Девушка, которая не умеет отдыхать

На следующее утро Химари улыбалась так же, как всегда.

Именно поэтому я почти сразу понял, что что-то не так.

Сказать честно, меня это раздражало уже на уровне привычки. Не сама Химари — хотя и она тоже, — а то, как быстро я начал замечать в ней вещи, которые, по-хорошему, меня вообще не должны были касаться.

Раньше она была просто шумной.

Теперь я слишком часто видел разницу между той Химари, которую знал весь класс, и той, которая уставала в паузах между этими улыбками.

И сегодня эта разница была заметнее обычного.

Когда я вошёл в класс, она уже сидела у окна и что-то объясняла двум девочкам из параллели, которые зачем-то зашли к нам перед уроком. Говорила бодро, с руками, с интонацией, с тем самым лицом человека, у которого, кажется, никогда не заканчивается энергия.

Только вот, когда они ушли, Химари на секунду перестала двигаться.

Не драматично. Не так, чтобы любой это заметил.

Она просто осталась сидеть, глядя в открытую тетрадь, и выражение её лица на миг стало пустым — не грустным, не злым, не задумчивым. Просто пустым. Как у человека, который на секунду выключился, потому что ему нужно было хотя бы столько времени, чтобы снова собрать себя в рабочую версию.

Потом в класс вошла Мина, что-то крикнула с порога, и Химари сразу включилась обратно.

Слишком быстро.

— Доброе утро, Ицуки, — сказал Такахаси, не поднимая головы от учебника. — Ты сегодня смотришь в сторону окна уже тревожно открыто.

Я поставил сумку на парту.

— Доброе утро. И спасибо за утреннюю диагностику, без неё я бы не выжил.

— Я не шучу.

— Это как раз и настораживает.

Такахаси перелистнул страницу и только потом посмотрел на меня.

— Ты сам понимаешь, что начал слишком заметно следить за ней?

— Я не слежу.

— Тогда у тебя очень специфическое лицо для человека, который не следит.

Я не ответил.

Не потому что он был прав. Хотя и поэтому тоже.

Просто спорить с Такахаси в такие моменты было почти бессмысленно. Он не лез глубоко, не устраивал допросов, но попадал в цель с раздражающей точностью человека, который давно привык наблюдать за мной в естественной среде.

— Ты сегодня особенно разговорчивый, — сказал я.

— Это потому что ты сегодня особенно очевидный.

Он кивнул в сторону окна.

— Химари выглядит уставшей.

Я машинально перевёл взгляд туда снова.

— И ты туда же?

Такахаси пожал плечами.

— Я не “туда же”. Я просто не слепой. Она с утра уже успела поговорить с двумя девочками, с Миной, с кем-то из учсовета в коридоре и ещё дважды поднять настроение классу просто фактом своего существования. Если после этого человек выглядит свежим, значит, он либо ненормальный, либо хорошо врёт телом.

Я покосился на него.

— Ты сегодня подозрительно меткий.

— Нет. Просто в кои-то веки мы оба смотрим в одну сторону.

Сказать на это было нечего.

Потому что, к сожалению, он опять оказался прав.

К третьему уроку проблема стала слишком заметной, чтобы делать вид, будто её нет.

Не в смысле катастрофы. Химари не падала в обморок посреди класса, не забывала слова, не начинала выглядеть трагично и не вела себя так, чтобы кто-то сразу бросился спрашивать, всё ли с ней в порядке.

Наоборот — со стороны она всё ещё была Химари.

Только если смотреть достаточно внимательно, начинали появляться мелочи.

Она дважды переспросила одно и то же у учителя, хотя обычно схватывала всё быстрее половины класса.

На перемене уронила ручку и почему-то пару секунд просто смотрела на неё, прежде чем поднять.

Забыла тетрадь в другом кабинете.

Согласилась помочь девочкам из комитета с объявлениями, потом — классному старосте с журналом, потом — кому-то с подготовкой к культурному фестивалю.

И каждый раз отвечала одинаково легко:

— Ага, конечно.

— Да, без проблем.

— Хорошо, потом подойду.

— Да-да, оставь на меня.

Чем дольше я это слушал, тем сильнее внутри накапливалось тупое раздражение.

Не на неё даже.

На саму картину.

На то, как естественно все вокруг принимали это как норму.

Будто Химари действительно обязана всё успевать, всем отвечать, всем улыбаться и ещё каким-то образом оставаться самой светлой фигурой в любом помещении, куда входит.

На большой перемене Мина появилась у нашей парты с совершенно невинным выражением лица и стопкой каких-то листов в руках.

— Химари, спасай.

— Что ещё? — спросила та, уже поворачиваясь к ней с улыбкой.

— Объявления для клубов. Их надо до конца дня отнести в два кабинета, в учсовет и ещё в спортивное крыло. Я бы сама, но у меня сейчас встреча с куратором.

— Хорошо, потом за—

Я не дал ей договорить.

— Нет.

Обе посмотрели на меня.

Такахаси тоже поднял голову.

— О, — сказал он почти с интересом. — Сюжет.

Мина первой моргнула.

— Что “нет”?

— То и “нет”, — сказал я. — Она не пойдёт.

Химари чуть приподняла брови.

— Ицуки, это вообще-то не ты решаешь.

— Конечно не я. Но кто-то должен хотя бы озвучить очевидное.

— Какое ещё очевидное? — спросила Мина.

Я посмотрел на неё, потом на листы в её руках, потом снова на Химари.

— То, что она не обязана делать всё подряд только потому, что вы уже привыкли её об этом просить.

На несколько секунд за нашей партой стало слишком тихо.

Даже Мина не нашлась сразу.

Химари смотрела на меня внимательно, но без улыбки.

Такахаси, кажется, окончательно перестал притворяться, что занят учебником.

— Это сейчас было жёстче, чем я ожидал, — сказал он.

— Я не с тобой разговариваю, — отозвался я.

— Слава богу.

Мина чуть сдвинула листы в руках и посмотрела на Химари.

— Ты поэтому сегодня такая уставшая?

Химари очень коротко выдохнула. Не раздражённо даже — скорее так, как выдыхают люди, которых только что лишили возможности сделать вид, что всё как обычно.

— Я не уставшая, — сказала она.

— Это ложь, — спокойно сказал я.

Теперь она перевела взгляд на меня.

— Ты вообще сегодня настроен исключительно на обострение?

— Нет. Просто кто-то должен сказать это раньше, чем ты согласишься ещё на три чужих дела.

Мина открыла рот, потом закрыла обратно.

Что для неё, в общем, уже было показателем серьёзности момента.

— Ладно, — сказала она наконец. — Я сама разнесу объявления.

И, помедлив, добавила уже заметно тише:

— И… да, наверное, я правда в последнее время слишком часто этим пользовалась.

Это было сказано без обычной её игривости, и именно поэтому прозвучало неожиданно честно.

Химари коротко кивнула.

— Всё нормально.

— Нет, не всё, — сказал я.

Мина перевела на меня взгляд.

— Ты сегодня вообще очень неприятно прав.

— Ужасная характеристика.

— Но тоже честная.

Она ещё секунду постояла, потом слегка махнула листами.

— Ладно. Я исчезаю, пока ты не начал разбирать по пунктам, как именно мы все эксплуатируем Химари.

— Серьёзно задумался бы над этим, — сказал Такахаси.

— Ты тоже ужасный.

— Нет. Я просто рядом давно.

Мина фыркнула, развернулась и ушла.

После неё осталось то неловкое пространство, которое возникает, когда разговор неожиданно перестаёт быть обычной школьной болтовнёй и задевает что-то настоящее.

Такахаси первым поднялся с места.

— Я великодушно оставлю вас без аудитории, — сказал он. — Всё равно следующий урок через семь минут, а мне ещё нужно притвориться приличным человеком у автомата.

— Ты никогда не притворяешься достаточно убедительно, — сказал я.

— Зато стабильно.

Он ушёл, и я остался напротив Химари один.

Она всё ещё сидела, положив ладонь на край парты.

Потом тихо спросила:

— Ты закончил?

— Нет.

— Прекрасно.

— Я серьёзно.

— Я тоже.

Она встала.

Не резко. Без демонстративности.

Просто поднялась на ноги и посмотрела на меня так, как будто уже всё решила.

— Пойдём.

— Куда?

— На лестницу. Или в коридор. Куда угодно, где ты продолжишь это не при всём классе.

Я молча взял бутылку воды с парты и пошёл следом.

Мы остановились на боковой лестнице между вторым и третьим этажом — той самой, куда обычно никто не ходил без необходимости. Через высокое окно лился бледный дневной свет, снизу доносились приглушённые голоса, но здесь было достаточно тихо, чтобы разговор не превращался в спектакль для проходящих мимо.

Химари опустилась на ступеньку и посмотрела на меня снизу вверх.

— Ну? — спросила она. — Продолжай.

Я остался стоять.

— Это не было нападением.

— Конечно.

— Я серьёзно.

— Я тоже.

Она чуть подвинулась, освобождая место рядом с собой. Я не сел.

Пока.

— Ицуки, — сказала Химари уже без всякой улыбки, — если ты сейчас скажешь что-то вроде “ты выглядишь уставшей”, я клянусь, мне станет очень сложно не бросить в тебя бутылку.

— Отлично, — ответил я. — Потому что я хотел сказать не это.

Она скрестила руки на коленях и посмотрела на меня внимательнее.

— Тогда что?

Я провёл ладонью по затылку, подбирая слова.

Вот в этом и была главная проблема. Пока всё можно было выражать короткими уколами, язвительностью и взаимным поддразниванием, говорить было легко. Но стоило попытаться сказать что-то по-настоящему прямо, как обычный набор защитных фраз внезапно переставал работать.

— Меня раздражает не то, что ты помогаешь людям, — сказал я наконец. — И даже не то, что все вокруг к тебе с этим лезут. Это было бы слишком просто. Меня раздражает, что ты каждый раз соглашаешься так, будто у тебя вообще нет права сказать “нет”. Как будто если ты хоть раз остановишься или откажешь, сразу что-то сломается. И, похоже, ты сама в это уже почти поверила.

Химари молчала.

Я впервые за всё это время не отводил взгляд.

Потому что, если бы отвёл сейчас, разговор снова бы скатился в привычную безопасную форму. А мне впервые за долгое время этого не хотелось.

— Ты с утра уже успела помочь половине школы, — продолжил я. — И всё ещё выглядишь так, будто собираешься сказать “без проблем” следующему, кто просто успеет открыть рот раньше других. Это не доброта. Это уже какой-то… плохо организованный культ самоуничтожения под видом хорошего характера.

Несколько секунд Химари просто смотрела на меня.

А потом неожиданно тихо рассмеялась.

Не потому что ей было весело.

Скорее потому что мой способ формулировать серьёзные вещи действительно иногда граничил с клиническим случаем.

— Ты умеешь говорить ужасные вещи так, что на них даже не получается нормально обидеться, — сказала она.

— Это талант.

— Очень спорный.

Она похлопала ладонью по ступеньке рядом с собой.

— Сядь. А то ты выглядишь так, будто читаешь мне выговор от лица усталого департамента здравого смысла.

Я всё-таки сел.

Между нами оставалось небольшое расстояние — ровно столько, чтобы не чувствовать чужое тепло, но достаточно мало, чтобы замечать каждое движение.

Химари несколько секунд смотрела на свои руки, потом заговорила — уже без обычного ритма, которым она прикрывала неудобные темы.

— Знаешь, в чём самая неприятная часть? Даже не в том, что я устаю. И не в том, что люди слишком легко привыкают просить меня о чём угодно. Это всё уже почти рутина. Самое неприятное — что, когда ты долго живёшь в этом режиме, ты начинаешь сама не понимать, где у тебя вообще должен быть предел.

Она подняла взгляд к окну, будто не хотела смотреть на меня прямо, пока говорит это.

— Сначала всё очень просто. Тебя просят о мелочи. Ты соглашаешься, потому что это правда мелочь. Потом тебя просят ещё раз. Потом ещё. Потом всем становится удобно. Потом удобно становится тебе самой, потому что, если ты полезна, если ты вовремя, если ты улыбаешься и не создаёшь проблем, у людей не возникает лишних вопросов. С тобой легко. Ты “хорошая”. Ты “надёжная”. Ты та, кто точно поможет. И в какой-то момент это начинает звучать почти как характер. Хотя на самом деле это уже просто функция.

Она усмехнулась, но без радости.

— И вот в этом месте обычно становится поздно. Потому что если после этого ты вдруг хочешь сказать “сегодня не могу”, это уже звучит не как обычный отказ. Это звучит так, будто ты испортилась. Будто ты подвела чьё-то удобное представление о себе.

Я слушал молча.

И, наверное, впервые с самого начала нашего знакомства у меня не было желания перебить её, отшутиться или увести разговор в сторону. Не потому, что тема была слишком серьёзной, а потому, что Химари наконец не дробила себя на маленькие безопасные реплики. Она говорила целиком. И это было важнее любой остроты.

— Но ты же понимаешь, что это ненормально, — сказал я.

— Конечно понимаю, — ответила она почти сразу. — Я же не идиотка. Просто понимание редко помогает в моменте. В моменте ты сидишь, смотришь на человека перед собой и думаешь не “я перегружена”, а “ну это же всего пять минут”. Или “ладно, если я откажу, будет неловко”. Или “ничего страшного, я потом отдохну”. А потом оказывается, что “потом” опять не наступило.

Она наконец повернулась ко мне.

— И ещё одна прекрасная деталь. Когда ты долго так живёшь, окружающие начинают считать, что ты правда всё это любишь. Что ты от этого кайфуешь. Что тебе самой нравится вечно быть в центре, всё решать, всех спасать и сиять с лицом человека, который вообще не устаёт.

— А тебе не нравится?

Химари задумалась.

— Иногда нравится. Мне правда нравится быть нужной. Нравится, когда вокруг живо. Нравится, когда всё движется. Нравится, когда я могу сделать так, чтобы людям стало легче. Но проблема в том, что если это превращается в постоянный режим, от тебя остаётся очень странная версия самой себя. Полезная. Яркая. Удобная. Только не очень живая.

Я смотрел на неё и думал, что из всех её фраз именно эта, наверное, была самой точной.

Не самой красивой. Не самой эффектной.

Просто точной.

— Тогда почему ты не остановишься? — спросил я.

— Потому что это не выключатель.

Она ответила сразу, без раздражения, будто давно ждала именно этот вопрос.

— Люди почему-то любят представлять всё очень просто. Мол, если тебе тяжело — ну так перестань. Если ты устала — отдохни. Если тебя что-то не устраивает — скажи. И снаружи это действительно звучит логично. Но когда ты живёшь внутри этого, всё распадается на сотню маленьких вещей. Ты не можешь “просто перестать”, потому что это не одна привычка. Это десятки мелких реакций, которые уже встроились в тебя раньше, чем ты это заметила. Ты не можешь “просто отдохнуть”, потому что тебе самой неловко остановиться. Ты не можешь “просто сказать”, потому что слишком долго училась быть лёгкой для других.

Она опёрлась локтями о колени и чуть подалась вперёд.

— И самое неприятное здесь даже не усталость. А то, что чем дольше ты держишь это всё в порядке, тем хуже потом понимаешь, как вообще выглядит твоя настоящая усталость. В какой момент ты реально больше не тянешь. Где для тебя уже слишком много. И когда тебе правда нужен кто-то рядом, а не ещё одно “ну ты же справишься”.

Эта последняя фраза повисла в воздухе чуть дольше остальных.

Я не знал, заметила ли она это сама. Но мне показалось, что да.

— Ты всегда всё так долго носишь внутри? — спросил я.

Химари коротко усмехнулась.

— Нет. Иногда я просто слишком громко смеюсь и делаю вид, что всё отлично. Это, как видишь, гораздо экономнее по времени.

— Очень плохой метод.

— Но рабочий.

— До определённого момента.

— До определённого, — согласилась она.

Несколько секунд мы молчали.

Снизу по лестнице пробежали чьи-то шаги, потом снова стихло.

Я смотрел на серую полоску света на полу и понимал, что сказать что-то “правильное” сейчас не получится. И не потому, что у меня не хватало слов. А потому, что Химари явно не нужен был красивый ответ. Она только что сказала слишком много слишком честно, и если я сейчас начну пытаться звучать мудро, это будет выглядеть неуместно до абсурда.

Поэтому я сказал так, как умел.

— Меня бесит, что ты так легко рассказываешь о себе вещи, от которых любой нормальный человек уже давно бы психанул, а потом всё равно идёшь помогать следующему.

Химари посмотрела на меня.

— Это была твоя версия поддержки?

— Это была моя версия злости.

— На меня?

— На ситуацию. На людей вокруг. И частично на тебя тоже. Потому что ты слишком умная, чтобы самой не видеть, как далеко это зашло.

Она несколько секунд молчала, потом кивнула.

— Ладно. Это уже звучит справедливо.

— Ещё бы.

— Не начинай гордиться собой.

— Поздно.

Уголки её губ всё-таки дрогнули.

И именно это было хорошо.

Не смех. Не бодрая школьная маска. Просто маленькая живая трещина в усталости.

— Знаешь, что самое неприятное? — спросила она.

— С учётом твоего сегодняшнего запаса неприятных истин я уже боюсь угадывать.

— Я почти уверена, что если бы об этом сказал кто-то другой, я бы просто улыбнулась и перевела разговор.

— А со мной нет?

— С тобой сложнее.

— Это обвинение?

— Это диагноз.

Она сказала это легко, но теперь в её голосе уже снова был воздух — не тот яркий школьный шум, а что-то ближе к её настоящему ритму.

Я выдохнул.

— Тогда хотя бы сегодня не соглашайся больше ни на что.

— Приказ?

— Совет.

— Очень суровый совет.

— Самый качественный из доступных.

Химари тихо хмыкнула и откинулась назад на ступеньку, на секунду прикрыв глаза.

Потом сказала:

— Ладно. Сегодня — нет. Сегодня я официально прекращаю быть многофункциональной и полезной.

— Поздравляю. Человечество переживёт.

— Не уверена, что учсовет согласится.

— Тогда это проблема учсовета.

Она открыла глаза и посмотрела на меня.

— Ицуки.

— Что?

— Побудь ещё немного.

Вот теперь в разговоре действительно стало тихо.

Не потому, что фраза была особенно громкой или неожиданной. Она прозвучала почти спокойно. Почти буднично.

Но именно в этой будничности и было что-то, к чему у меня не оказалось защиты.

Я не стал спрашивать “зачем”.

Не потому, что заранее знал ответ.

А потому, что в этот момент любой дополнительный вопрос только всё бы испортил.

Поэтому я просто остался сидеть рядом.

И, похоже, этого оказалось достаточно.

Через несколько минут прозвенел звонок.

Резкий, неуместный, как это всегда бывает со школьными звонками в моменты, когда разговор только-только перестаёт быть поверхностным.

Химари первой поднялась со ступеньки и провела ладонью по юбке, словно вместе с этим движением возвращала на место привычную версию себя.

— Ну вот, — сказала она. — Мир снова требует от нас функционировать.

— Удивительно бестактно с его стороны.

— Очень.

Мы вернулись в класс, и остаток дня прошёл в том странном режиме, когда внешне ничего не случилось, но после одного разговора всё уже воспринимается иначе.

Я думал, что на этом всё и закончится.

Ошибся.

После последнего урока я увидел Химари у окна в пустеющем классе. Она разговаривала с кем-то из комитета, улыбалась, кивала, снова на что-то соглашалась — и даже с другого конца кабинета было видно, что держится она уже на одном упрямстве.

Когда тот человек наконец ушёл, Химари на секунду закрыла глаза и устало прислонилась плечом к стене.

Я подошёл ближе.

— Ицуки? — спросила она, открыв глаза.

— Пойдём.

— Куда?

— Гулять.

Теперь уже она посмотрела на меня так, будто я только что нарушил естественный порядок мира.

— Это очень расплывчатый план.

— А у тебя сегодня и так был слишком точный день.

— Это клевета.

— Нет. Это уже статистика.

Мы спустились вниз и вышли из бокового корпуса во двор. Школьная территория постепенно пустела, но полностью не стихала: из спортивного крыла доносились голоса, кто-то на площадке отрабатывал подачу, где-то у ворот смеялись младшеклассники. Обычный послеурочный шум, который казался фоном к чему-то намного более спокойному, чем весь этот день.

Мы вышли за ворота школы и какое-то время шли молча вдоль улицы.

Это молчание уже не было тяжёлым. Не было неловким. И от этого мне снова стало немного не по себе.

Потому что, кажется, я слишком быстро начал привыкать к таким паузам рядом с Химари.

— Ицуки, — сказала она через пару минут.

— Мм?

— Хочу мороженое.

— Это звучит как внезапный кризис.

— Это и есть кризис. Я устала, хочу сахара и не хочу домой прямо сейчас.

— Очень структурированный эмоциональный запрос.

— Я сегодня вообще молодец.

Мы остановились у маленького магазинчика на углу, где летом всегда продавали мороженое, напитки и бесполезные, но почему-то обязательные для школьников мелочи.

Химари сразу подошла к морозильнику у входа и уставилась внутрь с таким серьёзным видом, будто от этого выбора зависела её дальнейшая судьба.

Я встал рядом.

— Только не говори, что тебе нужен совет.

— Конечно нужен, — ответила она, не отрывая взгляда от упаковок. — Сейчас решается, кто я как человек.

— По мороженому?

— В критические моменты — да.

— Это многое объясняет.

Химари выпрямилась и повернулась ко мне с двумя вариантами в руках.

— Ваниль с печеньем или клубничный лёд?

— Это слишком разные категории.

— Именно поэтому мне и нужен объективный взрослый взгляд.

— Ты переоцениваешь мой авторитет.

— Нет. Просто перекладываю ответственность.

Я посмотрел на упаковки.

— Бери ваниль.

— Почему?

— Потому что ты сегодня и так достаточно пострадала, чтобы ещё и добровольно покупать себе фруктовый лёд с грустной текстурой.

Химари несколько секунд смотрела на меня, потом неожиданно рассмеялась.

— “Грустная текстура” — это ужасно точное описание.

— Я знаю.

— Ладно. Убедил.

Она положила клубничный лёд обратно и пошла к кассе.

Я взял банку холодного кофе.

— О, — сказала Химари, когда мы уже расплачивались. — Сегодня ты даже не пытаешься сделать вид, что не хочешь ничего покупать.

— Это потому что после тебя мне тоже полагается компенсация за моральный ущерб.

— Какая драматичная жизнь.

— Ты её основная причина.

— Очень приятно слышать.

— Не было комплиментом.

— Но уже поздно.

Мы вышли из магазина и медленно пошли дальше по улице.

Химари открыла мороженое почти сразу и откусила маленький кусочек, после чего на секунду прикрыла глаза.

— Всё, — сказала она. — Теперь я снова частично способна уважать существование мира.

— Как мало ему, оказывается, было нужно.

— Нет. Просто я сегодня неожиданно великодушна.

— Это пугает.

— Не преувеличивай.

Я сделал глоток кофе.

— Я и не преувеличиваю. Ты сегодня уже дважды говорила разумные вещи. Это действительно повод насторожиться.

Химари бросила на меня короткий взгляд.

— А ты сегодня сказал слишком много правильного подряд. Я до сих пор не решила, злиться на тебя за это или нет.

— Я бы на твоём месте выбрал третий вариант.

— Какой?

— Сделать вид, что ничего не произошло.

Она пожевала мороженое, глядя перед собой.

— В этом и проблема. Я так уже слишком часто делаю.

Вот это прозвучало просто.

Без красивой подачи, без попытки увести в шутку.

И именно поэтому я не ответил сразу.

Иногда молчание подходило лучше.

Мы свернули в тихий жилой переулок, где было меньше машин и почти не было людей. Над проводами висел мягкий вечерний свет, в окнах уже кое-где зажигались лампы, и вся улица казалась слишком спокойной для школьного дня, который ещё недавно давил на нас со всех сторон.

— Кстати, — сказала Химари, отломив ещё кусочек мороженого, — скоро начнётся настоящий кошмар.

— Это звучит многообещающе.

— Подготовка к культурному фестивалю.

Я посмотрел на неё.

— Уже?

— Ага. Формально все ещё делают вид, что у нас “пока только предварительные собрания”, но ты же понимаешь, как это работает.

— Смутно. Я всегда старался существовать достаточно тихо, чтобы школьные мероприятия проходили мимо меня.

— Какая жалкая стратегия.

— Зато стабильная.

— Была, — сказала Химари. — До того, как в твою жизнь пришла я.

— Очень скромная формулировка.

— Очень точная.

Она доела кусок мороженого и продолжила уже спокойнее:

— В этом году всё будет ещё хуже обычного. Учсовет уже нервничает, комитеты спорят из-за площадок, спортивные клубы почему-то уверены, что им нужно больше пространства, театральный кружок опять требует отдельное освещение, а классные руководители делают вид, что это “хороший опыт коллективной работы”.

— Я начинаю ненавидеть это событие ещё до начала.

— Поздно. Оно уже идёт на тебя.

— Ты говоришь так, будто это стихийное бедствие.

— Нет. Бедствие хотя бы честно предупреждает.

Я невольно хмыкнул.

— И в чём именно моя будущая трагедия?

Химари посмотрела на меня так, будто удивилась, что я сам этого не понял.

— Во-первых, тебя уже заметили как человека, которого можно официально использовать в полезных целях.

— Это клевета.

— Это подтверждённый школьный факт. Во-вторых, если Саки хоть раз увидит, что ты работаешь спокойно и без нытья, ты обречён.

— Во фразе “без нытья” уже содержится заведомая ложь.

— Нет. Ты ноешь, но работаешь.

— Ужасный критерий надёжности.

— Но рабочий.

Я сделал ещё глоток кофе.

— А ты?

— А что я?

— Ты хочешь этим заниматься?

Химари не ответила сразу.

Вот за это я и начал в последнее время замечать её сильнее обычного: если раньше её ответы были быстрыми почти на всё, то теперь в важных местах появлялась пауза. Не драматичная, не театральная. Просто реальная мысль.

— Хочу и не хочу одновременно, — сказала она наконец. — Мне правда нравится сам фестиваль. Когда он уже идёт — шумно, людно, все бегают, всё разваливается и одновременно почему-то держится. В этом есть что-то живое. Но подготовка… подготовка — это в основном хаос, усталость и люди, которые внезапно вспоминают о твоём существовании только потому, что ты умеешь что-то решать.

— Звучит подозрительно похоже на всю твою обычную жизнь.

Она посмотрела на меня и усмехнулась.

— Вот за это тебя иногда и трудно выносить.

— “Иногда” — очень оптимистичная оценка.

— Не гордись.

Некоторое время мы шли молча.

Химари ела мороженое уже медленнее, и я вдруг заметил, что её шаг тоже стал спокойнее. Не бодрее, не веселее — просто ровнее. Как будто сам факт того, что её сейчас никто не дёргает, уже немного возвращал ей нормальный ритм.

— А ты когда-нибудь участвовал в фестивале нормально? — спросила она.

— Что значит “нормально”?

— Не в формате “тихо выполнить минимально необходимое и исчезнуть из поля зрения”.

— Ты удивительно точно знаешь мою жизненную стратегию.

— Я наблюдательная.

— Это уже угроза.

— А я и не скрываю.

Она доела мороженое и аккуратно свернула пустую упаковку.

— Ну так что?

Я пожал плечами.

— В средней школе один раз помогал с оформлением стенда. Меня поставили вырезать буквы, потому что кто-то решил, что у меня “спокойные руки”.

— Звучит как очень странный комплимент.

— Я тоже так подумал.

— И как?

— Я вырезал сорок с лишним одинаковых иероглифов для какого-то дурацкого лозунга про командную работу. После этого решил, что любая коллективная активность — это плохо замаскированная форма наказания.

Химари тихо рассмеялась.

— Ты ужасно подходишь для школьной жизни.

— Спасибо.

— Это был комплимент.

— Тогда ещё хуже.

Она бросила упаковку в урну у дороги и снова пошла рядом.

— А я люблю моменты перед самым открытием, — сказала она уже тише. — Когда все бегают, никто ничего не успевает, кто-то обязательно теряет важные материалы, половина людей на взводе, и кажется, что всё сорвётся через минуту. А потом почему-то именно в этот момент всё становится самым настоящим.

Я покосился на неё.

— Это звучит как признание человека, зависимого от хаоса.

— Не исключено.

— Ты бы отлично подошла на должность стихийного бедствия.

— А ты, значит, мой мрачный комментатор?

— Я бы предпочёл вообще не быть частью этой картины.

— Поздно.

Мы дошли до маленького парка у жилого квартала и, не сговариваясь, замедлили шаг. Скамейки уже почти опустели, на одной из дальних сидела пожилая пара, у дорожки возился с велосипедом мальчишка лет десяти, а деревья над тропинкой шевелились от слабого ветра.

Химари посмотрела вперёд и вдруг сказала:

— Слушай, а если нас правда поставят вместе на фестиваль, ты же не сбежишь?

— Это очень опасный вопрос.

— Но важный.

— Для кого?

— Для меня.

Я посмотрел на неё чуть дольше, чем собирался.

Она не улыбалась. Не пыталась спрятать фразу в шутку. Просто ждала ответа.

И, наверное, именно это заставило меня ответить честнее, чем стоило бы.

— Я не люблю фестивали, толпы, плакаты, командные собрания и всё, что требует коллективного энтузиазма, — сказал я. — Но если выбирать между этим всем и ситуацией, где тебя опять оставят разруливать половину проблем в одиночку, то да. Наверное, не сбегу.

Химари некоторое время молчала.

Потом очень тихо сказала:

— Вот из-за таких ответов с тобой сложно.

— Это жалоба?

— Это проблема.

— Очень расплывчато.

Она выдохнула и наконец посмотрела на меня прямо.

— Потому что ты говоришь ужасно неудобные вещи так, будто это вообще ничего не стоит. А потом мне приходится идти домой и делать вид, что меня это не задело.

На этот раз я действительно замолчал.

Не потому, что не понял. А потому, что понял слишком хорошо.

И, наверное, именно поэтому не стал сразу уходить в привычную защиту.

— У тебя сегодня вообще много честности, — сказал я.

— Это всё мороженое.

— Очень сильное.

— Не спорю.

Она снова пошла вперёд, и я двинулся рядом.

Уже у поворота к жилым улицам Химари вдруг сказала:

— Знаешь, что самое неприятное в фестивале?

— Что?

— Люди начинают особенно активно жить ожиданиями. Кто с кем будет работать. Кто с кем ходить. Кто с кем остался после уроков. Кто кому нравится. Школа в это время всегда будто сходит с ума чуть сильнее, чем обычно.

— Звучит как идеальный фон для моей гибели.

— Не драматизируй.

— Я реалист.

— Нет. Ты красиво ноющий пессимист.

— Это ещё хуже.

— Но запоминается.

Некоторое время мы шли без слов.

Потом Химари вдруг усмехнулась.

— Хотя, если честно, — сказала она, — смотреть, как ты переживаешь из-за всех этих слухов, иногда довольно забавно.

— Спасибо, теперь мне стало намного легче.

— Я старалась.

— Это ужасный способ поддерживать людей.

— Зато честный.

Вот теперь я всё-таки не сдержал короткого смешка.

Химари тут же повернулась ко мне.

— Ого.

— Что?

— Ты сейчас правда засмеялся.

— Это была ошибка.

— Нет. Это было зафиксировано.

— Сотри запись.

— Уже поздно.

Мы остановились у развилки, где наши дороги расходились.

На секунду стало тихо.

Обычный вечерний перекрёсток, несколько домов, свет в окнах, далёкий шум машин — и совершенно не обычное ощущение, что этот день закончился слишком спокойно для того, каким тяжёлым он был с утра.

Химари поправила ремешок сумки на плече.

— Спасибо, — сказала она.

— За что именно на этот раз?

— За то, что не ушёл после лестницы. За мороженое. За то, что вёл себя как раздражающий, но полезный человек. Выбирай любой вариант.

— Очень щедрый список.

— Я сегодня в хорошем настроении.

— Подозрительно.

— Не порть момент.

Я посмотрел на неё.

И вдруг понял, что за весь этот разговор она ни разу не надела ту яркую, школьную, слишком удобную улыбку, которую обычно показывала всем. Она смеялась, шутила, спорила, но всё это было… легче. Тише. Настоящее.

И, возможно, именно это пугало сильнее всего.

Потому что теперь у меня оставалось всё меньше способов делать вид, будто между нами ничего не меняется.

— Ладно, — сказал я. — До завтра.

Химари кивнула.

Но прежде чем развернуться, вдруг добавила:

— Ицуки.

— Что?

— Когда начнётся фестиваль… не дай мне снова согласиться на всё подряд.

Я не ответил сразу.

Потом кивнул.

— Постараюсь.

Она улыбнулась — не широко, не для вида, а только уголками губ.

— Вот это и пугает.

— Что именно?

— То, что я тебе верю.

После этого она пошла своей дорогой, оставив меня на перекрёстке с банкой недопитого кофе в руке и с очень неприятной мыслью в голове.

Похоже, подготовка к фестивалю будет проблемой.

Но не только потому, что школа окончательно сойдёт с ума.

А потому, что рядом с Химари я сам начинал всё хуже понимать, где у этой истории вообще должен быть безопасный предел.