Пролог

Есть люди, рядом с которыми мир будто становится шумнее.

Стоит им переступить порог класса — и в воздухе словно становится больше жизни.

Стоит им улыбнуться — и даже сонные лица одноклассников выглядят чуть менее несчастными.

Стоит им помахать кому-то рукой — и этот кто-то потом весь день ходит с таким видом, будто получил благословение свыше.

Химари была именно такой.

Честно говоря, я никогда не понимал, как работают такие люди.

Не то чтобы я их ненавидел. И уж точно не был тем самым мрачным парнем с последней парты, который смотрит в окно, философствует о бессмысленности жизни и презирает весь мир. Нет. Я просто предпочитал тишину. Предпочитал, чтобы моя школьная жизнь проходила спокойно, без лишнего внимания, без драм, без ненужных осложнений.

А ещё — без Химари.

— Ицуки, доброе утро!

Вот, например, сейчас.

Я только вошёл в класс, как этот слишком бодрый голос, совершенно неуместный для восьми утра, уже настиг меня.

— Доброе утро, — ответил я, подходя к своей парте.

Химари, как обычно, уже сидела на своём месте у окна и смотрела на меня так, будто я только что сделал что-то непростительно скучное.

— Как холодно.

— Я поздоровался.

— Это не считается. В твоём голосе было меньше тепла, чем в банке холодного кофе из автомата.

Сидевшие неподалёку ребята засмеялись, а я молча положил сумку на парту.

Вот поэтому я и не хотел иметь с такими людьми ничего общего.

Химари была из тех, кого в школе знают все. Не обязательно близко, но по имени — точно. Девушки из параллели, парни из спортивных клубов, младшеклассники, учителя — с ней все разговаривали так естественно, будто она часть школьного пейзажа. Как доска объявлений, только гораздо приятнее.

Если кто-то говорил «Химари», никто не спрашивал: «Какая именно?»

А я был просто Ицуки. И меня это полностью устраивало.

Наверное.

— Ицуки.

Я поднял взгляд.

Химари повернулась ко мне вполоборота и чуть наклонилась вперёд.

— Что?

— У тебя опять лицо человека, который мысленно пишет завещание перед первым уроком.

— Я просто думаю, как спокойно пережить день.

— То есть без меня?

— В идеале — да.

— Жестоко.

Она надула щёки и несколько секунд смотрела на меня с показным осуждением, после чего внезапно улыбнулась.

— Тогда у меня плохие новости. Сегодня после уроков поможешь мне отнести коробки и документы в кабинет учсовета.

— Нет, не смогу

— Почему ты отвечаешь так быстро?

— Потому что это единственный способ сократить разговор.

— Химари несколько секунд молча смотрела на меня, а потом рассмеялась.

Легко. Без обиды. Так, будто я действительно сказал что-то смешное, а не просто пытался защитить своё спокойствие.

Странный человек.

Я отвёл взгляд к окну.

Во дворе уже было шумно. Кто-то спешил в здание, кто-то торопливо переобувался у входа, кто-то на ходу повторял домашнее задание с лицом человека, которого только что предала сама судьба. Самое обычное школьное утро. Самый обычный день.

По крайней мере, тогда я так думал.

После уроков я всё-таки ей помог.

Не потому что она меня уговорила.

И не потому что мне было нечем заняться.

Просто к четвёртой перемене я уже слишком ясно представил, как Химари идёт за мной до самых ворот школы и громко жалуется каждому встречному, что я бросил беззащитную девушку наедине с тяжёлой работой учсовета. А у меня оставалось хотя бы немного инстинкта самосохранения.

— Вот знаешь, — сказала Химари, пока мы шли по коридору, — ты совершенно не был похож на доброго человека.

В её руках была стопка папок, у меня — коробка средних размеров, которую почему-то набили так, будто собирались хранить в ней кирпичи.

— Тогда почему ты попросила именно меня?

— Потому что ты ворчишь, но всё равно помогаешь.

— Это не комплимент.

— А я и не пыталась сделать комплимент.

— Тогда всё честно.

— Нет, подожди. — Она слегка нахмурилась, будто решила подойти к вопросу серьёзнее. — Ты не добрый. У тебя просто лицо человека, который иногда случайно делает добрые вещи.

— Пугающе точное описание.

— Я знала. Но прозвучало мило, да?

— Нет.

— Какой же ты скучный.

— А ты слишком шумная.

Я посмотрел на неё.

Она улыбалась как обычно — ярко, открыто, так легко, будто быть такой для неё было так же естественно, как дышать. Будто в мире вообще не существовало вещей, которые могли бы заставить её замолчать или опустить глаза.

Наверное, именно поэтому то, что произошло потом, показалось мне настолько неправильным.

Когда мы дошли до кабинета учсовета, дверь оказалась закрыта.

Химари остановилась первой.

— А?

Я поставил коробку на пол и посмотрел на табличку у двери, потом на замок.

Закрыто.

— Ты ведь говорила, что кабинет будет открыт, — заметил я.

— Должен был быть, — пробормотала она и достала телефон. — Сэмпай из учсовета написал, чтобы я занесла всё после уроков…

— Значит, сэмпай тебя подставил.

— Не говори так сразу, это звучит слишком драматично.

— Для человека, которого заставили таскать коробки, у меня есть на то причина.

— Ладно, ладно. Подожди здесь. Я быстро схожу в учительскую и проверю, не оставили ли ключ там.

— А если я незаметно исчезну?

Она посмотрела на меня совершенно серьёзным взглядом.

— Тогда я всем скажу, что ты плакал из-за пробного теста по математике.

— Это неправда.

— Но звучит ведь правдоподобно, да?

— Нееет.

— Ну вот и все, будь тут и не убегай.

— ...

И, махнув мне рукой, она быстрым шагом ушла в сторону лестницы.

Я остался один посреди почти пустого коридора.

После уроков школа всегда менялась. Днём она шумела так, будто собиралась развалиться от голосов, шагов и звона звонков. Но ближе к вечеру в ней появлялась какая-то странная пустота. Словно здание наконец уставало притворяться живым.

Издалека доносились голоса из спортзала. Где-то на улице перекрикивались участники клубов. За окнами свет закатного солнца уже начал окрашивать стены в мягкий оранжевый цвет.

Минуты шли.

Я посмотрел в сторону, куда ушла Химари.

Её всё не было.

— Слишком долго, — пробормотал я себе под нос.

Постояв ещё немного у кабинета учсовета, я поднял коробку и решил хотя бы отнести её ближе к лестнице, чтобы не торчать на одном месте, как забытый кем-то багаж.

И именно тогда я это услышал.

Тихий звук.

Настолько, что в другое время я, возможно, просто прошёл бы мимо. Что-то вроде прерывистого выдоха — будто кто-то пытался подавить дрожь в голосе.

Я остановился.

В конце коридора дверь одного из пустых классов была приоткрыта. В щель падал тёплый свет заходящего солнца.

И почему-то у меня сразу появилось нехорошее предчувствие.

Я не собирался подглядывать. Правда не собирался.

Но тело среагировало быстрее, чем я успел придумать себе оправдание.

Я сделал шаг ближе и осторожно заглянул в класс.

И замер.

У окна, спиной ко мне, стояла Химари.

Та самая Химари, которая ещё совсем недавно без остановки спорила со мной, улыбалась, шутила и выглядела так, будто ни одна проблема в мире не заслуживает её внимания.

Сейчас же её плечи мелко дрожали.

Одной рукой она держалась за подоконник, а другой быстро вытирала глаза, будто пыталась стереть сам факт собственных слёз раньше, чем их кто-то увидит.

На мгновение у меня в голове стало пугающе пусто.

Я просто смотрел на Химари.

На её опущенную голову.

На эту тишину, которая совсем не сочеталась с человеком вроде неё.

Это было неправильно.

Не потому, что плакать — неправильно.

А потому, что я впервые увидел ту Химари, о существовании которой, похоже, не должен был знать никто, кроме неё самой.

И в тот момент у меня в голове промелькнула только одна мысль:

Я увидел то, чего видеть не должен был.

Наверное, именно с этого и начался конец моей спокойной школьной жизни.