Девушка без улыбки

— Нет. Уже нет.

После этих слов в классе стало тихо так, как бывает только в конце длинного дня, когда шум уже выгорел, а люди ещё не успели окончательно разойтись.

Химари сидела напротив меня на полу среди коробок, табличек и следов фестивального безумия. Вечерний свет из окна ложился на край стола и на её волосы, делая всё вокруг мягче, чем было на самом деле. Она не улыбалась. Не потому что забыла. И не потому что была чем-то расстроена в прямом, понятном смысле.

Просто сейчас у неё, кажется, не было ни сил, ни желания возвращать на место то лицо, которое обычно доставалось всем остальным.

И, наверное, именно это меня в последнее время задевало сильнее всего.

Не то, что я начал замечать такие моменты.

А то, что теперь они уже не казались мне чем-то случайным или недопустимым.

Химари смотрела на меня несколько секунд, потом отвела глаза к окну.

— Это очень опасный ответ, — сказала она тихо.

— Почему?

Она слегка пожала плечами.

— Потому что раньше мне было бы проще, если бы ты сказал, что это просто странно. Или неудобно. Или что ты к этому никогда не привыкнешь. Тогда всё было бы понятнее.

— Очень оптимистичный подход к общению.

— Не издевайся. Я серьёзно.

— Я тоже.

Я не стал отводить взгляд.

Пожалуй, именно это и было самым непривычным в нас последних глав: в какой-то момент стало сложнее прятаться не только ей, но и мне. Раньше почти любой неудобный разговор можно было развалить на иронию, сарказм, короткие ответы и безопасное отступление. Сейчас это почему-то перестало срабатывать так хорошо, как должно было.

Химари подтянула колени к себе и обхватила их руками.

— Знаешь, — сказала она, не глядя на меня, — у меня всегда было очень простое правило. Если ты чувствуешь, что начинаешь сбоить, надо быстро привести себя в порядок до того, как это станет чьей-то проблемой. Отшутиться. Перевести тему. Сказать, что всё нормально. Ну или хотя бы просто нормально улыбнуться, пока человек не перестанет всматриваться.

Она усмехнулась краем рта.

— Это, кстати, очень рабочая система. Не особенно здоровая, но рабочая.

— Смотря для кого.

— Для внешней среды — идеально. Для внутренней… ну, скажем так, есть нюансы.

Я ничего не сказал. Химари и так продолжила, как будто этот ответ уже давно ждал очереди.

— Самое неприятное даже не в том, что я устаю. Это я как раз умею терпеть. Самое неприятное — в моменте, когда ты понимаешь, что больше не хочешь собирать лицо обратно прямо сейчас. Вот это ощущение я терпеть не умею вообще.

Теперь она посмотрела на меня.

— Потому что в этот момент ты очень ясно понимаешь, что кто-то видит тебя не в удобной версии. Не в той, где ты нормальная, лёгкая, смешная, шумная, понятная. А в той, где у тебя закончился заряд, и ты даже не можешь внятно объяснить, что именно с тобой не так. И если этот кто-то продолжает сидеть рядом и не делать вид, будто ничего не происходит… это почему-то хуже и лучше одновременно.

Я чуть нахмурился.

— “Хуже и лучше” — очень сомнительная характеристика.

— Я сегодня не в состоянии выдавать красивые формулировки. Потерпишь.

— Уже терплю.

Химари коротко выдохнула, как будто это почти сошло за смех.

— Вот именно об этом я и говорю. Рядом с тобой у меня в последнее время появилась очень плохая привычка. Я перестала спешить собирать себя обратно.

После этой фразы в голове почему-то стало слишком пусто.

Не потому что я не понял.

А потому что понял слишком быстро.

И слишком хорошо.

— Это плохо? — спросил я.

Химари задумалась.

И не сделала то, что обычно делала в такие моменты, — не ответила сразу “не знаю” как универсальным способом выиграть время. Она реально подумала, как человек, который сам до конца не уверен в собственном ответе.

— Для моей прежней системы — да, — сказала она наконец. — Для меня самой… я пока не решила.

Я отвёл взгляд к столу, на котором лежали недописанные таблички для стендов.

— Очень удобная неопределённость.

— Да. Но честная.

— Ужасно.

— Не спорю.

Пауза затянулась, но странным образом не стала неловкой.

Я слышал, как где-то далеко в коридоре хлопнула дверь. В соседнем крыле что-то передвигали — звук был глухим, как будто школа ещё не до конца поняла, что день уже закончился. За окном вечер окончательно темнел, и именно в этом свете всё вокруг казалось чуть менее школьным, чем обычно.

— Меня бесит не то, что ты иногда бываешь такой, — сказал я после паузы.

Химари повернула голову в мою сторону.

Я продолжил, потому что иначе снова бы сдал назад.

— Меня бесит, что ты сама всё ещё ведёшь себя так, будто эта версия тебя — какая-то неправильная. Как будто её надо срочно убрать, пока она никому не помешала. И чем дольше я на это смотрю, тем сильнее это начинает действовать мне на нервы.

Химари слушала молча.

Я опёрся локтями о колени, пытаясь сформулировать до конца.

— Ты всё время говоришь о себе так, будто твоя усталость — это организационная ошибка. Сбой системы. Что-то, что надо быстро закрыть и не показывать. Но это же бред. Ты не становишься менее собой, если у тебя не хватает сил улыбаться всем вокруг.

— Очень суровая речь для человека, который полгода назад старательно делал вид, что я вообще его не касаюсь, — заметила Химари.

— Во-первых, я до сих пор считаю, что это была правильная стратегия.

— Во-вторых?

— Во-вторых, она провалилась.

Вот теперь Химари действительно улыбнулась.

Очень слабо.

Но по-настоящему.

— Наконец-то что-то признал.

— Не обольщайся.

— Уже поздно.

Она замолчала, потом спросила:

— А тебя не раздражает, что я в такие моменты выгляжу… ну, не знаю. Слишком тихой? Слишком странной? Совсем не такой, как обычно?

— Честно?

— Да.

— Нет.

Ответ вышел слишком быстрым.

Но брать его обратно уже не имело смысла.

— Почему? — спросила она.

Я посмотрел на неё.

— Потому что это всё ещё ты. Только без декораций.

Химари застыла на полдвижения, словно не ожидала именно такой формулировки.

Потом отвела взгляд.

— Вот из-за этого с тобой и нельзя нормально жить, — пробормотала она.

— Это сейчас обвинение?

— Это диагноз.

Я хмыкнул.

И именно в этот момент почувствовал, насколько сильно изменился сам ритм нашего разговора. Раньше мы бы уже пять раз ушли в шутку, дважды вернулись к теме, потом снова отступили, потом сделали вид, что всё как обычно.

Сейчас почему-то не хотелось никуда отступать.

— Пошли, — сказал я.

Химари моргнула.

— Куда?

— Не знаю. Из класса.

— Очень конкретный план.

— Зато лучше, чем сидеть здесь до ночи среди коробок, пока ты окончательно превратишься в административный призрак.

— Ого. Это уже почти забота.

— Это почти логистика.

— Конечно.

Она поднялась не сразу. Я тоже не торопил.

Пока она собирала оставшиеся бумаги в папку, я убрал со стола маркеры и сложил недописанные таблички в коробку. Всё это происходило молча, спокойно, так, будто мы уже давно научились встраиваться в один ритм не только в шуме, но и в тишине тоже.

И от этой мысли мне стало не по себе.

Мы выключили свет в классе и вышли в коридор.

Школа к этому времени уже почти опустела. Далеко внизу слышались голоса из спортивного крыла, кто-то ещё бегал по лестнице с какими-то последними делами, но основная часть шума уже выдохлась. В коридоре было просторно, тихо и странно светло из-за больших окон, в которых отражался вечер.

Химари шла рядом и не пыталась срочно “включиться” обратно.

Это было новым.

Раньше после таких разговоров она бы уже на полпути к двери вернула свою обычную школьную лёгкость, нашла бы шутку, дёрнула бы меня за рукав, сказала что-нибудь в духе “ладно, хватит серьёзности на один день”.

Сейчас этого не было.

Она просто шла рядом.

И, наверное, именно это заставило меня сказать следующую фразу раньше, чем я успел продумать, как она прозвучит.

— Сядь сначала где-нибудь.

Химари остановилась и посмотрела на меня.

— Это приказ?

— Это предложение, сформулированное в моём стиле.

— Очень суровый стиль.

— Зато понятный.

Она несколько секунд смотрела на меня, потом тихо выдохнула.

— Ладно.

Мы свернули не к выходу сразу, а в боковой проход, который вёл к маленькому внутреннему двору за старым корпусом. Там стояли две скамейки, автомат с напитками, старое дерево и урна, пережившая, кажется, несколько поколений школьных мероприятий и одно внутреннее моральное разложение.

Химари села первой.

Не грациозно, не как героиня обложки, а как человек, у которого просто закончился запас сил на красивую посадку. Я сел рядом, оставив между нами небольшое расстояние.

Она посмотрела вперёд и тихо сказала:

— Ненавижу, когда ты в такие моменты начинаешь говорить как человек, который уже всё решил за меня.

— Я не решил за тебя ничего.

— Тогда почему это прозвучало как “ты никуда сейчас не пойдёшь, пока не перестанешь быть бледным организационным фантомом”?

— Потому что ты выглядишь как бледный организационный фантом.

Химари прикрыла глаза.

— Очень поддерживающе.

— Я стараюсь говорить точно.

— В этом и проблема. Ты в такие моменты слишком точный.

Я встал, подошёл к автомату и взял два напитка — чай для неё и кофе для себя. Когда я вернулся, Химари уже сидела, откинув голову на спинку скамейки и глядя в темнеющее небо между ветками.

— Держи, — сказал я, протягивая ей бутылку.

Она взяла её двумя руками, но открывать не стала.

— Спасибо.

— Не делай из этого событие.

— А кто делает? Я просто зафиксировала, что ты опасно нормален.

— Это клевета.

— Это наблюдение.

Некоторое время мы молчали. Потом Химари заговорила сама.

— Мне не нравится, что ты видишь меня такой всё чаще.

Я повернул голову к ней.

Она по-прежнему смотрела не на меня, а куда-то вперёд.

— Почему? — спросил я.

— Потому что это начинает становиться слишком… реальным, — сказала она не сразу. — Когда это случается один раз, можно сделать вид, что это случайность. Два раза — уже сложнее, но всё ещё можно придумать оправдание. А потом в какой-то момент ты понимаешь, что рядом с конкретным человеком у тебя почему-то уже не срабатывает тот же механизм, что со всеми остальными. Ты не собираешься обратно так быстро. Не хочешь. Не можешь. Или просто слишком устаёшь, чтобы делать это сразу. И тогда становится очень трудно притворяться, будто это ничего не меняет.

Я слушал молча.

— Рядом с другими людьми я всё ещё успеваю поправить выражение лица до того, как они решат задать лишний вопрос, — продолжила Химари. — Я знаю, где надо засмеяться, где отшутиться, где сделать вид, что просто задумалась. С тобой в последнее время у меня почему-то всё чаще нет такой срочности. И это, честно говоря, ужасно меня пугает.

Она наконец посмотрела на меня.

— Не потому что я думаю, будто ты сделаешь с этим что-то плохое. А потому что если я уже начала настолько привыкать к тому, что рядом с тобой можно не держать лицо, значит, ты стал для меня слишком важной точкой покоя. А это не та вещь, которую удобно осознавать посреди школьного фестиваля.

На последней фразе она почти усмехнулась, но без энергии.

Я некоторое время молчал, пытаясь подобрать нормальный ответ, который не будет звучать либо слишком сухо, либо слишком… не вовремя.

— Меня, если честно, тоже не особенно радует, насколько быстро всё это перестало быть для меня чужой проблемой, — сказал я наконец. — Потому что раньше всё было понятно. Ты — шумная девушка, вокруг которой всегда слишком много людей и движения. Я — человек, который старается не попадать в орбиту таких людей. Отличная схема. Логичная. Рабочая.

— И очень недолговечная, — сказала Химари.

— Как выяснилось.

Я сделал глоток кофе и продолжил:

— Но сейчас это уже не выглядит так, будто я просто случайно оказался рядом несколько раз подряд. Я уже не могу честно сказать, что мне всё равно, сколько ты на себя берёшь. Или что мне безразлично, как именно ты выглядишь, когда остаёшься без сил. И, наверное, хуже всего то, что это уже давно перестало казаться мне чем-то неправильным. Слишком естественно стало замечать тебя. Вот это мне не нравится сильнее всего.

Химари слушала внимательно, не перебивая.

— И всё равно ты рядом, — сказала она.

— Да.

— Почему?

Я посмотрел на бутылку в её руках.

Она всё ещё не открыла её. Просто держала.

— Потому что если я сейчас начну отступать только потому, что это стало слишком настоящим, это будет уже не осторожность. Это будет трусость.

Несколько секунд в воздухе ничего не было, кроме вечернего ветра и далёких голосов со спортплощадки.

Химари опустила голову и тихо, почти беззвучно засмеялась.

— Вот именно из-за таких вещей мне с тобой сложно.

— Уже слышал.

— Нет, я серьёзно. Ты очень раздражающий человек. Ты говоришь о важных вещах так, будто это просто очевидный вывод, который ты сделал по дороге между коробками и автоматом. А потом мне приходится сидеть с этим и думать, почему меня это задело сильнее, чем должно было.

— Это очень нечестная претензия.

— А я и не говорю, что честная.

Она наконец открыла чай и сделала маленький глоток.

— Я сейчас не могу нормально улыбнуться, — сказала она. — Так что тебе придётся потерпеть меня такой.

Я посмотрел на неё.

— Я уже давно говорю не про улыбку.

Химари на секунду замерла.

Потом опустила взгляд.

И именно в этой небольшой паузе, пожалуй, было больше всего того, что никакими удобными словами уже не прикроешь.

Она не стала отшучиваться. Не бросила в меня стандартный подкол. Не сделала вид, что не расслышала.

Просто сидела рядом, пила чай и позволяла тишине оставаться тишиной.

Через некоторое время её плечо едва заметно коснулось края скамейки ближе ко мне. Не специально. И не так, чтобы это вообще стоило отмечать в нормальной, здоровой жизни.

Но, к сожалению, моя жизнь уже слишком давно перестала быть нормальной и здоровой в вопросах, касающихся Химари.

— Знаешь, что самое странное? — сказала она вдруг.

— Что?

— Мне сейчас, наверное, должно быть очень неловко.

— А тебе?

— Мне спокойно. И это подозрительно.

— Очень.

— Спасибо за поддержку.

— Всегда пожалуйста.

На этот раз она всё-таки улыбнулась.

Очень слабо.

Не школьной улыбкой. Не той, которой можно осветить класс и легко пережить ещё один чужой вопрос. Просто коротким движением губ, от которого почему-то внутри стало хуже, чем от любого её обычного смеха.

Потому что это была улыбка, которая сейчас существовала только для меня.

И это уже было опасно.

Когда мы наконец поднялись со скамейки и пошли к выходу со школьного двора, небо уже почти потемнело. В окнах главного корпуса горели отдельные лампы, у ворот оставались только несколько учеников из клубов, а вся школа выглядела так, будто огромный шумный организм наконец решил ненадолго выдохнуть.

Химари шла чуть впереди.

Точнее, сначала шла чуть впереди. Потом как-то незаметно замедлилась, и мы выровнялись в один шаг.

— Спасибо, — сказала она.

— Сегодня это слово у тебя подозрительно часто появляется.

— Потому что ты сегодня подозрительно много делал правильных вещей.

— Звучит как ещё одно обвинение.

— Это и есть обвинение.

Я хмыкнул.

Мы почти дошли до ворот, когда сзади раздался мужской голос:

— Химари.

Она остановилась сразу.

Я тоже.

Не потому что мгновенно понял, кто это. Хотя, если честно, какой-то очень неприятный инстинкт сработал раньше мысли.

Мы обернулись.

У ворот школы стоял Кадзэяма.

Ровная осанка, аккуратная форма, спокойное лицо человека, который не собирается устраивать сцену и потому автоматически становится от этого ещё более неудобным.

Он сделал шаг ближе.

— Прости, что так внезапно, — сказал он. — Я вернулся только сегодня.

Химари молчала.

Не долго. Но заметно.

Кадзэяма перевёл взгляд на меня, кивнул вежливо, как человеку, чьё присутствие он зафиксировал, но не собирался делать из него отдельный вопрос, а потом снова посмотрел на неё.

— Насчёт того разговора, — сказал он спокойно. — У тебя будет время? Не обязательно сейчас. Но мне бы хотелось услышать ответ, когда ты сможешь.

На секунду весь вечер, который до этого был таким тихим и почти отдельным от остального мира, словно рассыпался под ногами.

Школа вернулась.

Не шумом.

Не слухами.

Не фестивалем.

Одним человеком.

И этого оказалось достаточно.

Химари медленно выдохнула.

— Я… — начала она и остановилась.

Потом всё-таки собралась и сказала уже ровнее:

— Да. Не сегодня. Но скоро.

Кадзэяма кивнул.

— Хорошо. Я подожду.

Он не спорил. Не давил. Не пытался быть эффектным. И именно из-за этого вся сцена стала только хуже.

Потому что в нём не было ничего, за что можно было бы уцепиться и сразу его возненавидеть.

Он просто был здесь.

Человек, которому Химари всё ещё должна была ответить.

Кадзэяма ещё раз коротко кивнул, пожелал доброго вечера и ушёл в сторону дороги.

Мы остались у ворот вдвоём.

Почти в том же положении, что и минуту назад.

И уже совсем не в том же состоянии.

Химари смотрела ему вслед всего секунду, потом опустила глаза.

Я не знал, что должен сказать.

И, пожалуй, впервые за всё это время дело было не в том, что слов не находилось из-за неловкости.

А в том, что любое слово сейчас было бы слишком громким.

— Ицуки, — сказала она тихо.

— Что?

— Вот теперь всё действительно стало сложнее.

Я смотрел на неё и понимал, что весь сегодняшний вечер только что получил вес, которого у него до этого не было. Не потому что он стал менее важным. А потому что рядом с ним внезапно появился человек из внешней реальности, которому всё это — тихие разговоры, тишина без улыбки, внутренние сдвиги — не было видно вообще.

Для него существовал только один вопрос.

И Химари всё ещё должна была дать на него ответ.

— Да, — сказал я наконец. — Похоже на то.

Она чуть кивнула.

Больше ничего не сказала.

И от этого стало только хуже.

Потому что именно в этот момент я впервые по-настоящему ясно понял одну вещь, которую до этого старательно не хотел называть.

Потому что именно в этот момент я впервые по-настоящему ясно понял одну вещь, которую до этого старательно не хотел называть.

Меня задело не возвращение Кадзэямы само по себе.

Меня задело то, что он пришёл за ответом именно сейчас.

После такого вечера.

После такой Химари.

После того, как она только что была рядом со мной без всей своей привычной школьной защиты.

И это уже было слишком далеко от равнодушия, чтобы продолжать врать себе дальше.