Значит, не я.

— Вот именно.

Мы взялись за работу.

И, к моему большому неудовольствию, очень быстро снова вошли в тот странный ритм, который уже начал складываться между нами в похожих ситуациях.

Без лишних объяснений.

Без долгих споров.

Она подавала мне нужные папки — я автоматически разбирал их по стопкам. Я передвигал тяжёлые коробки — она в это время подписывала таблички и раскладывала маркеры. Я ворчал — она игнорировала ровно в тех местах, где это было нужно. Она тянулась не туда — я заранее понимал, что именно ей понадобится.

Слишком легко.

Это было самой неприятной частью всего процесса.

Минут через двадцать я поймал себя на том, что уже не думаю о том, как всё это выглядит со стороны. Не думаю о классе, о слухах, о Мине, о Такахаси. Просто работаю рядом с Химари, и это… нормально.

Слишком нормально.

— Ицуки.

— Мм?

— Ты опять завис.

Я поднял взгляд.

Химари стояла у полки со стопкой картонных табличек в руках и смотрела на меня с тем выражением лица, которое появлялось у неё, когда она точно замечала, что мои мысли ушли слишком далеко.

— Нет.

— Врёшь.

— Сегодня ты особенно любишь это слово.

— Потому что ты сегодня особенно часто даёшь повод.

Я отложил папку.

— Просто задумался.

— Это ещё хуже.

— Почему?

— Потому что у тебя лицо становится очень осуждающим.

— Я не осуждаю.

— Нет? Тогда кого именно ты сейчас мысленно хоронил?

— Свою спокойную школьную жизнь.

— А, — кивнула она. — Тогда всё честно.

Я посмотрел на неё.

Она улыбнулась — совсем немного.

Без вызова. Без обычного шума. Просто как человек, который и правда понял, о чём я.

Плохой знак.

Очень плохой.

— Не смотри так, — сказала Химари.

— Как именно?

— Будто я снова главная причина всех твоих проблем.

— А разве нет?

Она задумалась на секунду.

— Нет. Я бы сказала, я уже просто привычный фактор риска.

Я невольно хмыкнул.

— Это самая пугающая формулировка за сегодня.

— А у меня хороший словарь для неприятных ситуаций.

— Замечал.

Химари подошла ближе к столу и положила стопку табличек передо мной.

— Держи.

— Что это?

— Те, что нужно разложить по порядку.

— Почему именно я?

— Потому что ты любишь порядок.

— Я не люблю порядок. Я просто не выношу хаос.

— Это одно и то же, только сказанное в твоём стиле.

— Ложное обвинение.

— Очень правдоподобное.

Она села на соседний стул и, пока я молча раскладывал таблички, некоторое время просто наблюдала.

Это я заметил почти сразу.

— Что?

— Ничего, — сказала она. — Просто думаю.

— Это заразно.

— С тобой — возможно.

Я скептически посмотрел на неё.

— Звучит как необоснованное оскорбление.

— А мне кажется, как факт.

Она опустила взгляд на свои пальцы, крутя между ними колпачок от маркера.

Потом вдруг сказала уже тише:

— Сегодня в классе было неприятно.

Я остановился.

— Из-за слухов?

— Из-за взглядов.

Я не ответил сразу.

Потому что понимал, о чём она.

Никто ничего не сказал напрямую.

Но школа редко нуждается в прямых словах, чтобы создать давление.

— Мне тоже, — сказал я после паузы.

Химари подняла голову и посмотрела на меня внимательнее.

— Ого.

— Что?

— Ты сейчас сказал это без сарказма.

— Не привыкай.

— Поздно. Уже.

Я тихо выдохнул и вернулся к табличкам.

— Я серьёзно, — сказал я. — Сегодня все как будто смотрели слишком… понятно.

— Да.

— И это раздражает.

— Да.

— И мешает.

— Да.

Я поднял взгляд.

— Ты можешь перестать отвечать так, будто это допрос с признанием?

Химари тихо усмехнулась.

— Просто удивительно, что мы в этот раз раздражаемся на одно и то же одновременно.

Это прозвучало почти слишком спокойно.

И именно поэтому я ответил не сразу.

Потому что раньше “одно и то же” между нами, как правило, не работало. Она смеялась — я ворчал. Она вторгалась — я отступал. Она тащила — я сопротивлялся.

А сейчас проблема и правда была общей.

И это ощущалось намного ближе, чем должно было.

— Если тебе так не нравится, — сказал я, — ты могла бы немного меньше…

Я остановился.

Химари чуть наклонила голову.

— Меньше что?

— …садиться рядом со мной на виду у всего класса.

На секунду в комнате стало очень тихо.

Потом она отвела взгляд.

— Я постараюсь, — сказала она.

Это было сказано так ровно, что сначала я не понял, почему мне вдруг стало не по себе.

А потом понял.

Потому что в её голосе не было привычного поддразнивания. Она не спорила. Не отшучивалась. Не ловила меня на скрытом смысле.

Просто ответила.

И от этого фраза прозвучала куда тяжелее, чем я ожидал.

— Я не это имел в виду, — сказал я чуть быстрее, чем стоило.

Химари посмотрела на меня.

— А что ты имел в виду?

Я замолчал.

Потому что, как обычно, у меня не было нормальной формулировки.

Не “не садись рядом”.

Не “держись подальше”.

И уж точно не “делай как раньше”.

Потому что “как раньше” уже не существовало.

Я потёр висок.

— Я просто…

— Мм?

— Просто иногда создаётся ощущение, что ты вообще не думаешь о том, как это выглядит.

Химари молчала.

Потом вдруг очень слабо улыбнулась.

— А если думаю?

— Тогда это делает всё ещё хуже.

— Почему?

— Потому что тогда выходит, что ты всё равно это делаешь.

Она несколько секунд смотрела на меня.

А потом тихо сказала:

— Может, я просто не хочу отступать каждый раз, когда становится неудобно.

Я не ответил.

Потому что это было слишком близко к правде, с которой я сам ещё не разобрался.

Химари опустила взгляд на стол.

— Если честно, — добавила она чуть тише, — мне и так не очень нравится, что на нас смотрят. Но…

— Но?

— Хуже было бы, если бы ты правда начал меня избегать.

Я замер.

Совсем ненадолго.

Но этого хватило.

Химари, похоже, сама поняла, что сказала чуть больше, чем собиралась. Потому что почти сразу отвела взгляд и взяла первую попавшуюся табличку, будто внезапно ей срочно понадобилось изучить надпись “Приём работ кружков”.

Я несколько секунд просто сидел, глядя на неё.

Потом тихо выдохнул.

— Я не говорил, что собираюсь.

Она подняла глаза.

— Не говорил.

— И не собираюсь.

Это прозвучало суше, чем должно было.

Но, кажется, именно так и надо было говорить мне.

Химари некоторое время смотрела на меня, а потом улыбнулась.

На этот раз — не школьной улыбкой. И не той лёгкой, которой она обычно прикрывала неудобные моменты.

Просто тихой.

— Хорошо, — сказала она.

И, к моему удивлению, этого оказалось достаточно, чтобы напряжение в комнате стало чуть легче.

Когда мы закончили, за окном уже заметно потемнело.

Подготовительная комната снова выглядела почти прилично: папки разобраны, бланки сложены, таблички подписаны, коробки выставлены у стены ровными рядами.

Я откинулся на спинку стула и посмотрел на итог нашей работы.

— Ну вот, — сказал я. — Ещё один день общественно полезной эксплуатации успешно пережит.

— А по-моему, вышло неплохо, — ответила Химари, снимая с пальца след маркера.

— Ты пугающе хорошо адаптируешься к страданиям.

— А ты пугающе драматизируешь обычную помощь.

— Потому что это мой единственный способ сохранить достоинство.

— Сомнительная система.

— Но рабочая.

Она встала, потянулась и тихо вздохнула.

По-настоящему устало.

Я это заметил сразу.

— Ты опять устала сильнее, чем показываешь, — сказал я прежде, чем успел подумать.

Химари замерла на полдвижения.

Потом опустила руки и посмотрела на меня.

— Ты иногда говоришь такие вещи очень неожиданно.

— Это жалоба?

— Нет. Скорее… наблюдение.

— Твоё влияние.

— Очень удобно всё валить на меня.

— Удивительно, но часто это работает.

Она подошла к окну и ненадолго прислонилась плечом к раме.

Закат уже почти ушёл, оставив после себя мягкий серо-оранжевый свет, в котором всё вокруг казалось тише, чем было на самом деле.

— Знаешь, — сказала Химари, не глядя на меня, — если бы ты правда хотел держаться подальше, ты бы уже давно это сделал.

Я молчал.

Потому что возразить на это было нечем.

И именно поэтому она, конечно же, оказалась права.

Снова.

— Очень раздражает, когда ты так говоришь, — сказал я.

— Потому что попадаю?

— Потому что ты слишком довольна собой в такие моменты.

— Неправда. Я сейчас вообще-то устала.

— Это не мешает тебе быть невыносимой.

Она тихо засмеялась.

— А тебе — возвращаться со мной к одной и той же теме.

Я встал со стула и взял сумку.

— Это не одна и та же тема.

— А какая?

Я посмотрел на неё.

— Раздражающая.

— Удобно.

— Я у тебя учусь.

— Плохому?

— Хуже всего.

Химари оттолкнулась от окна и подошла к двери.

— Пойдём. Пока Саки не решила, что мы слишком медленно сдаём результаты труда.

— “Мы”, — повторил я.

— Конечно.

— Очень не люблю, когда ты так говоришь.

— А мне кажется, ты уже просто привык.

На это у меня, к сожалению, тоже не нашлось хорошего ответа.

И именно это было самой неприятной частью всей ситуации.

Мы вышли из подготовительной комнаты вместе.

Снаружи старый корпус уже почти окончательно опустел. Дневной шум школы остался где-то далеко, в других коридорах, в спортзале, на площадке, в голосах тех, кто ещё не разошёлся по домам или клубам. Здесь же было тихо ровно настолько, чтобы собственные шаги казались слишком громкими.

Химари шла рядом, одной рукой придерживая сумку на плече. Я — чуть позади, как обычно.

И, как это тоже уже начинало становиться обычным, молчание между нами не требовало срочного спасения.

Это мне совсем не нравилось.

Потому что раньше тишина рядом с Химари казалась чем-то невозможным. Она всегда заполняла пространство словами, смехом, вопросами, нелепыми репликами, какими-то внезапными догадками, которые никто не просил озвучивать.

Теперь же рядом с ней можно было просто идти.

И, похоже, чем дальше, тем опаснее это становилось.

— Ты опять слишком тихий, — сказала Химари, словно почувствовав, в какую сторону меня унесло.

— Это претензия?

— Наблюдение.

— Сегодня у нас их подозрительно много.

— Потому что день был длинный.

— Это ещё не объясняет, почему ты считаешь своим долгом комментировать каждое моё выражение лица.

Она чуть повернула голову в мою сторону.

— Потому что они становятся всё интереснее.

— Очень сомнительная оценка.

— Для тебя — возможно.

Мы дошли до лестницы и начали спускаться вниз.

На площадке между этажами Химари вдруг остановилась и посмотрела куда-то в сторону окна. На улице уже заметно темнело; стекло отражало часть коридора, и в этом отражении мы на секунду показались мне слишком привычной картинкой.

Неприятная мысль.

— Что? — спросил я.

— Ничего, — ответила она. — Просто думаю, что завтра будет шумно.

— Это не мысль. Это диагноз.

— И кто в этом виноват?

— Мина.

— Справедливо.

Химари снова пошла вниз, и я последовал за ней.

— Она не отстанет, — сказал я через несколько секунд.

— Знаю.

— И будет довольна этим до невозможности.

— Тоже знаю.

— И, скорее всего, уже завтра начнёт говорить так, чтобы слышали не только мы.

Химари на секунду задумалась.

— Возможно.

— Тебя это вообще не напрягает?

Она посмотрела на меня через плечо.

— Напрягает.

— Тогда почему ты звучишь так спокойно?

— Потому что, если я начну звучать не спокойно, тебе станет ещё хуже.

Я нахмурился.

— Это очень самоуверенное заявление.

— Нет, — сказала Химари. — Это уже статистика.

Я хотел сразу ответить, но не нашёл нормальной реплики.

Потому что, если быть честным, она опять попала слишком точно.

И вот именно это начинало раздражать почти физически: чем больше времени мы проводили вместе, тем чаще Химари говорила вещи, на которые у меня не находилось быстрого возражения.

Это было плохим знаком.

Очень плохим.

Ключ Саки мы сдали без приключений.

Это, наверное, был единственный нормальный эпизод за весь день.

Дежурный учитель отметил поручение, мельком посмотрел на нас так, будто мы были просто ещё двумя учениками, которых система временно использовала в своих скучных целях, и отпустил.

И я уже почти начал верить, что на этом день всё-таки закончится не так плохо, как мог бы.

Почти.

Пока мы выходили через главный коридор к шкафчикам, впереди послышались голоса.

Знакомые.

Слишком знакомые.

Я сразу понял, что добром это не закончится.

У шкафчиков у выхода стояли Мина и ещё две девушки из класса. Что-то обсуждали, лениво перекидываясь фразами, и, к сожалению, именно в тот момент, когда мы с Химари вышли из бокового коридора, Мина подняла голову первой.

И, конечно же, заметила нас сразу.

Выражение её лица изменилось едва заметно.

Но этого уже было достаточно.

— О, — сказала она. — Вот и вы.

Я внутренне приготовился к худшему.

Химари, напротив, повела себя так, будто ситуация вообще не стоила нервов.

— Ага, — ответила она спокойно. — Мы закончили.

— Вижу, — протянула Мина.

Одноклассницы рядом с ней почти синхронно перевели взгляды с неё на нас.

Пауза вышла на редкость неприятной.

— Что? — первым не выдержал я.

— Ничего, — сказала одна из девушек.

— Это “ничего” уже звучит как официальная школьная угроза, — пробормотал я.

Мина улыбнулась.

Слишком невинно.

— Мы просто не знали, что вы сегодня опять вместе после уроков.

— Нас отправили по поручению учителя, — сказал я.

— Конечно, — кивнула Мина. — Я даже не сомневаюсь.

— У тебя на всё один ответ?

— Пока он работает — да.

Химари вздохнула.

— Мина.

— Что? Я же правда ничего плохого не говорю.

— В этом и проблема, — сказала Химари уже почти моими словами.

Я покосился на неё.

Она заметила и усмехнулась.

— Не смотри так, — сказала она тихо. — Плохое влияние заразно.

— Ужасно.

— Зато честно.

Одна из девушек рядом с Миной негромко хихикнула.

И именно от этого звука у меня внутри что-то неприятно сжалось.

Не потому что смех был злым.

А потому что всё это слишком быстро начинало становиться “чем-то, что уже видят другие”.

— Ладно, — сказала Мина. — Мы уже уходим. Не будем мешать вашему очень официальному и совершенно не подозрительному совместному возвращению.

— Ты удивительно талантлива в том, чтобы делать обычные слова максимально невыносимыми, — сказал я.

— Спасибо.

— Это не был—

— Я знаю, — перебила она с довольной улыбкой. — Но мне всё равно нравится.

Химари тяжело выдохнула.

— Завтра ты за это поплатишься.

— Не сомневаюсь.

И, сказав это, Мина вместе с остальными наконец ушла к выходу.

Мы остались у шкафчиков вдвоём.

Несколько секунд никто ничего не говорил.

Потом я тихо сказал:

— Всё становится хуже.

Химари прислонилась плечом к шкафчику и посмотрела на меня чуть внимательнее, чем обычно.

— Или просто заметнее.

— Это не делает ситуацию лучше.

— Я и не говорила, что делает.

Я закрыл дверцу шкафчика чуть резче, чем хотел.

Химари проследила за этим взглядом.

— Ты злишься? — спросила она.

— Нет.

— Врёшь.

— Удивительно, как ты не устаёшь это повторять.

— Потому что ты не устаёшь давать поводы.

Она сказала это мягко. Не дразня. Почти устало.

И, наверное, именно поэтому у меня не вышло ответить привычно резко.

— Меня просто раздражает, — сказал я.

— Что именно?

Я хотел сказать: “всё”.

И это даже не было бы большим преувеличением.

Но вместо этого ответил чуть точнее:

— То, что теперь это уже не между нами.

Химари замолчала.

На секунду, на две.

Потом отвела взгляд.

— Да, — сказала она тихо. — Это я тоже не люблю.

Я посмотрел на неё.

Вот это уже было важно.

Не потому что она сказала что-то большое. А потому что впервые за весь день это прозвучало не как шутка, не как игра и не как красивая обходная формулировка.

Просто прямо.

— Тогда почему ты всё равно…

Я не договорил.

Химари повернулась ко мне.

— Всё равно что?

— Всё равно ведёшь себя так, будто тебя это не останавливает.

Она некоторое время смотрела на меня.

Потом очень слабо улыбнулась.

— Потому что, наверное, оно и правда не останавливает.

Я застыл.

Не из-за слов самих по себе.

А из-за того, насколько спокойно она их сказала.

— Это плохой ответ, — сказал я наконец.

— Нет. Это просто неудобный ответ.

— Ещё хуже.

— Ну да.

Она оттолкнулась от шкафчика и закинула сумку на плечо.

— Пойдём?

— Куда?

— Домой. Или ты собираешься ночевать тут и дальше думать слишком много?

— Слишком смелое предположение.

— И слишком точное.

Химари пошла к выходу, и я, после короткой паузы, снова пошёл следом.

Что уже само по себе становилось для меня нехорошей привычкой.

На улице было прохладно.

Возле ворот школы ещё стояли несколько учеников, кто-то смеялся, кто-то обсуждал завтрашние занятия, кто-то тащил сумки с формой после тренировки. Самый обычный вечер.

Мы с Химари вышли через главный вход и какое-то время шли молча вдоль дорожки к воротам.

Потом она вдруг сказала:

— Ицуки.

— Что?

— Ты сегодня был… нормальным.

Я посмотрел на неё.

— Это оскорбление?

— Вообще-то комплимент.

— Тогда он звучит подозрительно.

— Потому что ты плохо принимаешь хорошие вещи.

— А ты ужасно их формулируешь.

— Тоже правда.

Она ненадолго сунула руки в карманы юбки, потом тут же вытащила обратно, будто вспомнив о школьной форме и приличиях.

— Я серьёзно, — сказала она. — Сегодня было легче.

— Работать?

— Быть рядом.

Я не ответил сразу.

Потому что если бы ответил слишком быстро, сказал бы что-нибудь ненужное. А если бы промолчал слишком долго, это тоже стало бы ответом.

Опять тупиковая ситуация.

— Это потому что ты устала спорить, — сказал я наконец.

Химари тихо усмехнулась.

— Конечно. Давай считать так.

— Ты опять делаешь это.

— Что именно?

— Говоришь так, будто оставляешь мне более удобную версию ответа.

— А ты хотел неудобную?

— Нет.

— Вот видишь. Я добрая.

— Ужасная логика.

— Но рабочая.

Мы почти дошли до ворот, когда за спиной раздался чей-то голос:

— Химари!

Я обернулся одновременно с ней.

По дорожке к нам быстрым шагом шла Саки из учсовета. В руках у неё была папка, которую, видимо, мы забыли на столе в подготовительной комнате.

— Вы оставили это, — сказала она, подойдя ближе. Потом посмотрела сначала на Химари, потом на меня. — Хорошо поработали, кстати. Удивительно слаженно.

Я почувствовал, как внутри что-то неприятно дёрнулось.

Потому что даже это обычное замечание, сказанное без всякого подтекста, прозвучало сейчас почти опасно.

Химари взяла папку.

— Спасибо.

Саки кивнула, но уходить не спешила.

— Если честно, — добавила она, — в учсовете уже заметили, что вас в последнее время всё время ставят вместе.

Вот теперь стало по-настоящему плохо.

Я медленно посмотрел на неё.

— “В учсовете”?

— Да, — совершенно спокойно сказала Саки. — Не думаю, что это специально. Просто у вас хороший рабочий ритм.

Химари коротко кашлянула, явно пряча смешок.

Я повернулся к ней.

— Не смей.

— Я вообще молчу.

— Вот именно.

Саки, кажется, только теперь уловила, что сказала что-то лишнее, но отступать было уже поздно.

— В любом случае, — сказала она, — завтра, возможно, тоже понадобится помощь. Я напишу Химари.

— Конечно, — слишком спокойно ответила та.

Саки кивнула и ушла обратно к школе.

Некоторое время мы с Химари молча смотрели ей вслед.

Потом она повернулась ко мне.

На губах у неё дрожала очень нехорошая улыбка.

— Не смей, — повторил я.

— Я ничего не говорю.

— Ты думаешь слишком громко.

— А ты выглядишь слишком трагично.

Я устало провёл ладонью по лицу.

— То есть теперь уже не только класс?

— Похоже, нет.

— Прекрасно.

— Зато официально.

— Это вообще худшее, что ты могла сейчас сказать.

Химари всё-таки рассмеялась.

Негромко. Но по-настоящему.

И именно от этого мне стало одновременно легче и хуже.

Потому что, как ни странно, видеть её такой сейчас было проще, чем её усталое молчание.

Очень плохой знак.

— Ладно, — сказала она, успокоившись. — Не делай такое лицо. Всё не настолько катастрофично.

— Ты говоришь это так, будто мы ещё не дошли до полной стадии социального бедствия.

— Не дошли же.

— Ужасно обнадёживает.

Она пару секунд смотрела на меня, а потом вдруг стала чуть серьёзнее.

— Ицуки.

— Что?

— Если завтра опять будет неудобно… не убегай сразу, хорошо?

Я нахмурился.

— Это очень подозрительная просьба.

— Но важная.

— Почему?

Химари отвела взгляд в сторону школьных ворот.

Потом тихо сказала:

— Потому что, кажется, всё только начинает становиться сложнее.

После этого она первой пошла к выходу со двора, оставив меня стоять на дорожке на секунду дольше, чем было нужно.

И впервые за всё это время меня по-настоящему задело не то, что о нас начали говорить.

А то, как спокойно Химари это приняла.

Словно уже давно ожидала, что рано или поздно мы дойдём именно до этого.

А значит, возможно, для неё всё происходящее уже было важнее, чем я до сих пор пытался себе признать.