Девушка, которая не хотела оставаться одна

Я шёл за Химари по коридору старого корпуса и уже в который раз за последние дни задавался очень простым вопросом:

Почему я вообще продолжаю идти за ней?

Нет, серьёзно.

Если посмотреть на ситуацию со стороны, всё выглядело максимально подозрительно.

Самая шумная девушка в классе после уроков вдруг почти нормальным голосом просит меня о помощи.

Не объясняет, в чём именно дело.

Не даёт возможности отказаться.

А потом просто ведёт за собой так, будто я уже автоматически часть её планов.

И хуже всего было то, что в какой-то момент это действительно стало ощущаться почти естественно.

— Ты чего так тяжело вздыхаешь? — спросила Химари, не оборачиваясь.

— Я ещё не подписывался на неизвестную работу.

— Ты вообще ни на что не подписываешься, но всё равно идёшь.

— Это не комплимент моей доброте.

— А я и не говорила, что это доброта.

— Тогда что?

Она наконец обернулась через плечо.

— Слабый характер.

— Ужасный человек.

— Спасибо.

— Это не был комплимент.

— Но уже слишком поздно, я его забрала.

Я тихо выдохнул.

Как всегда.

Даже когда она просит о помощи почти серьёзно, невозможно полностью отделить это от её обычной манеры говорить так, будто половина сказанного — поддразнивание, а вторая половина — ловушка.

Мы свернули в боковой коридор, которым после уроков почти никто не пользовался. Здесь было заметно тише. Из главного крыла доносился приглушённый шум клубов, голоса, стук дверей, но всё это оставалось где-то далеко, как будто в другой школе.

Химари остановилась у двери в конце коридора.

На табличке было написано: “Подготовительная комната”.

— Вот, — сказала она. — Мы пришли.

— И что именно мы здесь делаем?

— Помогаем.

— Очень информативно.

Она открыла дверь и первой вошла внутрь.

Я шагнул следом — и замер на пороге.

Комната оказалась чем-то средним между складом, рабочим кабинетом и местом, куда школа сваливает всё, с чем не знает, что делать до следующего мероприятия. У стены стояли коробки с цветной бумагой и старыми табличками, на длинном столе лежали рулоны ткани, стопки плакатов, ножницы, маркеры, скотч и какие-то папки, уже опасно близкие к падению.

В окно лился мягкий свет позднего дня, превращая всю эту пыльную мешанину в почти уютную картину.

Почти.

— Пожалуйста, не говори, что ты собираешься заставить меня здесь умереть под грудой школьного инвентаря, — сказал я.

— Не собираюсь, — ответила Химари, закрывая дверь. — По крайней мере, не сегодня.

— Очень успокаивает уточнение “не сегодня”.

Она подошла к столу и провела ладонью по краю коробки.

— Мне нужно разобрать всё это до завтра. Для подготовки к следующему мероприятию.

— И ты не могла попросить кого-нибудь из учсовета?

— Могла.

— Тогда почему—

Я остановился на полуслове.

Химари стояла ко мне вполоборота и смотрела на коробки слишком спокойно. Не устало даже — скорее так, будто весь свой обычный шум она оставила за дверью вместе с коридором.

— Потому что не хотела, — сказала она.

Я несколько секунд молчал.

— Очень развёрнуто.

— Это был честный ответ.

— Слишком короткий для честного.

— Ну уж прости, я ещё не перешла в режим подробных объяснений.

Я поставил сумку у стены и подошёл ближе.

— И что надо делать?

Химари подняла взгляд, и в её лице на секунду мелькнуло что-то вроде облегчения. Совсем быстро. Так быстро, что, возможно, в любой другой день я бы не заметил.

Но сейчас заметил.

— Вот это надо отсортировать, — сказала она, указывая на коробки. — Плакаты к прошлому фестивалю в одну сторону, чистые материалы в другую. Ещё нужно перебрать папки на столе и выкинуть дубли.

— Очень похоже на скучную смерть.

— Ты преувеличиваешь.

— Нет. Просто даю ситуации точное название.

— Тогда начинай давать ей точное название молча.

— Командуешь ты уверенно.

— А ты удивительно быстро согласился помогать.

— Я ещё не согласился. Я просто уже здесь.

— Для меня разница несущественная.

Я взял ближайшую коробку и поставил на стол.

Химари села на край стула и начала разбирать стопку плакатов. Я открыл коробку с папками.

Некоторое время мы молчали.

Точнее, в комнате звучали только шуршание бумаги, скрип стула и редкие удары картона о стол. Для человека, рядом с которым мир обычно становился шумнее, Химари удивительно хорошо вписывалась в тишину.

И это, как ни странно, сбивало с толку сильнее, чем её обычные подколы.

— Ты слишком тихий, — сказала она через несколько минут.

— Это жалоба?

— Наблюдение.

— Привыкай. Ты сама притащила меня в место, где надо работать.

— Но даже работая, можно звучать живее.

— У меня нет встроенной функции “оживлять комнату”.

— Жаль. А я надеялась.

— У тебя завышенные ожидания.

— Нет. Просто неправильные.

Я переложил несколько папок в другую стопку и только потом спросил:

— Ты часто здесь сидишь?

— Иногда.

— Почему именно здесь?

Химари пожала плечами, продолжая разглядывать старый плакат.

— Здесь тихо.

— Это очень не по-химариевски.

— Я же не обязана быть шумной двадцать четыре часа в сутки.

— Серьёзно? А по ощущениям именно так.

Она тихо фыркнула.

— Ицуки.

— Что?

— Ты иногда говоришь вещи так, будто правда считаешь меня стихийным бедствием.

— Иногда?

— Грубо.

— Но близко к правде.

Химари покачала головой и отложила плакат.

— Вот за это тебя и не любят нормальные люди.

— Это ложь. Нормальные люди просто держатся от меня на безопасном расстоянии.

— А я, значит, ненормальная?

— Ты серьёзно задаёшь этот вопрос после всего, что делала за последние дни?

— Хм. Тогда, пожалуй, не задаю.

На её губах мелькнула короткая улыбка.

Не яркая. Просто живая.

И почему-то именно такие улыбки в последнее время стали цеплять сильнее обычных.

Я молча отвёл взгляд обратно к папкам.

Плохая привычка.

Очень плохая.

Через десять минут стало ясно, что работы здесь действительно много.

Не катастрофически, но достаточно, чтобы от неё нельзя было отделаться за пару минут и сразу уйти. Старые плакаты с прошлогоднего фестиваля, стопки неиспользованных бланков, папки с одинаковыми названиями, коробки с лентами, которые почему-то перемешались с объявлениями спортивных клубов.

Чем дольше я разбирал этот хаос, тем яснее понимал: Химари могла бы попросить кого-нибудь из учсовета. Или пару девочек из класса. Или вообще Мину, которая наверняка справилась бы с этой работой вполовину быстрее, если бы её не отвлекала потребность всё комментировать.

Но она позвала меня.

И это неприятно застряло в голове.

— Эй, Ицуки.

— Мм?

— Ты уже минут пять смотришь на одну и ту же папку.

Я опустил взгляд.

Действительно. В руках у меня была папка с надписью “Культурный фестиваль”, а я всё это время просто держал её, не открывая.

— Я думаю.

— Это видно.

— В этот раз звучит как обвинение.

— Потому что ты думаешь с таким лицом, будто сейчас начнёшь осуждать весь мир.

— Мир заслужил.

— А я?

Я поднял глаза.

Химари смотрела на меня, подперев щёку рукой.

Вопрос прозвучал слишком легко, чтобы быть серьёзным. Но и слишком прямо, чтобы отмахнуться совсем уж автоматически.

— Ты особенно, — сказал я.

— Какая честь.

— Ты сама напросилась.

— Ага.

Она ещё несколько секунд смотрела на меня, потом вдруг спросила:

— Ты всё ещё думаешь про сэмпая?

Я замер.

Снова.

Ненавижу, когда она делает это так внезапно.

— А ты всё ещё слишком любишь неожиданные вопросы.

— Потому что на них труднее врать.

— Очень сомнительная логика.

— Но эффективная.

Я закрыл папку и положил её в нужную стопку.

— Я не думаю про него постоянно.

— Но думаешь.

— Иногда.

— Уже лучше.

— Что именно?

— Ты впервые сказал что-то нормальное на эту тему.

— Не преувеличивай. Это всё ещё не твоё достижение.

— Конечно моё. Я же вытянула это из тебя.

Я устало выдохнул.

— Скажи спасибо, что я ещё не ушёл.

— Не уйдёшь.

— Почему ты так уверена?

Химари ненадолго замолчала.

Потом отвела взгляд в окно и ответила уже тише:

— Потому что если бы правда хотел уйти, ушёл бы ещё в коридоре.

Я не нашёл, что сказать.

Потому что это была раздражающе точная мысль.

Вместо ответа я взял ещё одну коробку и поставил её на стол.

— Кстати, — сказала Химари, словно почувствовав, что если она сейчас продолжит тему, я окончательно уйду в молчание. — Сэмпай пока ушел из моей жизни.

— “Ушел” звучит подозрительно.

— Не буквально.

— Уже лучше.

— У него семейные дела и ещё поездка с родителями на несколько дней. Плюс что-то с подготовкой от комитета. Так что он временно занят и не собирается меня преследовать.

— Очень трагично.

— Ты издеваешься?

— Немного.

Химари взяла ножницы, повертела их в пальцах и отложила обратно.

— Я ещё сказала ему, что пока не хочу возвращаться к этому разговору.

— И он согласился?

— Скажем так… у него не было особого выбора.

Я кивнул.

Это почему-то сняло с воздуха часть напряжения, о котором я даже не хотел думать слишком прямо.

Плохой знак.

Очень плохой.

— Ты сейчас выглядишь чуть менее мрачно, — заметила Химари.

— Тебе показалось.

— Нет. У тебя стало меньше лица человека, которого предал сам факт существования мира.

— Удивительно, как точно ты всё описываешь.

— Я талантливая.

— Ты проблемная.

— Это тоже талант.

Я хотел возразить, но передумал.

Потому что спорить с этим было уже почти бессмысленно.

Постепенно работа перестала быть просто работой.

То есть мы всё ещё сортировали папки и складывали плакаты, но между этим незаметно возник ритм. Химари подавала мне материалы, я раскладывал их по коробкам. Я передвигал тяжёлые стопки, она подписывала ярлыки. Она путалась в лентах, я молча распутывал. Я ворчал, она делала вид, что не слышит.

И в какой-то момент я поймал себя на крайне неприятной мысли:

нам это подозрительно легко удаётся.

— Не смотри так на коробку, — сказала Химари, стоя на стремянке у верхней полки. — Она не виновата в твоём внутреннем кризисе.

Я поднял голову.

— Во-первых, слезь нормально. Во-вторых, почему ты решила, что у меня кризис?

— Потому что у тебя лицо человека, который неожиданно заметил, что рядом со мной можно не умереть.

— С лестницы ты всё-таки слезь.

— Ицуки, ты игнорируешь вопрос.

— Я выживаю.

— Это не одно и то же.

Она потянулась за очередной коробкой, опасно качнулась, и я инстинктивно сделал шаг вперёд.

— Осторожно.

Химари замерла, потом аккуратно поставила коробку мне в руки и только после этого спустилась.

— Вот видишь, — сказала она, как только оказалась на полу. — Ты всё-таки добрый.

— Нет.

— Тогда почему сейчас так резко занервничал?

— Потому что я не хочу объяснять классу, как самая шумная девушка в нём погибла из-за коробки с цветной бумагой.

— Какой трогательный уровень заботы.

— Это не забота. Это самосохранение.

— Ты повторяешь это слишком часто.

— Потому что рядом с тобой приходится.

Химари тихо рассмеялась, но уже без обычного шума.

Потом посмотрела на меня чуть внимательнее.

— Всё равно спасибо.

Я отвёл взгляд.

— Не за что.

— За что-то, — поправила она.

— Не развивай тему.

— Почему?

— Потому что тогда ты начнёшь делать странные выводы.

— А может, я уже делаю.

— Вот именно поэтому.

На этот раз она ничего не ответила.

Только взяла маркер и начала подписывать очередную коробку.

Некоторое время мы снова работали молча. За окном свет постепенно менялся, становился мягче, глубже, ближе к закату. Комната, и без того тихая, теперь словно окончательно отрезала нас от остальной школы.

Это было странно.

И, возможно, впервые за всё наше знакомство — не неприятно.

— Ицуки, — вдруг позвала Химари.

— Мм?

— Можно вопрос?

— Ты всё равно задашь.

— Это правда.

Я захлопнул крышку коробки.

— Тогда спрашивай.

Она несколько секунд крутила колпачок маркера между пальцами, будто решала, насколько прямо говорить.

— Ты ведь мог не приходить за мной.

Я посмотрел на неё.

— Когда именно?

— Сегодня. После уроков. И вообще… раньше тоже.

Вопрос звучал просто. Но я почему-то сразу понял, что она спрашивает не только про сегодня.

— Мог, — ответил я.

— Но пришёл.

— Это тоже не вопрос.

— И всё же.

Я помолчал.

Потому что на нормальный ответ у меня не было ничего готового. А врать ей в такие моменты становилось всё сложнее.

— Наверное, — сказал я наконец, — ты слишком настойчивая.

— Какая удобная формулировка.

— Она тебе подходит.

— А если серьёзно?

Я отвёл взгляд к окну.

— Если серьёзно… ты слишком плохо умеешь делать вид, будто всё в порядке, когда это не так.

Химари замерла.

Маркер в её пальцах остановился.

Я сразу понял, что опять сказал что-то слишком прямо.

Но уже поздно.

— Это сейчас был комплимент или упрёк? — спросила она тихо.

— Сам не решил.

— Понятно.

Она смотрела на коробку перед собой, но явно не видела её.

— Странно, — сказала она через пару секунд.

— Что именно?

— Все обычно говорят наоборот. Что я слишком хорошо делаю вид, будто всё нормально.

— Значит, у них плохое зрение.

— А у тебя?

— А у меня, похоже, проблемы посерьёзнее.

Она перевела на меня взгляд.

— Какие?

— Я почему-то продолжаю это замечать.

Несколько секунд в комнате стояла такая тишина, что стало слышно, как где-то в коридоре хлопнула дверь.

Химари смотрела на меня внимательно. Без насмешки. Без игры. Просто внимательно.

А потом вдруг улыбнулась.

Совсем немного.

И именно это было самым опасным.

— Знаешь, — сказала она, — иногда с тобой ужасно неудобно.

— Уже слышал.

— Нет, я не в плохом смысле.

— Это ещё хуже.

— Почему?

— Потому что теперь это звучит так, будто мне нужно что-то на это ответить.

— Не нужно.

Она отложила маркер и, к моему удивлению, впервые за весь день выглядела так, будто действительно выдохнула.

Не внешне даже — скорее всем своим молчанием.

— С тобой хотя бы можно иногда не стараться, — сказала она тихо.

Я не сразу понял смысл фразы.

А когда понял, отвечать быстро уже не получилось.

Потому что именно этого и не хватало всему нашему странному общению до сих пор: прямой, почти честной реплики без шутки поверх.

— Ты для этого меня сюда позвала? — спросил я.

Химари отвела взгляд.

— Не только.

— Очень конкретно.

— Мне правда нужна была помощь.

— А ещё?

Она пожала плечами.

— А ещё мне не хотелось быть одной.

Ответ прозвучал так просто, что сначала я даже не нашёл в нём подвоха.

А потом понял, что подвоха и не было.

И это почему-то сбило с толку сильнее любой её обычной провокации.

Я посмотрел на неё.

Химари сидела, подогнув одну ногу под стул и глядя куда-то мимо коробок, будто произнесённая фраза уже не принадлежала ей и теперь пусть как-нибудь существует сама по себе.

— Очень неудобная правда, — сказал я наконец.

Она усмехнулась.

— Я предупреждала, что я проблемная.

— Нет, ты недооценивала масштаб.

— Значит, ты всё-таки остаёшься.

— Это тоже неудобная правда.

Она тихо рассмеялась.

И теперь в этом смехе было куда меньше привычной школьной Химари и куда больше той, которую я видел у окна в пустом классе.

Странно. Но почему-то именно сейчас это ощущалось правильно.

Когда мы наконец закончили, за окном уже почти начал садиться солнце.

Комната выглядела заметно лучше: коробки стояли вдоль стены по порядку, папки были разобраны, плакаты перевязаны лентами и подписаны, стол наконец обрёл право называться столом, а не территорией стихийного бедствия.

Я отошёл на шаг и окинул всё взглядом.

— Ну вот, — сказал я. — Теперь это хотя бы похоже на место, где не прятали следы преступления.

— А мне нравилось предыдущее настроение, — ответила Химари.

— Не сомневаюсь.

Она встала со стула и потянулась, разминая затёкшие плечи.

— Спасибо.

— Ты сегодня это слово используешь пугающе часто.

— А что, нельзя?

— Можно. Просто непривычно.

— Тогда считай, что это особый день.

Я взял сумку и закинул её на плечо.

— Слишком много особенностей на один день.

— Слабак.

— Зато живой.

Химари подошла к двери и взялась за ручку, но не открыла сразу.

Вместо этого обернулась ко мне.

— Ицуки.

— Что?

— Ты ведь никому не скажешь, что я вообще умею быть нормальной?

— Поздно. Я уже подозреваю худшее.

— Жестоко.

— Честно.

— Ты сегодня прямо в ударе.

Я только пожал плечами.

Она улыбнулась и всё-таки открыла дверь.

Мы вышли в коридор вместе.

Снаружи было уже совсем тихо. Большая часть учеников разошлась по клубам или по домам, и старый корпус теперь казался ещё более пустым, чем обычно. Полосы закатного света лежали на полу, окна отливали тёплым оранжевым, а шаги почему-то звучали громче, чем должны были.

Мы шли молча.

И в этот раз молчание не нужно было ничем спасать.

Химари шла рядом, чуть впереди, легко придерживая сумку на плече. Я шёл за ней и вдруг с неприятной ясностью понял: раньше подобная сцена показалась бы мне невозможной.

Не потому что я не мог представить себя рядом с ней.

А потому что не мог представить, что рядом с ней мне будет не тяжело.

— Странное у тебя лицо, — сказала Химари, не поворачивая головы.

— Удивительно, что ты можешь определить это даже спиной.

— Я профессионал.

— Слишком пугающий набор навыков.

— Тебе уже поздно жаловаться.

— Почему?

Она чуть обернулась и посмотрела на меня с лёгкой, почти ленивой улыбкой.

— Потому что ты уже привык.

Я хотел тут же возразить.

Что именно я привык?

К её шуму?

К её внезапным просьбам?

К тому, что она всё чаще оказывается рядом?

Но почему-то не сказал ничего.

Потому что хотя бы часть её слов звучала слишком правдиво.

Мы почти дошли до лестницы, когда с нижнего пролёта донёсся знакомый голос:

— А-а.

Мы оба остановились.

На площадке между этажами стояла Мина.

В одной руке у неё была сумка, в другой — бутылка сока из автомата. Выражение лица у неё было именно тем, которого я меньше всего хотел видеть в такой момент: слишком спокойное, слишком понимающее и поэтому — особенно опасное.

Она перевела взгляд с Химари на меня, потом обратно.

И улыбнулась.

— Так вот где вы были.

Ни громкости. Ни театрального удивления. Ни немедленной атаки вопросами.

Именно поэтому стало только хуже.

— Мы работали, — сразу сказала Химари.

— Конечно, — кивнула Мина. — Я даже не сомневаюсь.

— Мина.

— Что? Я же ничего не сказала.

— Вот это и подозрительно.

Мина сделала пару шагов вверх по лестнице и остановилась на нашем уровне.

— Просто удивительно, — сказала она, глядя на нас по очереди. — Химари исчезает после уроков. Ицуки тоже. Оба находятся в старом корпусе. Вдвоём. И оба выглядят так, будто у них был какой-то очень тихий и очень важный разговор.

Я нахмурился.

— Ты слишком много додумываешь.

— Возможно, — легко согласилась она. — Но я ведь ещё даже не начала всерьёз.

Химари устало прикрыла глаза.

— Обожаю твою поддержку как подруги.

— Я невероятно заботливая, — сказала Мина. Потом посмотрела прямо на меня. — Ицуки-кун.

— Что?

— Ты быстро прогрессируешь.

— Не говори так, будто я прохожу какую-то сомнительную игру на выживание.

— А разве нет?

— Мина.

— Ладно-ладно.

Она подняла руки в жесте капитуляции, но по её лицу было очевидно: мысленно она уже унесла этот момент в класс, в завтрашнее утро и, возможно, в ближайшую неделю моей жизни.

— Не волнуйтесь, — сказала она слишком невинно. — Я пока ничего не спрашиваю.

И именно это прозвучало опаснее любого вопроса.

Химари тяжело вздохнула.

— Это звучит как угроза.

— Нет. Это обещание на будущее.

— Ещё лучше.

Мина улыбнулась уже совершенно открыто.

— Увидимся завтра.

Она обошла нас и пошла вверх по лестнице, легко насвистывая что-то себе под нос.

Мы с Химари ещё несколько секунд молчали, слушая, как затихают её шаги.

Потом я повернулся к Химари.

— “Пока ничего не спрашиваю” — это действительно хуже, чем если бы она начала прямо сейчас.

— Я же говорила, — ответила Химари, глядя вслед исчезнувшей Мине. — Она всё понимает слишком “так”.

— Очень утешает.

— Не бойся.

— Я не боюсь.

— Врёшь.

— Может быть.

Химари наконец посмотрела на меня и вдруг тихо рассмеялась.

— Ну вот, — сказала она. — Теперь у нас ещё одна проблема.

— У нас?

— Конечно у нас.

— Очень не люблю, когда ты так формулируешь.

— Поздно. Ты уже внутри.

Я хотел ответить, но слова почему-то задержались.

Потому что, если быть честным, спорить с этим становилось всё труднее.

Мина нас увидела.

Завтра об этом, скорее всего, уже будет думать не только она.

И всё, что до этого казалось странным, но только нашим, теперь начинало давить снаружи.

Очень плохой знак.

И, наверное, именно поэтому, когда мы спустились к выходу и Химари уже собиралась свернуть к шкафчикам, я вдруг понял одну неприятную вещь:

меня беспокоила не сама Мина.

Меня беспокоило то, что я не хотел, чтобы всё это между мной и Химари превращалось в что-то общее для класса.

А значит, оно уже переставало быть для меня чем-то случайным.