Почему я так странно реагирую на твою доброту?

За два дня дома я успел понять три вещи.

Во-первых, болеть — это унизительно.

Во-вторых, температура почему-то всегда делает даже собственную комнату немного чужой. Ты вроде бы лежишь у себя, смотришь на свои вещи, пьёшь свой чай, но при этом ощущение такое, будто тебя временно переселили в упрощённую версию жизни, где всё сводится к одеялу, градуснику и чужим голосам за дверью.

И, в-третьих, Химари, видимо, умеет приходить в дом так, будто это одновременно и катастрофа для нервной системы, и что-то слишком естественное, чтобы с этим спорить.

Первый её визит я ещё мог списать на внезапный порыв, на вежливость, на её обычную невозможность оставить что-то в покое, если рядом есть человек, до которого можно дотянуться своим вниманием.

Второй — уже нет.

Во второй раз она зашла после обеда, принесла ещё фрукты, очень серьёзно спросила, пил ли я лекарство, устроила на кухне тихий переворот с чаем и ушла так быстро, будто слишком долго находиться в моей комнате было для неё опасно.

Это, к сожалению, было правдой и для меня тоже.

Проблема заключалась не в том, что Химари приходила.

Проблема была в том, как быстро это стало ощущаться… нормальным.

Она заходила, ставила что-то на стол, говорила “ты выглядишь ужасно”, и это почему-то звучало не обидно, а почти успокаивающе.

Человеку, который несколько недель назад ещё был уверен, что самое правильное расстояние между ним и самой шумной девушкой в классе — метров десять и глухая стена, такое положение дел стоило бы считать личным провалом.

К счастью, к утру третьего дня температура всё-таки отступила настолько, чтобы меня снова выпустили в мир.

Я встал рано — не потому что хотелось, а потому что после болезни тело всегда просыпается как-то слишком честно. Словно решает заранее напомнить, что ты ещё не герой и не должен пытаться двигаться слишком бодро, если не хочешь умереть по дороге в ванную.

На кухне уже горел свет.

Отец сидел за столом с чашкой кофе и пролистывал что-то в телефоне. Услышав шаги, он поднял голову.

— О, живой.

— Очень обнадёживающее приветствие.

— Но точное.

Я сел напротив, машинально потрогал лоб и с облегчением убедился, что больше не ощущаю себя человеком, которого изнутри пытаются сварить на слабом огне.

На кухне пахло рисом, супом и чем-то жареным. Слишком нормальное утро для того, кто ещё вчера официально считался временно вышедшим из строя.

— Сегодня в школу? — спросил отец.

— Да.

— Понятно, смотри не геройствуй.

— Это не мой профиль.

Отец чуть усмехнулся и поставил передо мной тарелку.

Некоторое время мы ели молча. Не напряжённо. Просто спокойно, как обычно и бывает в домах, где людям не нужно непрерывно заполнять тишину словами, чтобы доказать друг другу факт родства.

Потом он вдруг сказал:

— Как команда?

Я поднял глаза.

— Нормально.

— Очень содержательно.

— Это семейное.

Он усмехнулся снова.

— Ты вернулся вовремя. Если турнир и правда скоро, вам сейчас нужен человек, который умеет собирать игру.

Я коротко выдохнул.

Похоже, что на этой неделе все вокруг почему-то решили напомнить мне именно об этой роли. Видимо, один раз назвать человека “мозгом команды” недостаточно. Нужно, чтобы это отложилось в нескольких слоях сознания и уже оттуда начало тихо раздражать.

— Посмотрим, — сказал я.

— Мм.

Отец сделал глоток кофе и как будто между делом добавил:

— К тебе, кстати, приходила девочка, кто она?

Я почти не подавился только потому, что уже заранее знал: когда человек начинает фразу именно так, хорошего исхода ждать не стоит.

— Какая наблюдательность.

— Я живу в этом доме, — спокойно сказал он. — Это облегчает сбор информации.

Я промолчал.

Отец тоже не торопил. Просто смотрел на меня с тем выражением, которое всегда особенно раздражает именно потому, что в нём нет ни давления, ни насмешки. Только спокойная, взрослая уверенность, что если вопрос уже прозвучал, рано или поздно на него всё равно придётся ответить.

— Это была Химари, моя одноклассница — сказал я наконец.

— А.

Отец кивнул так, будто имя что-то объясняло.

И, к моему неудовольствию, оно, кажется, действительно объясняло.

— Та самая Химари? — спросил он.

— Очень расплывчатая формулировка.

— Та, о которой ты в последнее время думаешь чаще, чем сам себе признаёшься.

Я посмотрел на него.

— Удивительно, как много людей в моей жизни внезапно начали увлекаться ненужной точностью.

— Это не увлечение. Это обычное наблюдение.

Вот именно из-за этого я иногда подозревал, что взрослые люди гораздо опаснее подростков. Подростки хотя бы слишком быстро выдают своё любопытство. А взрослые просто смотрят на тебя несколько секунд, и ты уже сам начинаешь сожалеть о существовании всех своих мимических реакций.

— Какая она? — спросил отец.

Вопрос был простым.

И, как назло, именно из-за этого неприятным.

Потому что ответ на него почему-то не хотел укладываться в короткое “шумная” или “одноклассница” или любое другое безопасное слово, после которого разговор можно было бы закончить.

Я опустил взгляд на тарелку.

— Она… — начал я и тут же понял, что это уже плохое начало. Люди обычно не тратят паузу на слово “она”, если речь идёт о ком-то неважном.

Отец, конечно, заметил это тоже. Но, к счастью, не стал комментировать.

— Шумная, — сказал я. — Очень. Иногда слишком. Втягивает меня в вещи, в которые я вообще-то не собирался лезть. Постоянно разговаривает так, будто окружающий мир сам по себе не справляется с плотностью звука без её участия.

Отец слушал молча.

А я, к своему всё растущему раздражению, продолжил:

— Но при этом рядом с ней почему-то легче, чем должно быть. Она быстро всё замечает. Не всегда красиво, но честно. Когда рядом что-то начинает разваливаться, она делает вид, будто смеётся над этим, но на самом деле пытается удержать. И ещё…

Вот тут я запнулся.

Потому что “и ещё” уже грозило превратиться во что-то совсем неудобное.

— И ещё? — спокойно переспросил отец.

— И ещё она… не пустая, — сказал я уже тише. — Хотя со стороны так иногда может показаться, если смотреть только на шум.

Некоторое время он ничего не говорил.

Потом очень медленно поставил чашку на стол.

— Хорошая, значит.

— Я этого не говорил.

— Нет, ты сказал гораздо больше.

Я очень спокойно посмотрел в стену перед собой и подумал, что, возможно, возвращение в школу было не самой тяжёлой частью сегодняшнего утра.

Отец же, как назло, выглядел слишком довольным собственной взрослой проницательностью.

— Такие люди редко бывают случайными, — сказал он.

— Это звучит подозрительно как начало жизненного совета.

— Потому что это и есть начало жизненного совета.

— Очень вовремя.

— Слушай и страдай молча.

Я не удержался и коротко хмыкнул.

Отец продолжил уже совсем спокойно:

— Если она действительно ведёт себя с тобой не так, как с остальными, это что-то значит. Не надо сразу лепить громкие названия. Но и делать вид, что всё это пустяк, тоже не стоит.

Он чуть откинулся на спинку стула.

— У меня, между прочим, тоже когда-то была такая.

Я поднял взгляд.

— Такая — это какая?

— Которая сначала делает твою жизнь шумнее, чем ты хотел, а потом каким-то образом становится её нормальной частью.

Он кивнул куда-то в сторону коридора, где, очевидно, подразумевалась мама и всё, что из этого “когда-то” выросло в обычную семейную кухню.

— И, как видишь, результат жив, — сказал он.

— Очень вдохновляющий способ описать собственный брак.

— Я стараюсь оставаться скромным.

Я вздохнул и всё-таки усмехнулся.

Отец тоже улыбнулся чуть заметнее.

— В общем, — сказал он уже мягче, — если она тебе дорога, относись к этому серьёзно. Как друг, как кто-то больше — сам разберёшься. Но не упускай. И защищай от дураков, если уж видишь, что они вокруг есть.

На этот раз я не ответил сразу.

Потому что иногда взрослые попадают не громкими фразами, а тем, как спокойно произносят вещи, которые ты и сам уже давно не можешь до конца отодвинуть.

— Спасибо, — сказал я наконец.

— Не за что. Просто не хотелось, чтобы ты вёл себя глупее, чем это уже заложено возрастом.

— Какое редкое отцовское тепло.

— Пользуйся.

После такого разговора путь до школы почему-то получился короче обычного.

Наверное, дело было в том, что мысли всё ещё шли не в ногу друг с другом.

С одной стороны — баскетбол, тренировки, турнир, Кадзэяма в команде и всё, что последние дни неожиданно вернулось в жизнь не как воспоминание, а как работающая реальность.

С другой — Химари.

Точнее, не даже сама Химари, а тот неприятный факт, что отец с утра успел разложить её существование в моей голове слишком точно и слишком просто. После таких разговоров уже сложно делать вид, будто всё ещё можно жить в режиме “ничего особенного”.

Я почти дошёл до школы, когда заметил её у небольшого ларька с мороженым неподалёку от перекрёстка.

Химари стояла чуть в стороне от очереди, с сумкой на плече и таким выражением лица, которое плохо сочеталось с точкой продажи сладкого утреннего оптимизма.

Сначала я подумал, что она просто кого-то ждёт.

Потом заметил, как она уже второй раз проверяет карманы юбки, потом сумку, потом снова карманы, и понял: нет, здесь происходит что-то менее приятное.

Я подошёл ближе.

— Ты выглядишь как человек, который явно что-то потерял.

Химари подняла голову.

И в ту же секунду на лице у неё появилось то выражение, которое я до болезни видел у неё не так уж часто, а в последние дни — почему-то всё чаще.

Неловкость.

Очень короткая. Но настоящая.

Как будто я застал её не за поиском кошелька, а за чем-то, что она вообще не планировала выносить в школьное утро.

— Ицуки? — сказала она. — Ты уже… в порядке?

— Настолько, насколько школа позволяет использовать это слово честно. Что случилось?

Химари моргнула, будто только сейчас вспомнила, что у любой сцены, кроме внутренней катастрофы, вообще-то есть внешний сюжет.

— Я, кажется, потеряла кошелёк.

— Кажется?

— Я очень надеюсь, что он просто где-то в сумке, просто я его сейчас не вижу и не хочу это признавать.

— Понял.

Она вздохнула.

— Не помогай.

— Поздно. Я уже начал.

Я посмотрел на ларёк, потом снова на неё.

У Химари было то самое лицо человека, который вообще-то собирался сделать себе маленькую приятную вещь с утра, но теперь вместо этого стоит рядом с витриной и пытается сохранить достоинство на фоне собственной финансовой несостоятельности.

— После уроков поищем, — сказал я. — Наверняка либо в классе, либо по дороге.

— Не надо, я сама —

— Химари.

Она посмотрела на меня.

— Поищем, — повторил я.

На секунду её выражение стало мягче.

— Ладно, — сказала она. — Спасибо.

Я уже собирался идти дальше, потому что до звонка оставалось не так много времени, когда снова посмотрел на витрину, потом на неё, потом опять на витрину.

Понял всё слишком быстро.

Проблема с людьми, которые тебе небезразличны, в том, что иногда даже их очень простые желания становятся подозрительно заметными.

— Ты хотела мороженое? — спросил я.

Химари замерла.

Потом слишком быстро ответила:

— Нет.

Я посмотрел на неё молча.

Она отвела взгляд.

— Ладно, да, — сказала она тише. — Но это сейчас вообще не важно.

— Очень жаль. Я как раз собирался сделать вид, будто не заметил.

Я подошёл к ларьку.

— Ицуки, не надо.

— Почему?

— Потому что это неудобно.

— Ты стоишь перед мороженым с лицом человека, которого предал кошелек. Здесь уже всё неудобно.

— Какой ты ужасный.

— Это клевета. Я сейчас совершаю добрый поступок.

Продавщица, кажется, услышала только последнюю часть и посмотрела на меня с выражением профессионального одобрения, которое в таких ситуациях не помогает вообще.

— Вам какое? — спросила она.

Я повернулся к Химари.

Она стояла на том же месте и выглядела так, будто хотела одновременно провалиться сквозь асфальт и всё-таки не отказываться от мороженого, потому что это было бы уже совершенно невыносимо.

— Химари?

Она сглотнула.

— Клубничное.

— Очень предсказуемо.

— Не разговаривай со мной так, будто это компромат.

Я купил мороженое и протянул ей.

На секунду она не взяла его сразу.

Потом всё-таки приняла обеими руками, как будто это был уже не стаканчик, а слишком прямой жест внимания, с которым не знаешь, что делать в восемь сорок утра у школы.

— Спасибо, — сказала она тихо.

— Не за что.

И вот тут опять произошло что-то странное.

То есть не странное вообще, а странное именно для Химари.

Обычно она бы уже нашла, чем отбить момент. Пошутила бы, закатила глаза, обозвала меня подозрительно щедрым или перевела всё в привычный лёгкий ритм.

Сейчас — нет.

Она просто стояла с этим дурацким клубничным мороженым, чуть красная и слишком сосредоточенная на том, чтобы выглядеть нормально.

И это было так несвойственно ей, что я почти спросил, всё ли в порядке, но не успел.

— Идём? — сказала Химари первой.

— Идём.

Мы пошли к школе рядом.

Она ела мороженое маленькими аккуратными движениями, как человек, который очень старается не думать о том, что всё это можно интерпретировать слишком мило. Я, разумеется, думал именно об этом, но решил не добавлять ей поводов для мгновенной гибели от смущения.

Утро было ясным, воздух тёплым, и в другой ситуации я бы, наверное, решил, что это просто нормальная дорога в школу.

Но после её второго “спасибо”, после слишком тихого взгляда и после того, как она почему-то не сумела сделать из этого простую шутку, всё уже не ощущалось обычным.

— Ты вообще как? — спросила Химари через минуту. — В смысле… правда нормально?

— Да. Для школы этого достаточно.

Она чуть улыбнулась.

— Значит, всё-таки выздоровел.

— Судя по тому, что ты снова споришь с формулировками, да.

Химари отвела взгляд вперёд.

— Я… заходила бы ещё, если бы было хуже.

Я посмотрел на неё.

Слишком быстро. Слишком внимательно.

Она тут же заметила это и почти моментально покраснела сильнее, чем раньше.

— В смысле, не потому что… — начала она и тут же осеклась. — Просто… ну, ты болел.

— Химари.

— Что?

— Ты сейчас выглядишь так, будто пытаешься объяснить саму идею человеческой заботы как международный инцидент.

Она закрыла глаза на секунду.

— Ненавижу тебя! бе бе

— Это очень слабая благодарность за мороженое.

— Я поблагодарила тебя два раза.

— Это правда. Я удивлён не меньше твоего.

Она всё-таки хмыкнула, и от этого стало легче.

Не потому что момент исчез. Просто Химари снова начала звучать чуть больше как сама себя. Пусть и в какой-то новой, более хрупкой версии.

У ворот школы она замедлилась.

— После уроков пойдём искать кошелёк? — спросила она.

— Да.

— Ладно.

И ещё на секунду задержала на мне взгляд.

Потом отвела его первой.

И вот это уже было совсем плохо.

Потому что я слишком хорошо помнил, как Химари обычно смотрит на людей, когда ей спокойно. И слишком ясно видел, что сейчас это не совсем то.

Как будто за два дня моей болезни и пару её визитов между нами успело сдвинуться что-то, о чём мне пока ещё никто не сообщил официально.

И, к сожалению, я уже начинал подозревать, что это “что-то” опять каким-то образом связано именно с ней.