Подготовка к школьному фестивалю

Если бы хаос можно было официально назначить ответственным за школьный фестиваль, ему всё равно пришлось бы уступить место Химари.

— Нет, если вы это повесите криво, оно так и останется криво! Это не “творческая небрежность”, это преступление против зрения!

— Химари, ты сейчас серьёзно споришь с углом наклона плаката? — донёсся голос Мины.

— Я сейчас серьёзно спасаю наш класс от позора, будь добра не мешать!

— Поразительно. Ты говоришь так, будто у нас вообще были шансы на достоинство.

— Мина, если ты ещё раз скажешь “хаотичная эстетика”, я оставлю на тебе весь стенд целиком!

Если бы кто-нибудь попросил меня описать утро перед культурным фестивалем одним словом, я бы выбрал не “подготовка”.

Я бы выбрал “бедствие”.

Если бы попросили объяснить, почему Химари называли самой шумной девушкой в классе, я бы даже не стал ничего объяснять.

Достаточно было просто открыть дверь и посмотреть внутрь.

Она не просто говорила громче остальных.

Не просто смеялась чаще.

Не просто влезала в чужие разговоры, даже если её туда никто не звал.

Химари каким-то образом умудрялась делать так, что рядом с ней весь класс начинал двигаться в её ритме — чуть быстрее, чуть громче, чуть живее, чем обычно.

И, наверное, именно поэтому в то утро я понял одну очень неприятную вещь.

Школьный фестиваль официально начался.

А значит, мой покой закончился ещё раньше.

Я всё-таки вошёл в класс.

Никто не обратил на это особого внимания, что само по себе уже многое говорило о состоянии комнаты. У стены стояли коробки с бумагой, на доске висел перекошенный черновик плана, на полу у окна валялась свернутая в рулон ткань, а староста пытался одновременно говорить по делу, удерживать дисциплину и не сойти с ума.

Получалось у него примерно одинаково плохо по всем трём пунктам.

— Ицуки! — крикнула Химари так, будто я был не учеником, только что зашедшим в класс, а поздно прибывшим сотрудником на объекте чрезвычайной важности. — Ты умеешь смотреть на стенд и сразу видеть, где он выглядит плохо. Иди сюда.

— Это не навык, это проклятие, — сказал я, подходя ближе.

— Прекрасно. Значит, пригодится.

Она сунула мне в руки край ватмана и отошла на шаг назад, оценивая композицию так серьёзно, будто от неё зависела дальнейшая судьба школы.

— Ну?

— Криво.

— Где именно?

— Везде.

— Очень полезный ответ.

— Очень честный.

Химари сузила глаза, потом перевела взгляд на Мину.

— Он бесполезен.

— Нет, — сказала Мина, держа скотч зубами и ножницы в руке. — Он ужасен, но сейчас именно этого нам и не хватало.

— Я всё слышу, — заметил я.

— На это и расчёт, — спокойно ответила она.

Слева раздался голос Такахаси:

— По-моему, вы втроём уже распределили власть в классе лучше, чем староста.

— Я всё ещё здесь, — мрачно сказал староста, не отрываясь от списка.

— Именно это и делает твоё положение особенно трагичным, — заметил Такахаси.

Я оглядел класс ещё раз и впервые за всё утро понял, что происходящее мне, к сожалению, даже нравится.

Не сама подготовка.

Не коробки.

Не необходимость двигать мебель, носить материалы и спорить о цвете ленточек так, будто мы готовим государственный проект.

А то, как всё это шумело.

Как Мина одновременно спорила и работала.

Как староста раздражался, но всё равно держал класс в руках.

Как Такахаси стоял в стороне с видом человека, которого сюда привели по ошибке, но при этом почему-то уже третий раз за утро спасал кого-то от тупых решений.

И как Химари была в самом центре этого всего — громкая, быстрая, раздражающе живая и удивительно на своём месте.

— Ицуки, — сказала она, вырывая меня из мыслей. — Не уходи в философию. Скажи нормально: левее или правее?

— Левее.

— Насколько?

— Настолько, чтобы не выглядеть как продукт коллективной усталости.

Мина расхохоталась.

— Всё, оставляем его. Он наш официальный критик без души.

— Я бы очень хотел отказаться, — сказал я.

— Поздно, — ответила Химари. — Ты уже в команде.

Именно в этот момент я заметил одну неприятную деталь: она сказала это так естественно, будто между нами уже давно всё решено.

Не в романтическом смысле даже.

Хуже.

В бытовом.

Как будто само собой разумеется, что если начинается хаос, я оказываюсь рядом и каким-то образом внутри этой общей конструкции.

— Не смотри так, — сказала Химари, ловя мой взгляд.

— Как именно?

— Будто прямо сейчас переосмысливаешь весь свой жизненный путь.

— Он меня разочаровал.

— Это потому что ты стоишь рядом со мной?

— Это потому что я вообще стою здесь в восемь утра и обсуждаю визуальную геометрию картона.

— Очень грустная у тебя жизнь.

— Ты её ключевой фактор риска.

Химари улыбнулась краем губ и снова повернулась к стенду.

— Мина, давай скотч. Ицуки, держи ровно. Нет, ровно — это не “с выражением мученика”, а руками.

— Мой вклад в этот проект недооценивают.

— Нет, твой вклад оценивают слишком точно, — сказал Такахаси, проходя мимо с коробкой маркеров. — Поэтому тебе и не нравится.

— Тебя вообще кто просил участвовать в моём внутреннем унижении?

— Никто. Я делаю это по доброй воле.

— Тогда это уже преступление.

— Фестиваль вообще состоит из узаконенных преступлений против психики, — заметил староста. — Так что прекращайте философствовать и работайте.

К началу второго урока класс уже выглядел так, будто пережил одно маленькое сражение и готовился ко второму.

На доске появился нормальный план подготовки, коробки были хотя бы частично отсортированы, кто-то даже догадался подписать маркеры по цветам, чтобы больше не было войны за “правильный красный”. А староста, увидев, что система ещё не окончательно рухнула, немного ожил и начал думать дальше.

Это было его первой ошибкой за утро.

— После уроков делимся на группы, — сказал он, обводя класс взглядом. — Оформление, материалы, согласование с учсоветом и закупки.

— “Закупки” звучит как самая опасная часть, — заметила Мина.

— Потому что тебе нельзя доверять бюджет, — ответил староста.

— Это клевета.

— Это бухгалтерский опыт прошлого года.

Класс снова засмеялся.

Староста поднял список.

— Итак. На материалы и связь с учсоветом — Химари и Ицуки. На оформление — Мина, Кондо, Сайто. На закупки — я, Такахаси и Накамура.

— Почему я? — спросил Такахаси с таким ленивым возмущением, будто его только что записали на принудительные работы.

— Потому что тебе нельзя доверять творчество, но можно доверять список и наличные.

— Это оскорбительно точный анализ.

— Зато рабочий, — сказала Химари.

Я покосился на неё.

С момента вчерашнего разговора и всей вчерашней школьной драмы это “Химари и Ицуки” перестало звучать как временное совпадение. И хуже всего было не то, что это замечал класс.

Хуже было, что я сам перестал внутренне дёргаться при каждом таком назначении.

Почти.

Соседка Химари по ряду — Кондо — перегнулась через парту и с улыбкой сказала:

— Ну конечно именно вы двое.

— Я начинаю ненавидеть эту фразу на физиологическом уровне, — пробормотал я.

— Поздно, — отозвалась Мина. — Теперь это уже часть школьного фольклора.

— Ты звучишь слишком довольной.

— Конечно. У нас фестиваль, слухи и разваливающийся класс. Это пик школьной жизни.

— У тебя очень странные критерии счастья.

— А у тебя очень скучные.

Я уже собирался ответить, но Химари положила ладонь на край моей парты и наклонилась чуть ближе.

— Ицуки.

— Что?

— Сейчас не ссорься с половиной класса заранее. Нам ещё с ними работать.

— Это звучит как плохая угроза.

— Это звучит как практическая необходимость.

И, к сожалению, она опять была права.

После уроков настоящий фестивальный хаос наконец вступил в силу.

Если утро было только прологом, то теперь школа официально начала жить по другим законам.

Классные комнаты открывались и закрывались без остановки. В коридоре двигали столы. Кто-то тащил рулоны ткани, кто-то спорил из-за списка материалов, кто-то с лицом будущего преступника искал ножницы “на пять минут”, а из соседнего класса уже доносился звук скотча, рвущегося с той особенной злостью, которая бывает только в школьной подготовке.

Мы с Химари оказались в кабинете старост и комитетов на втором этаже — временном перевалочном пункте между учсоветом, складом материалов и людьми, которые понятия не имели, зачем им вообще всё это нужно.

• На столе перед нами лежали:

• бланки для утверждения стендов,

список материалов, схема размещения в коридоре,

• две папки с объявлениями,

• и чья-то забытая пачка конфет, которая почему-то уже считалась частью системы.

— Так, — сказала Химари, быстро пролистывая бумаги. — Нам нужно отнести это в учсовет, потом забрать у Саки подтверждение по стендам, потом сверить список коробок со складом, а потом вернуть всё старосте до конца дня.

— То есть мы официально стали курьерами школьного абсурда.

— Нет. Мы его координируем.

— Это ещё хуже.

Химари быстро рассортировала листы на две стопки и протянула мне одну.

— Держи.

— Почему мне всегда достаётся то, что выглядит тяжелее?

— Потому что у тебя лицо надёжного человека.

— Это оскорбление.

— Но полезное.

Мы вышли в коридор и двинулись в сторону учсовета.

И вот тут я снова заметил то, что в последнее время начинало происходить слишком часто: в совместной работе с Химари не было обычной неловкости двух людей, которых “поставили вместе”.

Наоборот.

Она думала быстро — я успевал укладывать это в порядок.

Она ловила людей на ходу — я следил, чтобы ничего не потерялось.

Она разговаривала — я запоминал, что из этого реально важно.

Она брала темп — я держал структуру.

Это было раздражающе удобно.

Настолько удобно, что хотелось начать спорить с самим фактом происходящего.

— Ты сейчас снова слишком тихий, — сказала Химари, пока мы спускались по лестнице.

— Я думаю.

— Это видно.

— Почему все вокруг сегодня считают своим долгом комментировать мои мыслительные процессы?

— Потому что в такие моменты ты выглядишь так, будто пытаешься математически доказать бессмысленность чужого существования.

— Это не так.

— Жаль. Звучало впечатляюще.

У двери учсовета нас уже ждала Саки.

Она стояла с планшетом в руках и с выражением лица человека, который давно перестал удивляться школьной неорганизованности и теперь просто фиксирует её как природное явление.

— Вы быстро, — сказала она.

— Не благодарите, — отозвался я.

— Я и не собиралась.

Химари тихо рассмеялась и передала ей бумаги.

Саки пролистала их, кивнула и достала из папки несколько дополнительных листов.

— Добавьте это к своему списку. Ещё нужно проверить разметку у лестницы и решить, кто будет отвечать за утреннюю выкладку материалов в день фестиваля.

— Отлично, — сказал я. — Мне всегда хотелось, чтобы задач становилось больше прямо в процессе выполнения предыдущих.

Саки посмотрела на меня спокойно.

— Ты хорошо справляешься.

— Это тоже оскорбление.

— Нет. Это повод дать тебе ещё работу.

— Вот видите? Я был прав.

Химари, стоявшая рядом, прикрыла рот ладонью, скрывая смешок.

Саки перевела взгляд на неё.

— Кстати, Химари, ты сможешь ещё взять на себя связь с театральным кружком по времени репетиций?

Я почти физически почувствовал, как она собирается ответить автоматически.

Это уже стало заметно.

У неё менялось дыхание, чуть выпрямлялась спина, и в лице появлялось то самое выражение “да, конечно, раз надо”.

Но в этот раз я успел раньше.

— Нет, — сказал я. — Это мы не берём.

Слова вылетели так естественно, что я сам понял их только после того, как произнёс.

Мы.

Саки приподняла бровь.

Химари медленно повернула голову в мою сторону.

Я замер на полсекунды.

Потому что менять сказанное было уже поздно.

Саки перевела взгляд с меня на неё и обратно.

— Причина? — спросила она спокойно.

— Потому что это уже лишнее, — ответил я, стараясь говорить ровно. — У нас и так достаточно задач на сегодня. Если взять ещё и это, в итоге половину работы придётся переделывать завтра.

Это прозвучало достаточно делово, чтобы сработать.

Саки подумала, потом кивнула.

— Ладно. Тогда передам это кому-то другому.

Она сделала пометку в планшете и ушла обратно в кабинет, не особенно впечатлившись внутренней катастрофой, которая только что произошла у меня в голове.

В коридоре остались только мы с Химари.

Она по-прежнему смотрела на меня.

— Ну? — спросил я.

— Ты сейчас сказал “мы”.

— Это оговорка.

— Какая удобная.

— Не начинай.

Химари ещё несколько секунд молчала, потом отвела взгляд и совершенно неожиданно сказала:

— Спасибо.

И вот это прозвучало хуже любой её подколки.

Потому что было сказано слишком спокойно и слишком прямо, чтобы я мог притвориться, будто это просто часть обычного ритма.

— Не за что, — ответил я.

— Есть за что.

— Не развивай тему.

— Почему?

— Потому что я уже достаточно пострадал из-за одного местоимения.

Химари всё-таки рассмеялась.

И именно это спасло момент от полного внутреннего коллапса.

Мы спустились на первый этаж молча.

Не потому что нам нечего было сказать.

Скорее наоборот — после неосторожного “мы” в коридоре между нами повисла та разновидность тишины, в которой любая следующая реплика автоматически становится важнее, чем должна была быть.

Химари шла рядом, держа под мышкой папку с подтверждениями и списками. Я нёс коробку с табличками и свёрнутую схему размещения, которая норовила развернуться в самый неподходящий момент и сделать вид, что тоже имеет собственное мнение о школьной организации.

У автомата у перехода между корпусами Химари вдруг остановилась.

— Стоп, — сказала она. — Я больше не могу жить без сахара.

— Сильное заявление.

— Очень точное. И очень срочное.

Она поставила папку на подоконник рядом с автоматом и, прищурившись, уставилась на ряды бутылок и банок.

— Если ты сейчас опять будешь выбирать напиток так, будто от него зависит мировоззрение, я просто уйду, — сказал я.

— Нет, — ответила Химари, не отрывая взгляда от витрины. — Сегодня всё проще. Мне нужен либо холодный чай, либо что-то настолько сладкое, чтобы я на пару минут перестала слышать слова “координация” и “ответственный за материалы”.

— Тогда бери что-то сладкое. Чай уже не спасёт.

— Жестокий, но разумный совет.

Она наклонилась ближе к автомату, потом вдруг посмотрела на меня.

— А тебе?

— Кофе.

— Конечно.

— Это осуждение?

— Это констатация трагической предсказуемости.

Я достал монеты, но Химари уже нажала пару кнопок и первая сунула деньги в автомат.

— Я сам могу купить.

— Знаю.

— Тогда почему —

— Потому что сегодня ты уже дважды спас меня от организационного самоубийства, и мне нужно как-то поддерживать нашу рабочую экосистему.

— Ужасная формулировка.

— Но полезная.

Автомат загудел. Внутрь тяжело упали две банки и бутылка лимонной газировки.

Химари достала сначала мой кофе, потом свою бутылку и, чуть помедлив, ещё одну банку сладкого чая.

— Это зачем?

— Про запас, — сказала она. — Потому что если через двадцать минут мы снова окажемся среди коробок, а ты будешь выглядеть так, будто внутренне уже написал завещание, мне понадобится экстренный ресурс для переговоров.

— Ты переоцениваешь свою важность.

— А ты недооцениваешь свою мрачность.

Мы отошли к длинному окну у перехода. Отсюда было видно часть двора и старый корпус, где уже кто-то таскал мебель к будущим стендам. По двору бегали ученики из соседних классов, кто-то нёс рулоны бумаги, кто-то спорил у лестницы, а в окнах отражался тот особый школьный свет, в котором любое мероприятие начинает казаться немного важнее, чем есть на самом деле.

Химари открыла газировку, сделала глоток и зажмурилась.

— Всё, — сказала она. — Теперь я снова способна временно терпеть человечество.

— Какая щедрость.

— Я сегодня в великодушной фазе.

— Это потому, что тебе не дали взять ещё три чужих задачи?

Она покосилась на меня.

— Ты теперь будешь возвращаться к этому при каждом удобном случае?

— Нет. Только при каждом удобном и логически обоснованном.

— То есть постоянно.

— В твоём случае — да.

Она вздохнула, но улыбнулась.

И вот в этом и была главная проблема: чем дольше мы шли через весь этот фестивальный хаос, тем легче ей становилось рядом со мной без привычного школьного шума. Она не становилась другой целиком, не выключалась, не превращалась внезапно в тихую и хрупкую героиню. Просто сбрасывала лишнее напряжение быстрее, чем рядом с другими. И это было видно.

— Ладно, — сказала Химари, глядя в окно. — Раз уж ты сегодня назначил себя моим нелегальным ограничителем, расскажи мне кое-что.

— Уже опасно звучит.

— Почему ты так не любишь школьные мероприятия?

Я открыл банку и сделал глоток кофе.

Вопрос был не новым. Мы касались этого раньше, но всегда мельком, в шутке, в короткой реплике, в удобной версии ответа.

Сейчас она смотрела не с подколом, а с нормальным интересом.

И это автоматически делало уклончивость бессмысленной.

— Потому что у школьных мероприятий всегда есть одна ужасная черта, — сказал я. — Они делают вид, будто коллективный энтузиазм — это естественное состояние человека. Что если собрать в одном месте достаточно плакатов, коробок, криков и вдохновляющих речей, все внезапно захотят стать частью чего-то общего. А это ложь. Половина людей устает, треть просто имитирует участие, ещё часть ищет повод исчезнуть, а остаток почему-то героически тянет всё на себе, пока остальные делают красивое лицо на итоговом фото.

Химари слушала молча.

Я продолжил, уже сам удивляясь, что вообще говорю об этом так длинно:

— Мне не нравятся ситуации, где тебя автоматически втягивают в общий ритм просто потому, что “так надо”. Там почти всегда очень мало честности. Все делают вид, что им весело, что это сближает, что это особая школьная атмосфера. А по факту половина просто слишком воспитанная, чтобы прямо сказать, что им хочется пойти домой.

— Это звучит почти как манифест.

— Это звучит как накопленная статистика.

— И всё-таки ты сейчас здесь.

— Да, — сказал я. — И это как раз подозрительно.

Химари медленно покрутила бутылку в пальцах.

— А мне в фестивалях нравится почти всё, что ты сейчас только что назвал кошмаром.

— Очень тревожный вкус.

— Возможно. Но я серьёзно. Мне нравится, что на несколько дней школа перестаёт делать вид, будто она только про уроки и правильные ответы. Люди становятся громче, живее, глупее, честнее. Кто-то ссорится из-за цвета ткани так, будто речь о судьбе мира. Кто-то внезапно оказывается ответственнее, чем выглядел весь год. Кто-то наоборот разваливается на глазах. Всё становится неаккуратным, и из-за этого — настоящим.

Она сделала ещё глоток и посмотрела в сторону двора.

— И ещё мне нравится, что фестиваль вскрывает всех в ускоренном режиме. Обычно, чтобы понять, какой человек на самом деле, нужно много времени. А тут хватает двух дней. Кто исчезнет при первой нагрузке. Кто начнёт командовать без необходимости. Кто будет стараться изо всех сил, потому что боится подвести. Кто просто любит быть частью шума, даже если сам не понимает зачем. Это как… концентрат школьной жизни. Иногда ужасный. Но очень честный.

Я посмотрел на неё.

— Ты понимаешь, что описала это почти как научный эксперимент по социальному вскрытию подростков?

— Ага, — кивнула Химари. — И это весело.

— Пугающе.

— Я же говорила, что я проблемная.

— Ты слишком часто используешь это как универсальное оправдание.

— Потому что оно удивительно гибкое.

На несколько секунд мы снова замолчали.

Но это уже было не молчание после неудобной фразы, а нормальная передышка двух людей, которые одновременно пьют что-то холодное у школьного окна и смотрят, как вокруг них всё начинает официально сходить с ума.

— Кстати, — сказала Химари, — ты сегодня очень быстро вписался в ритм.

— Это оскорбление.

— Вообще-то нет. Смотри сам. Обычно ты ворчишь до последнего, а потом делаешь минимум необходимого с лицом человека, который морально выше всей этой суеты. А сегодня ты не просто работал. Ты ещё и успевал думать за других.

— Это вынужденная адаптация к неблагоприятной среде.

— Очень героично сказано для человека, который десять минут назад спорил с рулоном бумаги.

— Я не спорил. Я отстаивал геометрию.

Химари рассмеялась.

Потом посмотрела на меня чуть внимательнее.

— Нет, правда. Сегодня ты был… полезным не по принуждению.

— Ужасная формулировка.

— Но точная.

Я хотел отмахнуться, но не стал. Потому что она опять была права в той степени, в какой это уже начинало раздражать не из-за неё, а из-за меня самого.

Фестивальный хаос, который в теории должен был выматывать меня сильнее всего, на практике почему-то оказался переносимым.

Не приятным. Не желанным. Не тем, что я бы добровольно выбрал себе как способ провести неделю.

Но переносимым.

Потому что рядом с Химари этот хаос хотя бы имел ритм.

И это была очень сомнительная, очень неудобная правда.

— Ты сейчас опять слишком долго молчишь, — сказала Химари.

— Я выбираю между честным и безопасным ответом.

— И?

— Оба плохие.

— Тогда давай честный.

Я выдохнул.

— Рядом с тобой всё это почему-то проще структурировать.

Химари не ответила сразу.

Она просто смотрела на меня так, будто не ожидала, что я выдам эту мысль без борьбы и без обязательной попытки отступить в сарказм.

— Это очень опасная фраза, — сказала она наконец.

— Знаю.

— Ты говоришь её с таким лицом, будто сам уже жалеешь.

— Тоже знаю.

— Но не забираешь обратно.

— Нет.

Она опустила взгляд в бутылку, тихо постукивая ногтем по пластику.

— Вот поэтому мне иногда ужасно тяжело рядом с тобой, — сказала она. — Не потому что ты холодный или колючий. К этому я уже привыкла. А потому что иногда ты внезапно говоришь вещи, от которых нельзя просто отмахнуться шуткой. Они слишком… нормально звучат.

— “Нормально” — неожиданно обидное слово.

— Не цепляйся. Ты понял, о чём я.

Да. Я понял.

И, если быть честным, это начинало работать в обе стороны.

Потому что Химари в последнее время тоже всё реже говорила со мной только как шумная, удобная версия себя. Рядом со мной в её репликах всё чаще появлялись куски правды, которые обычно людям не показывают просто так.

— Пошли, — сказала она, допив газировку. — А то если мы простоим тут ещё дольше, Саки решит, что мы сбежали в организационную эмиграцию.

— Это была бы не самая плохая судьба.

— Нет. У меня ещё есть плакаты, которые надо спасти от рук Мины.

— Тогда, возможно, уже поздно.

— Не говори так. Я всё ещё верю в человека.

— А я нет. Особенно после того, как увидел, как ваш класс обсуждает “хаотичную эстетику” всерьёз.

— Ты просто не ценишь творческую боль.

— Я ценю только ровные края и читаемый шрифт.

— Господи, ты действительно создан для контроля материалов.

— Это худшее, что мне кто-либо говорил за неделю.

Когда мы вернулись в класс, там уже была та самая стадия фестивальной подготовки, на которой коллективная работа окончательно перестаёт быть идеей и становится физическим фактом.

Столы двигали. Кто-то стоял на стуле и пытался прикрепить ткань к верхнему краю доски. На полу лежали ленты, ножницы, листы ватмана и чья-то обречённость. Староста спорил с двумя парнями из соседнего ряда о том, сколько коробок реально нужно принести из старого корпуса, а Мина, как и обещала, уже творила с плакатами что-то такое, что могло закончиться либо очень красиво, либо пожаром.

— Вы долго, — сказала она, даже не оборачиваясь.

— Мы не гуляли, — ответила Химари.

— А жаль. Это хотя бы звучало бы романтичнее, чем “стояли у автомата и обсуждали фестивальную логистику”.

Я поставил коробку с табличками на стол.

— У тебя пугающе конкретная фантазия.

— Это не фантазия, Ицуки-кун. Это уже стиль наблюдения.

Такахаси, который как раз сортировал пачки цветной бумаги по оттенкам с выражением человека, не желающего признавать собственную вовлечённость в этот ад, бросил:

— Мина, ты когда-нибудь устаёшь быть угрозой в человеческом виде?

— Только по воскресеньям.

— Очень жаль, что сегодня не воскресенье.

Мина повернулась к нам с ножницами в руке.

— Кстати, раз вы двое уже официально стали нашей мобильной связкой с учсоветом, у меня к вам сразу два вопроса. Первый: Саки жива? Второй: почему вы так подозрительно спокойно выглядите?

— Саки жива, — сказал я.

— А второе не твоё дело, — добавила Химари.

Мина прищурилась.

— Вот это и было самым подозрительным ответом из всех возможных.

Староста, не отрываясь от списка, спросил:

— Документы подписали?

— Подписали, — ответила Химари.

— Разметку сверили?

— Частично.

— Материалы по стендам забрали?

— Здесь.

— Отлично. Тогда вы двое ещё нужны внизу у лестницы. Нужно решить, куда переносить дополнительные стойки.

Я уже открыл рот, чтобы сказать что-нибудь очень честное о масштабах школьного безумия, но Химари успела раньше:

— Поняли. Пойдём, Ицуки.

Она сказала это без запинки. Без “если можешь”. Без “поможешь?”. Просто так, будто мы уже давно работаем по общей траектории.

И, что самое неприятное, тело отреагировало раньше головы: я уже подхватывал список и шёл за ней, ещё до того, как внутренне успел возмутиться.

Такахаси заметил это первым.

Разумеется.

— Поразительно, — сказал он вслед. — Вы двое уже даже не обсуждаете, кто что берёт. Просто двигаетесь.

— Замолчи, — бросил я, не оборачиваясь.

— Это не критика. Это фиксация редкого природного явления.

Химари тихо хмыкнула.

— Он опять прав.

— Это начинает меня утомлять.

— Поздно. Он уже встроился.

Я посмотрел на неё.

— Ты сейчас о нём или о себе?

Химари улыбнулась.

— Какая хорошая попытка сменить тему.

К сожалению, на это у меня уже не нашлось быстрого ответа.

К тому моменту, когда мы закончили с разметкой у лестницы, переносом стоек и возвращением части материалов обратно в класс, школа уже окончательно вошла в вечерний режим подготовки.

Где-то в соседнем крыле кто-то репетировал сцену, из-за чего из открытой двери то и дело доносились слишком трагичные голоса. На первом этаже пахло бумагой, пылью и чем-то сладким из автомата. Учсовет бегал по этажам с планшетами, а учителя выглядели так, будто уже смирились с тем, что ближайшие несколько дней контроль над реальностью будет номинальным.

Мы с Химари остались в кабинете почти последними от нашей группы.

На полу лежала последняя пачка табличек, которую нужно было подписать и разложить по папкам, а стол был усыпан следами большого школьного труда: крошки от печенья, колпачки от маркеров, скотч, который почему-то теперь приклеился к линейке, и чей-то одинокий лист с надписью “не забыть шнуры”.

Химари села прямо на пол у стола и вытянула ноги.

— Всё, — сказала она. — Если я сейчас встану, это уже будет не человек, а административный призрак.

Я сел напротив, поставив рядом банку сладкого чая, который она купила “про запас”.

— Сильное, но правдоподобное заявление.

— Спасибо. Мне важно, что ты веришь в мой внутренний распад.

— Он слишком хорошо документирован.

Химари устало усмехнулась, но спорить не стала.

Несколько секунд мы просто сидели среди коробок и табличек, слушая, как в коридоре постепенно стихает шум.

Потом она потянулась к банке сладкого чая.

— Ты не будешь?

— Это твой стратегический запас.

— Сегодня наша экономика общая.

— Это звучит тревожно.

— А мне нравится.

Она открыла банку, сделала глоток и поставила её посередине между нами, как будто это было совершенно естественно.

И, что хуже всего, в тот момент действительно показалось естественным.

— Знаешь, — сказала Химари, глядя на разложенные таблички, — обычно на этой стадии подготовки я уже начинаю ненавидеть всех.

— Очень бодрое признание.

— Нет, я серьёзно. Потому что в какой-то момент оказывается, что половина людей устала, четверть людей тупит, ещё кто-то исчезает в самый нужный момент, а ты почему-то всё ещё на месте и уже не понимаешь, зачем вообще на это согласилась. И каждый год в какой-то момент мне хочется одновременно лечь на пол, накрыться тканью для стенда и больше не выходить в общество.

— Очень здоровый способ переживать нагрузку.

— Не осуждай. У меня хотя бы есть план.

Я коротко хмыкнул.

Химари перевела взгляд на меня.

— Но сегодня было… легче.

— Из-за сахара?

— Не только.

— Тогда опасная тема.

— Конечно.

Она не спешила продолжать, и я не подгонял. Сейчас пауза между нами не мешала. Она, наоборот, делала слова, которые всё-таки появлялись, ровнее.

— Мне не стало легче потому, что работы было меньше, — сказала Химари. — Работы как раз стало больше. И шумнее тоже стало больше. И людей больше. И глупости. Но почему-то всё это не чувствовалось таким удушающим.

Я смотрел на неё молча.

И уже заранее догадывался, к чему она ведёт.

— Потому что ты рядом? — спросил я.

Химари покосилась на меня.

— Ужасно самоуверенно.

— Но?

Она взяла банку, сделала ещё глоток и только потом ответила:

— Но да. Отчасти поэтому.

Я ничего не сказал.

Точнее, не смог сразу.

Потому что подобные фразы от неё всё ещё выбивали почву из-под ног сильнее, чем должны были.

Химари опёрлась спиной о край стола.

— Рядом с тобой всё это хотя бы не превращается в бесконечный поток. Ты всё время раздражаешься, ворчишь, лезешь с непрошеными замечаниями и портишь людям удобные планы, но при этом рядом с тобой хаос почему-то становится… ограниченным. Не знаю, как ещё это назвать.

— Ты сейчас описываешь меня как санитарный кордон против школьной суеты.

— Это был бы очень достойный титул.

— Ужасный.

— Но рабочий.

Я выдохнул и взял банку, чтобы не смотреть на неё слишком долго.

— А ты знаешь, что говоришь вещи, которые потом очень неудобно игнорировать?

— Знаю.

— И всё равно говоришь.

— Потому что иногда уже поздно делать вид, что я думаю что-то другое.

Вот это, пожалуй, и было самым опасным в нашей нынешней точке.

Не то, что вокруг начинались слухи.

Не то, что класс уже складывал нас в одну картинку.

И даже не то, что я всё чаще думал о ней в моменты, когда должен был заниматься чем-то другим.

А то, что Химари рядом со мной тоже всё реже выбирала удобную версию ответа.

— Ты сегодня опять слишком много честности выдаёшь на один день, — сказал я.

— Это фестивальная побочка.

— Надеюсь, обратимая.

— Не рассчитывай.

Она улыбнулась.

Потом ненадолго закрыла глаза.

И вот это движение снова было тем самым тихим моментом, которого не заметил бы почти никто. Но после всего, что было между нами за последние главы, я уже слишком хорошо видел разницу между усталостью, которую она прячет, и усталостью, которую ей больше лень скрывать.

— Ты сейчас опять вырубаешься, — сказал я.

— Нет. Я просто моргаю профессионально.

— Очень слабая ложь.

— Но стильная.

— Совсем нет.

Она открыла глаза и посмотрела на меня с выражением человека, который уже устал спорить по мелочам, но всё ещё не собирается сдаваться в принципе.

— Знаешь, что самое неприятное? — спросила она. — После такого дня мне должно было бы стать легче от того, что всё почти закончилось. А мне почему-то не становится.

— Потому что завтра будет то же самое.

— Это тоже. Но не только.

Я ждал.

Она обвела взглядом класс: коробки, плакаты, пустые парты, оставленные наспех листы.

— Мне не нравится момент, когда всё стихает, — сказала она. — Пока вокруг шумно, ты просто двигаешься вместе с ним. Не думаешь слишком много. Не успеваешь чувствовать усталость как что-то отдельное. А когда всё заканчивается и в классе остаётся вот такая тишина, ты вдруг очень ясно слышишь себя. И не всегда это приятно.

Я посмотрел на неё.

— Тогда почему ты каждый раз всё равно остаёшься до конца?

Химари тихо усмехнулась.

— Потому что я идиотка с плохим чувством меры.

— Это не объяснение.

— Знаю. Но оно хотя бы честное.

Я некоторое время молчал, потом сказал:

— Если тебе после шума хуже в тишине, это не значит, что надо возвращаться в шум до полного изнеможения.

Химари повернула голову в мою сторону.

— Слушай, а ты случайно не накопил за последние дни какой-то очень странный запас нормальных мыслей?

— Нет. Я просто устал смотреть, как ты методично себя добиваешь.

— Какая трогательная формулировка.

— Это не трогательная формулировка. Это раздражённая формулировка.

— Всё равно.

Она чуть подвинула банку чая ко мне.

— Бери ещё. Ты сегодня заслужил право ворчать на меня с повышенной компенсацией.

Я сделал глоток и покачал головой.

— Ужасно, что это действительно начинает работать.

— Что именно?

— То, как ты договариваешься с людьми.

— А, — сказала Химари. — Но с тобой я вообще-то не договариваюсь. Ты просто медленно втягиваешься.

— Это клевета.

— Это уже процесс.

Я хотел ответить, но в этот момент заметил, что она снова сидит слишком тихо.

Не грустно. Не театрально. Просто тихо.

И без улыбки.

Не потому что забыла её надеть. А потому что сейчас не было ни одной причины делать это просто по инерции.

Только усталость. Только вечерний свет. Только почти пустой класс. И только та Химари, которую обычно не видел никто, кроме тех редких моментов, когда она позволяла себе выйти из общего ритма.

И почему-то именно это внезапно стало самым сильным кадром всего дня.

— Что? — спросила она, поймав мой взгляд.

— Ничего.

— Врёшь.

— Немного.

Она подождала, потом всё-таки добавила:

— Тогда говори.

Я отвёл взгляд к окну.

Снаружи почти совсем стемнело.

— Просто подумал, — сказал я, — что ты сейчас выглядишь совсем не как человек, которого полшколы считает самой шумной девушкой в классе.

Химари сначала ничего не ответила.

Потом очень тихо усмехнулась.

— Это потому, что полшколы обычно не видит меня вот в такие моменты.

— Да.

— И тебе это кажется странным?

Я подумал.

— Нет. Уже нет.

Это был короткий ответ.

Но, кажется, один из самых честных за весь день.

Химари посмотрела на меня дольше обычного, потом кивнула, будто приняла этот ответ без необходимости что-то ещё уточнять.

И именно с этого взгляда начиналась та тишина, которая в любой другой день показалась бы мне слишком тяжёлой.

Сегодня она почему-то ощущалась почти правильной.