Почему я пришла к тебе домой? И что это было?

Когда человек говорит себе, что идёт “просто проведать”, это обычно уже означает, что всё не так просто.

Я поняла это на половине дороги.

Сначала всё выглядело вполне нормально. После школы я зашла в магазин, купила лимоны, мёд и упаковку леденцов от горла — как будто набор из трёх вещей автоматически превращает поход к заболевшему парню домой в нейтральный акт человеческой вежливости. Потом вышла на улицу, свернула к нужному кварталу и всё ещё продолжала делать вид, что это не требует от меня никаких особенно странных объяснений.

Я же не делаю ничего такого.

Просто иду проведать человека, которого не было в школе.

Просто человека.

Просто Ицуки.

Вот именно на этой мысли стало хуже всего.

Потому что если бы он и правда был для меня “просто человеком”, я бы не шла сейчас по чужой улице с пакетом в руках и с сердцем, которое почему-то решило, что обычная дорога к чужому дому — это повод вести себя как после пробежки.

Дом я узнала сразу. Не потому что хорошо ориентировалась в районе, а потому что после слов Мины и Такахаси всё остальное как-то само сложилось: узкая улица, невысокий забор, аккуратный вход, тот тип дома, в котором почему-то заранее ждёшь тишину.

Я остановилась у калитки, посмотрела на дверь, потом на пакет у себя в руках.

Можно было ещё развернуться.

Поздновато, конечно. Но всё ещё можно.

Сказать себе, что это был порыв. Что лучше написать. Что не стоит приходить без предупреждения. Что у людей вообще-то есть личные границы и нормальная социальная дистанция.

Проблема была в том, что я уже стояла перед его домом.

А значит, все хорошие оправдания закончились примерно три квартала назад.

Я подошла к двери и нажала звонок.

Ничего.

Подождала немного.

Снова нажала.

За дверью всё ещё было тихо, и на секунду я подумала, что, возможно, дома вообще никого нет. Или Ицуки спит так крепко, что меня сейчас вполне заслуженно проигнорируют. Или мама уже вернулась и смотрит в глазок, оценивая, как именно выглядит девочка, пришедшая к её сыну с лимонами после школы.

От этой мысли стало ещё хуже.

Я уже собиралась нажать звонок в третий раз, когда за дверью послышались шаги.

Медленные. Неуверенные. Сонные.

Потом щёлкнул замок.

Дверь открылась, и на пороге действительно стоял Ицуки.

Укутанный в одеяло.

На секунду я просто смотрела на него.

Потому что в школе, в коридорах, в парке, у автомата с игрушками, на скамейке под фонарём — везде он был “Ицуки, которого я знаю”. Мрачный, ровный, слишком собранный, чтобы позволять себе выглядеть по-настоящему плохо.

А сейчас передо мной стоял человек с немного растрёпанными волосами, сонными глазами и лицом, на котором явно читалось: он встал только потому, что звонок в дверь всё-таки победил температуру.

— ...Химари? — спросил он хрипло.

— А ты ждал кого-то ещё? — ответила я, прежде чем успела придумать что-нибудь умнее.

Он пару секунд молчал, будто пытался решить, это галлюцинация от температуры или всё-таки я.

Потом слегка посторонился, крепче запахивая одеяло на плечах.

— Ты правда пришла.

— Ицуки... ты даже “привет” не сказал

— Привет, — сказал он.

— Вот. Умничка.

Он тихо чихнул, поморщился и прислонился плечом к косяку.

Да, выглядел он действительно не очень.

Не драматично. Не “смертельно больной герой ранобэ”. Просто по-настоящему простуженный, уставший и явно не в той форме, в которой люди обычно открывают двери.

— Можно я зайду? — спросила я.

— Да, конечно.

Он отступил в сторону, и я вошла в прихожую, вдруг слишком остро почувствовав, что это вообще-то первый раз, когда я здесь.

В доме было тепло. Тихо. И пахло чем-то домашним — не едой даже, а просто жилым пространством, в котором люди живут давно и спокойно. На вешалке висела куртка, у стены стояли лишние домашние тапочки, из глубины дома не доносилось ни звука.

— Ты один? — спросила я, снимая обувь.

— Можно считать что да. Мама ещё не вернулась. Асу, кажется, в своей комнате.

— Ты как вообще так умудрился заболеть?

Он закрыл дверь и с усталым видом провёл ладонью по лбу.

— Без понятия. Видимо, организм решил, что слишком спокойно я живу.

— Тебе меня не хватает?

Ицуки опять чихнул.

На этот раз так, что даже не стал спорить.

— Ладно, — сказала я. — Иди в комнату.

Он посмотрел на меня.

— Что?

— Иди в комнату. Я сделаю тебе чай с лимоном.

— Ты сейчас хочешь захватить управление моим домом.

— Потому что кто-то из нас двоих сейчас стоит в прихожей, завернувшись в одеяло как больное привидение.

Ицуки явно хотел сказать что-то в своём духе, но только коротко выдохнул и кивнул.

— Кухня прямо, шкаф слева, чай наверху, кружки внизу, лимонный нож в сушилке.

— Видишь? Можешь, если хочешь, говорить как полезный человек.

— Не привыкай.

Он ушёл в сторону комнаты медленнее обычного, и только когда шаги стихли, я по-настоящему поняла, где нахожусь.

У Ицуки дома.

На его кухне.

С пакетом в руках.

С лимонами, мёдом и странно спокойным знанием, где у него лежат кружки.

Это было уже не “школьная девочка болтала с одноклассником”. И не “случайно оказались в одном месте”. И даже не “гуляли после торгового центра”.

Это было глубже.

Тише.

И как-то опасно по-настоящему.

Я поставила пакет на стол, достала чай, чайник, чашку, лимон и мёд. На кухне было так тихо, что каждое простое действие — звук ложки, щелчок крышки, вода в чайнике — звучало слишком отчётливо.

Может быть, именно из-за этой тишины мне вдруг стало ясно, насколько сильно отсутствие Ицуки выбило меня из школьного дня.

Не потому что “без него скучно”. Это было бы слишком простым объяснением.

Скорее без него весь день звучал не в той тональности.

Слишком много шума. Слишком много людей. Слишком мало того странного спокойствия, которое, как выяснилось, я уже давно находила где-то рядом с ним.

Вода вскипела. Я бросила лимон в кружку, добавила чай, мёд, подождала немного и только потом взяла чашку обеими руками.

Тёплая.

Нормальная.

Реальная.

Очень хотелось верить, что и всё остальное сейчас тоже ещё удерживается в пределах нормального.

Дверь в его комнату была приоткрыта.

Я постучала костяшками пальцев, но ответа не последовало.

Тогда я осторожно заглянула внутрь.

Ицуки лежал поверх одеяла, уже с закрытыми глазами. Видимо, сел на кровать хотя бы “на минуту”, а потом так и провалился обратно в сон. Волосы падали на лоб чуть сильнее обычного, дыхание было спокойным, и в целом он сейчас выглядел не как Ицуки, с которым нужно спорить, отшучиваться или выдерживать его прямые ответы.

Просто как человек, который заболел и устал.

Я вошла тише, чем собиралась.

Поставила кружку на стол рядом с кроватью.

Потом села на край матраса.

На секунду мне даже стало смешно от самой себя.

Если бы кто-нибудь ещё месяц назад сказал мне, что я буду сидеть у кровати спящего Ицуки в его комнате и следить, чтобы чай не остыл слишком быстро, я бы, наверное, рассмеялась ему в лицо. И, возможно, довольно громко.

Сейчас смешно не было.

Сейчас было только тихо.

Слишком тихо.

Одеяло сползло у него с плеча, и я машинально потянулась поправить его. Уже почти накрыла сильнее, когда вдруг поняла, насколько близко наклонилась.

Слишком близко.

Я замерла.

Отсюда было видно всё слишком ясно: линия его лица, чуть спутанные волосы, спокойное дыхание, ресницы, губы.

И вот именно на последнем месте стало совсем плохо.

Потому что я не сразу отвела взгляд.

Потому что сердце в этот момент повело себя совсем не так, как должно было бы в ситуации, где ты просто пришла проведать заболевшего одноклассника.

Потому что в голове не было ни одной нормальной, удобной мысли.

Только очень ясное ощущение, что я сейчас нахожусь в опасной близости к чему-то, что сама ещё не умею назвать.

Я всё-таки поправила ему одеяло.

Медленно выпрямилась.

И уже собиралась отстраниться, когда вдруг — совершенно без подготовки, без внутреннего решения, без нормального разрешения от собственного разума — наклонилась снова и быстро, почти невесомо поцеловала его в щёку.

После этого мир остановился ровно на полсекунды.

А потом я резко отпрянула назад и уставилась на него так, будто сейчас именно Ицуки должен был объяснить мне, что это вообще было.

Он не отреагировал.

Даже не пошевелился.

Спал.

Слава богу.

Или не слава. Я уже не знала.

Щёки вспыхнули так резко, что стало жарко даже ушам. Я поднесла пальцы к губам, как будто это могло отменить произошедшее задним числом, но, разумеется, не могло.

— Что я… — выдохнула я почти беззвучно и тут же замолчала.

Не потому что кто-то мог услышать.

Потому что мне самой было страшно договаривать.

И именно это почему-то делало всё произошедшее не легче, а ещё реальнее.

Потому что теперь не на кого было свалить неловкость момента. Никакого ответного взгляда, никакой реакции, никакого внешнего события. Только я, собственное сердце и факт, что я только что поцеловала Ицуки в щёку, не успев даже понять, что собираюсь это сделать.

Я сжала пальцы на краю одеяла.

Потом очень тихо сказала:

— Отдыхай, Ицуки — И выздоравливай побыстрее.

Голос прозвучал тише, чем шёпот.

— Без тебя мне как-то...

После этого я встала так осторожно, как будто одно лишнее движение могло разбудить не его, а моё собственное чувство стыда.

Чай остался на столе. Комната — тихой. Он — спящим.

А я вышла в коридор с лицом человека, который только что совершил что-то слишком важное для обычного дня.

У самой лестницы меня поймала Асу.

Не буквально, конечно. Но по выражению её лица было видно: она заметила меня сразу и уже успела о чём-то подумать.

— О Химари, — сказала она. — Ты уже уходишь?

Я кивнула быстрее, чем следовало.

— Да. Я просто… хотела проведать его.

Асу посмотрела на меня с тем подозрительно внимательным видом, который у младших сестёр, кажется, идёт в комплекте с ростом.

— И как он?

— Спит. И выглядит не очень. Но, думаю, ничего серьёзного.

— Понятненько.

Она стояла с кружкой в руке, в домашних штанах и футболке, и выглядела при этом слишком собранной для ребёнка, который вроде бы просто вышел в коридор.

— Спасибо, что пришла, — сказала Асу.

Я чуть растерялась.

— А… да нет. Ничего такого.

— Очень слабая фраза, если честно.

Вот после этого захотелось просто исчезнуть сквозь пол.

Я быстро поправила сумку на плече.

— Ладно, я пойду. Пусть он отдыхает.

Асу кивнула.

— Хорошо.

На секунду мне показалось, что сердце снова решило умереть красиво и без предупреждения.

Я сразу выдохнула и уже спокойнее добавила:

— Я возможно, завтра снова зайду.

Вот теперь она точно всё заметила.

Не то чтобы я ожидала другого.

Но, к счастью, Асу не стала делать из этого представление. Только улыбнулась как-то слишком понимающе для своего возраста.

— Хорошо, — сказала она. — Тогда, буду с нетерпением ждать тебя.

Я кивнула, попрощалась и вышла из дома, стараясь не думать о том, что только что сказала.

Разумеется, это не помогло.

Дорога домой почему-то оказалась длиннее, чем дорога туда.

Весна всё ещё была на месте. Люди всё ещё шли по своим делам. Машины проезжали. Сакура у перекрёстка всё ещё выглядела так, будто ей совершенно всё равно, у кого сегодня внутри маленькая личная катастрофа.

Я шла и не могла нормально собрать мысли в одну линию.

Начинала с “Он правда выглядел плохо”. Переходила к “Надо будет завтра принести что-нибудь ещё”. Потом — к “Надеюсь, чай не остынет слишком быстро”. А потом всё равно возвращалась к одному и тому же месту.

К его щеке.

К своему движению.

К той секунде, в которой я вообще не думала, а потом оказалось, что уже сделала.

Я остановилась у светофора и прикрыла глаза.

— Нет, — тихо сказала я самой себе. — Это уже слишком.

Проблема была в том, что внутренний голос не выглядел особенно убедительным.

Потому что слишком — да.

Но неправильно ли?

Вот на это у меня ответа не было.

Точнее, был. Просто он мне не нравился.

Я слишком привыкла к его присутствию. Слишком быстро начала искать его в школе. Слишком сильно почувствовала отсутствие. Слишком легко пришла к нему домой. Слишком естественно сделала ему чай. И теперь, кажется, слишком ясно поняла ещё одну вещь:

рядом с Ицуки моё сердце уже начало принимать решения раньше, чем я сама.

Это было очень неприятное открытие.

И, к сожалению, очень честное.

Я снова пошла вперёд, крепче сжав ремень сумки на плече.

Завтра я, наверное, и правда зайду ещё раз.

Хотя бы потому, что человеку с температурой нельзя доверять собственный чайный режим.

Хотя бы потому, что я обещала себе просто проведать.

Хотя бы потому, что…

Нет.

Последняя попытка придумать приличное оправдание развалилась ещё до конца мысли.

Я шла домой и слишком хорошо понимала: дело уже давно не в том, что Ицуки заболел.

Дело в том, что я, кажется, наконец дошла до точки, где даже собственные случайные поцелуи уже не получается списать на недоразумение.

И это было гораздо страшнее любой температуры.