После фестиваля всё стало слишком настоящим

Часть 1.

Выходные после фестиваля всегда ощущались немного неправильно.

Как будто школа, устроившая из обычного здания временный мир из шума, сахара, кривых плакатов, чужих голосов и слишком ярких эмоций, внезапно вспомнила, что вообще-то должна быть просто школой, и поспешно свернула декорации, пока никто не успел задать лишних вопросов.

Но у Химари вопросы как раз остались.

И, к сожалению, они не сворачивались так же быстро, как бумажные гирлянды со стен.

Утро было тихим.

Слишком тихим.

Из кухни доносился далёкий звон посуды, за окном кто-то катил велосипед по улице, по дому тянулся обычный домашний ритм выходного дня — размеренный, спокойный, почти ленивый. Такой, в котором человеку, по-хорошему, следовало бы спать дольше, медленно собираться, пить чай и не думать ни о чём сложнее погоды.

Химари сидела на краю кровати в футболке и шортах, ещё не до конца проснувшаяся, но уже достаточно бодрая, чтобы понимать: спокойно этот день не пройдёт.

На столе, рядом с телефоном и заколкой для волос, лежала маленькая свёрнутая бумажка.

Она смотрела на неё уже несколько минут.

Не потому что не знала, что там.

Знала.

052

Вчерашний фестиваль всё ещё слишком живо стоял в памяти: шум кафе, усталость, короткая прогулка по другим классам, дурацкая школьная игра с бумажками, Ицуки, который сухо прочитал свой номер так, будто в мире нет ничего менее значительного, чем цифры на дешёвой полоске бумаги.

Ноль пятьдесят два.

А потом — тот же номер у неё.

Смешно.

Глупо.

Неловко.

И совсем не главное.

Потому что, если уж быть честной до конца, дело с самого начала было не в бумажке.

Не в фестивале.

И даже не в том, как красиво или не красиво всё сложилось.

Проблема — или, если уж совсем честно, ответ — был гораздо проще.

Химари опустила взгляд на номер ещё раз и медленно выдохнула.

Ицуки.

Эта мысль уже не звучала внутри как что-то резкое или неожиданное. Скорее как имя, которое слишком долго лежало в правильном месте, пока она сама упорно делала вид, будто не замечает.

Она провела пальцем по краю бумажки и откинулась чуть назад, опираясь ладонью о кровать.

Что именно изменилось?

Наверное, не вчера.

Не на фестивале.

И даже не у ворот, когда Кадзэяма остановил её после такого длинного дня.

Всё началось намного раньше.

В тот момент, когда рядом с Ицуки стало легче молчать.

Потом — легче не улыбаться.

Потом — легче не быть “удобной” версией себя.

А потом как-то слишком внезапно оказалось, что его присутствие уже не ощущается случайностью. Наоборот. Всё остальное рядом с ним почему-то начало выглядеть менее настоящим.

Химари закрыла глаза.

Кадзэяма был хорошим.

Вот что раздражало сильнее всего.

Не навязчивым.

Не резким.

Не самоуверенным до глупости.

Не человеком, которого удобно не выбирать.

Он всё сделал правильно.

И у школьных ворот тоже сделал всё правильно: не давил, не требовал ответа, не пытался загнать её в угол своим признанием.

Именно поэтому продолжать молчать было уже невозможно.

Если бы дело было в Кадзэяме, всё было бы проще.

Если бы он раздражал, если бы давил, если бы вёл себя так, что можно было бы сердиться — тогда Химари могла бы быстро и безболезненно поставить точку и уйти, не оглядываясь.

Но проблема была не в нём.

Проблема была в том, что внутри неё уже давно не осталось места, в котором Кадзэяма мог бы стать для неё кем-то нужным.

Это место было занято.

И, как бы неприятно ни было признавать это так прямо, занято оно было Ицуки.

Химари открыла глаза и посмотрела на телефон.

На экране всё ещё висела вчерашняя переписка с Миной, пара бессмысленных сообщений из класса и одно уведомление, которое она так и не открыла. Ничего срочного. Ничего важного. Ничего такого, что могло бы отвлечь её от самой простой вещи, которую всё равно придётся сделать сегодня.

Она взяла телефон в руки.

Несколько секунд просто держала его, не двигаясь.

Потом открыла чат с Кадзэямой.

Пустое поле для сообщения выглядело подозрительно спокойно. Как будто не понимало, что сейчас ему предстоит стать началом очень неудобного, но давно необходимого разговора.

Химари быстро напечатала:

「今日、少し時間ある？ 話したいことがあるの。」

Сегодня у тебя есть немного времени? Мне нужно поговорить.

Палец завис над экраном.

Она ненавидела эти доли секунды.

Тот момент перед действием, когда решение уже принято, но тело всё равно будто пытается выторговать себе ещё один лишний вдох, ещё одну паузу, ещё один шанс ничего не начинать прямо сейчас.

Потом Химари нажала “отправить”.

Сообщение ушло.

В комнате ничего не изменилось.

За окном всё так же ехал велосипед.

На кухне звякнула чашка.

Тихо работал кондиционер.

Только внутри сразу стало немного пусто.

Не легче.

Но яснее.

Телефон завибрировал почти сразу.

Кадзэяма ответил быстрее, чем она ожидала:

「あるよ。どこで会う？」

Да, есть. Где встретимся?

Химари прочитала короткий ответ и невольно усмехнулась.

Конечно.

Спокойно.

Без лишнего.

Без неловких вопросов.

Он и правда был хорошим.

И от этого всё снова становилось только честнее.

Она написала в ответ место у небольшого парка недалеко от станции, где обычно было не слишком шумно даже по выходным.

После этого положила телефон на стол и взяла бумажку 052.

Смотрела на неё ещё пару секунд.

Потом аккуратно убрала в ящик.

Не как талисман.

Не как знак.

И точно не как ответ.

Ответ у неё уже был и без цифр.

Просто теперь его нужно было сказать вслух не только себе.

К тому моменту, когда Химари вышла из дома, солнце уже поднялось достаточно высоко, чтобы утро перестало казаться оправданием для слабости.

На ней было светлое платье поверх тонкой кофты и лёгкая сумка через плечо. Волосы она собрала не так, как в школу, а свободнее, оставив несколько прядей у лица. Со стороны это был обычный выходной день обычной старшеклассницы.

И только сама Химари слишком хорошо чувствовала, насколько этот день уже не обычный.

Дорога до парка заняла меньше времени, чем ей хотелось.

Иногда минуты шли быстрее просто потому, что у человека не оставалось ни одного хорошего повода повернуть назад.

Кадзэяма уже ждал.

Он стоял у автомата с напитками рядом со входом в парк, в повседневной одежде, без школьной формы, и выглядел так, будто пришёл на спокойную встречу, а не на разговор, после которого кто-то из них обязательно уйдёт с ощущением, что теперь что-то стало иначе навсегда.

Он заметил её почти сразу и чуть кивнул.

— Привет.

— Привет, — ответила Химари.

Несколько секунд они просто стояли друг напротив друга. Не слишком близко. Не натянуто. Но и не так, как стоят люди, у которых впереди обычный дружеский разговор.

Кадзэяма первым нарушил паузу:

— Спасибо, что написала сама.

Химари слегка сжала пальцы на ремешке сумки.

— Я подумала, что дальше тянуть уже неправильно.

Кадзэяма посмотрел на неё внимательно.

Не тяжело. Не с ожиданием немедленного удара. Просто внимательно.

И именно поэтому говорить было чуть сложнее, чем должно было бы.

Они прошли чуть глубже в парк и остановились у скамейки под деревьями, где по выходным почти всегда было тихо. Где-то в стороне смеялись дети, по дорожке медленно шла пожилая пара, над головой шуршали листья.

Очень обычное место для очень неудобного разговора.

Химари села первой.

Кадзэяма — рядом, оставив между ними достаточно расстояния, чтобы она не чувствовала давления даже в этом.

Она смотрела перед собой.

На дорожку.

На тень от веток.

На собственные руки.

Куда угодно, только не на него.

— Я не очень хорошо умею делать такие разговоры красиво, — сказала она наконец.

— Не обязательно красиво, — спокойно ответил Кадзэяма. — Лучше просто честно.

Химари невесело усмехнулась.

— Да. В этом, собственно, и проблема.

Потом всё-таки подняла взгляд.

— Ты мне нравишься как человек, — сказала она. — И я правда благодарна тебе за то, как ты всё это сказал. И тогда. И у ворот. И сейчас тоже.

Она говорила медленно. Не потому что не знала слов. Просто не хотела позволить себе уйти в привычный ритм, где фразы вылетают быстрее, чем становится страшно.

— Но я не могу ответить тебе так, как ты надеешься, — продолжила она. — И не хочу больше оставлять это в подвешенном состоянии только потому, что мне самой неловко говорить вслух.

Кадзэяма не перебивал.

Это тоже было по-своему жестоко.

Потому что молчание с уважением всегда делает честность сложнее.

Химари опустила взгляд на свои руки.

— Ты правда ничего не сделал неправильно, — сказала она тише. — Дело не в тебе. Просто… ты не мой человек.

Последняя фраза прозвучала тише остальных.

Но именно она была самой прямой.

Кадзэяма выдохнул.

Не резко. Не как человек, которого ударили. Скорее как тот, кто всё это уже и так знал где-то внутри и теперь просто услышал окончательно.

Несколько секунд он молчал.

Потом спросил:

— Это место уже занято?

Химари замерла на долю секунды.

Могла бы уйти от ответа.

Могла бы сказать что-нибудь размытое. Более мягкое. Более безопасное.

Но именно это и было бы нечестно.

Поэтому она кивнула.

— Да.

Кадзэяма отвёл взгляд к деревьям.

Потом кивнул тоже.

— Понял.

Ни обвинения.

Ни раздражения.

Ни неловкой попытки продолжить борьбу.

И от этого сердце сжалось неприятно и виновато, хотя Химари знала: лучше сказать это сейчас, чем продолжать молчать ради чужого комфорта.

— Прости, — сказала она тихо.

Кадзэяма повернулся к ней.

И неожиданно очень слабо улыбнулся.

— За что именно?

— За то, что не сказала яснее раньше.

— Наверное, — сказал он после короткой паузы, — за это да. Но всё остальное… не надо. Я же признавался не для того, чтобы получить право на взаимность.

Эта фраза прозвучала так спокойно, что Химари стало ещё труднее смотреть ему в глаза.

Он чуть пожал плечами.

— Мне, конечно, жаль. Я был бы рад, если бы всё сложилось иначе. Но если это уже не мой шанс, я хотя бы рад, что ты сказала честно.

Химари смотрела на него и думала, что мир, наверное, иногда специально делает хороших людей ещё неудобнее для отказа.

Потому что тогда уже точно не спрячешься за обиду.

Кадзэяма поднялся со скамейки первым.

— Спасибо, что сказала прямо, — произнёс он. — И… правда желаю тебе счастья, Химари.

Она медленно встала тоже.

— Спасибо.

Он кивнул.

Потом, будто вспомнив что-то, добавил уже чуть легче:

— Надеюсь, хотя бы неловко здороваться в коридоре мы теперь не будем.

Химари невольно улыбнулась.

— Не будем.

— Тогда хорошо.

Он ушёл первым, оставив после себя не драму, а странное, тихое опустошение, которое всегда приходит после разговоров, где никто не сделал ничего плохого, но всё равно что-то заканчивается.

Химари некоторое время смотрела ему вслед.

Потом очень медленно выдохнула.

Легче не стало.

Зато исчезло чувство долга, которое до этого висело где-то внутри занозой.

Теперь осталось только то, от чего уже не спрятаться.

Ицуки.

Она сунула руки в карманы кофты и пошла вдоль дорожки, не особенно думая, куда именно. Просто нужно было пройти несколько минут пешком, прежде чем возвращаться в свой обычный темп.

Именно поэтому Такахаси, идущий ей навстречу со стаканчиком кофе из автомата, сначала показался почти галлюцинацией.

Он заметил её тоже быстро, как замечал всё, что хоть немного выбивалось из нормы.

— О, — сказал он. — Неожиданное пересечение траекторий.

— Очень в твоём стиле начинать разговор так, будто мы две геометрические ошибки.

— В моей защите — это правда.

Такахаси остановился рядом и посмотрел в сторону, куда ушёл Кадзэяма. Потом снова на неё.

Слишком умный взгляд. Слишком спокойный.

— Закрыла вопрос? — спросил он без лишних украшений.

Химари пару секунд молчала.

Потом кивнула.

— Да.

Такахаси сделал глоток кофе.

— Хорошо.

— И это всё?

— А что ещё ты от меня ждёшь? Танец поддержки? Глубокий анализ подростковой эмоциональности? Я просто рад, что вы хотя бы не превратили это в многосерийную катастрофу.

Химари невольно фыркнула.

— У тебя удивительно раздражающий способ быть полезным.

— Именно поэтому меня ценят единицы.

Он посмотрел на неё внимательнее.

— Ты сейчас куда?

— Пока никуда. Но потом мне нужно… — Она на секунду замолчала, а потом договорила уже прямее: — Мне нужно поговорить с Ицуки.

Такахаси чуть приподнял бровь.

Не театрально. Просто как человек, которому и так всё было понятно, но который всё равно отмечает для себя, когда кто-то наконец перестаёт обходить очевидное стороной.

— Передать?

— Если увидишь его раньше меня — да.

— Хорошо.

Химари кивнула.

Потом, уже собираясь идти дальше, вдруг остановилась:

— Такахаси.

— Мм?

— Спасибо.

Он посмотрел на неё с лёгким недоверием.

— Это подозрительно звучит.

— Потерпи.

— Не уверен, что хочу жить в мире, где ты говоришь мне спасибо настолько серьёзно.

— Ничего, — сказала Химари и всё-таки улыбнулась. — Тебе полезно иногда бояться.

После этого она пошла дальше по дорожке, а Такахаси остался стоять на месте со своим кофе и выражением лица человека, который явно уже просчитывал, насколько интересным сегодня станет день Ицуки.

Часть 2.

В выходные Ицуки всегда спал дольше.

Не потому что любил утро меньше, чем другие люди. Просто в обычной жизни это был единственный законный способ отомстить школе за всё, что она делала с человеческой психикой по будням.

Именно поэтому в тот момент, когда в дверь позвонили первый раз, он даже не сразу понял, что звук настоящий.

Просто перевернулся на другой бок, уткнулся лицом в подушку и с очень смутным раздражением подумал, что у мира есть удивительный талант находить точное время, когда он становится особенно невыносимым.

Звонок повторился.

На этот раз дольше.

Ицуки приоткрыл один глаз, уставился в потолок и с глубокой внутренней неприязнью посмотрел на цифры на телефоне.

Выходной.

Утро.

Слишком утро.

— Прекрасно, — пробормотал он в подушку. — Просто замечательно.

Третий звонок прозвучал уже с таким упрямством, будто за дверью стоял не человек, а налоговая служба по делам школьного фестиваля, пришедшая взыскать с него моральный ущерб.

Ицуки тяжело сел на кровати, провёл ладонью по волосам и несколько секунд просто сидел, пытаясь собраться в человеческую форму. Потом всё-таки встал и пошёл к двери.

В прихожей было слишком светло для такого времени суток.

Он посмотрел в глазок.

Никого.

Ицуки моргнул.

Постоял ещё секунду.

Потом снова посмотрел.

Тот же результат.

— Очень смешно, — пробормотал он.

Не успел он отойти, как звонок раздался снова.

И опять — никого.

На этом месте внутреннее раздражение окончательно проснулось вместе с ним. Ицуки медленно выдохнул, открыл замок и распахнул дверь с готовностью увидеть либо младшеклассника-камикадзе, либо коллективный прикол Мины, вышедший на новый уровень преступности.

На пороге стояла Асу.

Ниже, чем позволяет глазок при её привычке прятаться почти под самой дверью, с дорожной сумкой в одной руке и совершенно довольным лицом человека, который заранее знал, что произведёт нужный эффект.

— Сюрприз, — сказала она.

Ицуки несколько секунд просто смотрел на неё.

Потом медленно прикрыл глаза.

— Точно, — сказал он. — Вы сегодня возвращались.

— Очень приятно знать, что родная семья хоть иногда всплывает у тебя в памяти.

— Я только проснулся.

— И всё равно это слабое оправдание.

Асу проскользнула мимо него в квартиру так естественно, будто этот дом вообще-то принадлежит ей, а он просто иногда тут живёт по счастливой случайности.

Она поставила сумку у стены, сняла обувь и обернулась к нему с сияющей, слишком бодрой для утра улыбкой.

На вид ей было лет двенадцать-тринадцать, и она уже находилась в той опасной стадии младшей сестры, когда человек ещё выглядит маленьким, но говорит с окружающими так, будто давно понял про них что-то неприятное.

— Ну? — спросила она. — Не обнимешь меня, старший брат, по которому я ужасно скучала?

— Слишком драматично для девяти утра.

— Уже почти десять.

— Это всё ещё преступление.

Асу фыркнула и сама ткнулась лбом ему в плечо ровно на секунду — просто, быстро, как человек, который давно знает, что полноценную сентиментальность из Ицуки всё равно придётся вытаскивать клещами.

Потом отстранилась.

— Ты выглядишь ужасно сонным.

— Спасибо.

— Это не комплимент.

— Я в курсе.

Ицуки прикрыл дверь и, всё ещё пытаясь окончательно проснуться, пошёл на кухню. Асу, разумеется, двинулась следом.

— Как там было? — спросил он, доставая стакан.

— Тепло. Красиво. Мама купила слишком много вещей, папа делал вид, что это не проблема, а я привезла тебе сувенир.

Она сказала это так торжественно, будто вручение сувенира автоматически оправдывало её сегодняшнее вторжение в его выходной.

— Где мама? — спросил Ицуки.

— С папой. Они задержались у магазина по дороге. Мама решила, что если уж возвращаться домой, то с продуктами, будто нас три месяца не было, а не неделю.

— Очень в её стиле.

— Ага.

Асу запрыгнула на стул у стола и осмотрелась так, будто проверяла, насколько хорошо он выжил без внешнего семейного надзора.

— У тебя тут не так уж и страшно, — заключила она.

— Какая щедрая оценка.

— Я ожидала худшего.

— Это уже клевета.

— Это статистический прогноз.

Ицуки налил себе воды и только сейчас наконец почувствовал, что организм более-менее согласился считать это утро реальным.

Асу тем временем уже вошла в ту фазу разговора, когда младшие сёстры перестают делать вид, будто спрашивают из вежливости, и начинают проводить полноценный аудит твоей жизни.

— Ну так что? — спросила она, подперев щёку рукой. — Как у тебя дела?

— Нормально.

— Очень бесполезный ответ.

— Очень честный.

— Нет. Это ответ человека, который не хочет, чтобы его спрашивали дальше.

— Какая ты наблюдательная.

— В семье кто-то должен быть.

Ицуки сел напротив.

— Школа жива. Я тоже. Этого достаточно.

Асу подозрительно прищурилась.

— А друзья?

— Тоже живы.

— Очень содержательно.

— Стараюсь.

Она прищурилась ещё сильнее.

— А Химари?

Ицуки сделал глоток воды так спокойно, как только возможно, когда твоя младшая сестра с утра пораньше произносит имя человека, о котором ты предпочёл бы не говорить слишком прямо даже самому себе.

— А что Химари?

— Ну, — сказала Асу с тем самым тоном, который у детей появляется только тогда, когда они уже всё заметили, но хотят посмотреть, насколько плохо взрослые будут скрываться, — ты про неё раньше не рассказывал.

— Я и сейчас не рассказываю.

— Но ты сейчас слишком быстро сделал вид, что ничего особенного не происходит.

Ицуки тяжело посмотрел на неё.

— Тебе кто-нибудь говорил, что ты очень утомительный ребёнок?

— Постоянно. Но это не отменяет вопроса.

Он отвёл взгляд к окну.

— Ничего такого, — сказал он.

Асу молчала.

Не потому что поверила.

А потому что явно ждала, не треснет ли эта слишком тонкая ложь сама по себе.

— Почти ничего такого, — добавил Ицуки, понимая, что первая версия прозвучала слишком уж неубедительно даже для него самого.

Асу медленно кивнула.

— О, понятно.

— Что именно тебе понятно?

— Что там не “ничего”.

— Очень сильный вывод из крайне скудной информации.

— И всё равно правильный.

Ицуки уже собирался ответить что-нибудь в духе “у тебя слишком много свободного времени для человека, который только вернулся из отпуска”, когда в дверь снова позвонили.

Они оба посмотрели в сторону прихожей.

Асу первая расплылась в улыбке.

— О, а это кто?

— Если это ещё одна часть моей личной катастрофы, я официально переезжаю жить в кладовую школы, — пробормотал Ицуки, вставая.

Когда он открыл дверь, на пороге стоял Такахаси.

С пакетом из магазина, с банкой кофе в руке и с тем выражением лица, с каким обычно приходят либо к близкому другу, либо к человеку, которому собираются сообщить что-то неприятное с максимально нейтральной интонацией.

Судя по Такахаси, он вполне успешно совмещал оба формата.

— Ты уже не спишь, — сказал он.

— А у меня сегодня был выбор?

— Нет, — честно ответил Такахаси. — Поэтому я и не переживал.

Потом он заметил Асу, выглядывающую из-за плеча Ицуки, и чуть кивнул.

— Привет, Асу.

Её лицо мгновенно стало ещё живее.

— Такахаси-нии!

Ицуки покосился на него.

— Почему тебя в этом доме встречают теплее, чем меня?

— Потому что я приношу кофе и не выгляжу так, будто всё человечество лично передо мной виновато, — ответил Такахаси, снимая обувь.

— Удивительно удобная теория.

Асу уже подбежала ближе.

— Ты давно не приходил!

— Меня не приглашали.

— Это плохое оправдание.

— Я тоже так думаю.

Он прошёл на кухню с таким естественным спокойствием, будто быть частью чужого домашнего утра — обычная стадия его повседневности. Ицуки вдруг понял, что с этой мыслью даже спорить уже немного поздно.

— Ты по делу? — спросил он.

Такахаси поставил пакет на стол, сделал глоток кофе и посмотрел сначала на Асу, потом на Ицуки.

— Да.

— Мне уже не нравится твой тон.

— Какой?

— Такой, будто ты сейчас скажешь что-то, после чего мой выходной снова перестанет быть выходным.

— Тогда он тебе точно не понравится.

Асу мгновенно перевела взгляд с одного на другого.

— О, начинается что-то интересное?

— Нет, — сказали оба одновременно.

Это почему-то только сделало ситуацию подозрительнее.

Такахаси опёрся бедром о край стола и наконец произнёс:

— Химари хочет с тобой встретиться. Сказала, что ей нужно поговорить.

На секунду всё в комнате как будто чуть замедлилось.

Не внешне. Ничего драматичного не произошло: за окном всё так же проехала машина, на кухне тихо тикали часы, Асу всё так же сидела напротив.

Но внутри Ицуки эта фраза ударила слишком точно.

— Со мной? — спросил он, прекрасно понимая, насколько тупо это прозвучало.

— Нет, — спокойно сказал Такахаси. — С воображаемой версией тебя, которая лучше справляется с коммуникацией. Конечно с тобой.

Асу смотрела на них с неприкрытым восторгом человека, которому только что без спроса выдали первую серию очень интересной драмы.

— О-о, — протянула она.

— Не начинай и ты, — сказал Ицуки.

— Я вообще пока ещё ничего не сказала.

— В этой семье это никогда не мешало проблемам.

Такахаси снова сделал глоток кофе и добавил уже чуть тише, как будто между делом:

— И да. Я видел её сегодня раньше. Она была с Кадзэямой.

Вот теперь в комнате действительно стало тихо.

Асу, к счастью, почувствовала этот сдвиг быстрее, чем обычно, и замолчала первой.

Ицуки несколько секунд ничего не говорил.

Кадзэяма.

После фестиваля это имя уже не звучало нейтрально. Не потому что сам Кадзэяма сделал что-то плохое. Хуже. Он как раз ничего плохого не сделал. И от этого вся история только сильнее выходила за пределы комфортной, удобной зоны, где можно было бы всё объяснить чужой настойчивостью.

— Понятно, — сказал Ицуки наконец.

Такахаси посмотрел на него внимательно.

Слишком внимательно.

— Нет, — произнёс он спокойно. — Судя по твоему лицу, как раз не очень.

— Моё лицо не обязано тебе ничего объяснять.

— Твоё лицо с утра объясняет мне больше, чем ты сам.

Асу медленно перевела взгляд с одного на другого, потом решительно встала.

— Ладно. Я пойду разберу сумку, — сказала она с подозрительной бодростью человека, который на самом деле просто даёт взрослым пространство для разговора и уже слишком доволен этим фактом. — Но потом ты мне всё расскажешь.

— Нет, — автоматически ответил Ицуки.

— Это мы ещё посмотрим, — так же автоматически парировала она и скрылась в коридоре.

Когда её шаги стихли, кухня стала заметно тише.

Такахаси поставил банку на стол.

— Я не знаю, о чём она хочет говорить, — сказал он. — И не собираюсь строить теории за тебя. Но если она сама попросила о встрече сразу после разговора с Кадзэямой, то вряд ли это что-то мелкое.

Ицуки смотрел на стакан с водой так, будто именно в нём внезапно скрывался идеальный ответ на все проблемы подростковой близости.

— Спасибо, — сказал он сухо.

— Это не совет. Просто передача сообщения.

— Именно это и раздражает больше всего.

Такахаси чуть приподнял брови.

— То, что она хочет поговорить?

— То, что ты умеешь сообщать неприятные вещи голосом курьера доставки.

— Это полезный навык.

— Это болезнь.

Такахаси, к его чести, не стал спорить.

Просто чуть кивнул.

— Ладно. Я своё передал.

Он уже собирался уйти из кухни, когда Ицуки вдруг спросил:

— Она выглядела… нормально?

Такахаси остановился.

Вот именно из-за таких моментов общение с ним иногда было невыносимо. Он почти никогда не давил лишним взглядом, не делал из чужих слов отдельной драмы, но именно поэтому короткие вопросы в его присутствии начинали звучать слишком честно.

— Да, — сказал он после короткой паузы. — Но по-химариевски “нормально” и по-настоящему нормально — это, как ты сам знаешь, две разные категории.

После этого он всё-таки ушёл в прихожую.

А Ицуки остался сидеть на кухне, глядя в пустое пространство между столом и окном.

Химари хочет поговорить.

После Кадзэямы.

И это почему-то уже не походило на ту стадию жизни, где можно было сделать вид, будто ничего серьёзного не происходит.

Ицуки ещё несколько секунд сидел на кухне после ухода Такахаси, глядя в окно так, будто за ним могла внезапно появиться инструкция по правильному переживанию выходного дня, который с самого утра перестал быть нормальным.

За стеной возилась Асу, явно слишком тихо для человека её возраста. Что автоматически означало одно: она подслушивать не будет, но потом всё равно попытается собрать картину из случайных деталей с усердием профессионального следователя.

На столе стояла недопитая вода.

Рядом — банка кофе, которую Такахаси принёс как человек, заранее знающий, что чужому утру понадобится моральная поддержка.

А в голове слишком отчётливо крутилась одна и та же фраза:

Химари хочет с тобой встретиться.

Не через класс. Не через фестиваль. Не через “раз уж всё равно по пути”. Не в школьном шуме, где любое серьёзное слово можно спрятать за движением.

Просто встретиться.

И после Кадзэямы это уже не ощущалось обычным.

Ицуки взял телефон.

Открыл чат с Химари.

Поле для сообщения выглядело подозрительно нейтрально, как будто понятия не имело, что сейчас ему предстоит стать границей между “можно ещё делать вид, что всё обычно” и “уже поздно”.

Он несколько секунд просто смотрел на экран.

Потом написал:

「高橋から聞いた。

会いたいって、どうした？」

Такахаси передал.

Ты хотела встретиться — что случилось?

Ицуки перечитал сообщение.

Сухо. Слишком прямо. Именно так, как обычно и получалось, когда он пытался не звучать так, будто сам уже давно ждёт этого разговора.

Он отправил.

Ответ пришёл не сразу, но и не настолько поздно, чтобы можно было убедить себя, будто Химари в последний момент передумала.

Телефон тихо завибрировал.

「ちょっと話したい。

駅前のショッピングモール、来れる？」

Хочу немного поговорить.

Сможешь прийти в торговый центр у станции?

Торговый центр.

Не школа. Не парк. Не тихая улица.

Место, где всегда были люди, свет, магазины и безопасная степень обычности. Удобный выбор для разговора, который сам по себе уже выходил за пределы обычного.

Ицуки быстро написал, что сможет.

Химари ответила коротким: 「じゃあ、そこで。」 Тогда там.

И всё.

Никаких пояснений. Никаких намёков. Никаких попыток заранее смягчить то, что она собиралась сказать.

И это, к сожалению, только делало встречу ещё менее безобидной.

До выхода из дома оставалось ещё немного времени, но выходной, похоже, окончательно потерял право называться выходным.

Асу застала его в прихожей как раз в тот момент, когда он надевал кроссовки.

Она стояла, скрестив руки на груди, с лицом человека, который уже слишком многое понял и теперь собирается использовать это исключительно в разрушительных целях.

— Ну? — спросила она.

— Что “ну”?

— Ты куда?

— Выйду ненадолго.

— Какой удобный, пустой ответ.

— Он полностью отражает объём информации, который я обязан тебе предоставлять.

Асу прищурилась.

— Это из-за Химари?

Ицуки тяжело посмотрел на неё.

— Ты становишься всё менее выносимой с возрастом.

— Значит, да.

— Это ничего не значит.

— Это очень много значит.

Она подошла ближе, потом вдруг улыбнулась уже не как маленькая шантажистка, а почти по-доброму.

— Ладно. Не буду мучить. Но если вернёшься слишком задумчивый, я всё равно пойму.

— Ты и так всё равно придумаешь половину несуществующего.

— Зато интересно.

Ицуки открыл дверь.

— Это худшее качество.

— Нет, — сказала Асу. — Худшее качество — делать вид, что у тебя ничего не происходит, когда у тебя уже всё происходит.

Вот теперь он действительно на секунду замолчал.

Потому что, как ни неприятно было признавать, младшая сестра ударила в ту же точку, в которую в последнее время почему-то слишком часто попадали все вокруг.

И особенно Химари.

— Я ушёл, — сказал он вместо ответа.

— Удачи, — слишком бодро произнесла Асу.

Он закрыл за собой дверь и очень чётко подумал, что возвращаться сегодня домой будет гораздо сложнее, если эта встреча пройдёт хоть сколько-нибудь не так, как надо.

Что, учитывая его жизнь в последнее время, означало почти неизбежность.

Торговый центр у станции по выходным всегда был одинаковым.

Слишком живым, чтобы чувствовать себя в нём спокойно, и слишком обычным, чтобы предъявлять к нему серьёзные претензии.

Семьи с детьми. Подростки с пакетами. Пары у кафе. Люди, которые явно зашли “на пять минут”, но уже выглядели так, будто смирились провести здесь половину дня.

Свет, музыка, рекламные таблички, автоматы с игрушками, очереди у фудкорта — всё это вместе создавало ту особую безопасную городскую суету, в которой даже важный разговор можно на несколько минут спрятать за общей анонимностью пространства.

Ицуки вошёл внутрь, огляделся и почти сразу понял, что не видит Химари.

Это было странно уже само по себе.

Обычно её замечали первой. Не потому, что она обязательно шумела или стояла в центре прохода. Скорее потому, что пространство рядом с ней как-то автоматически становилось заметнее.

Но сейчас перед глазами мелькали только чужие лица, магазины, свет и цветные вывески.

Ицуки прошёл ещё несколько шагов, остановился у колонны, снова огляделся.

Ничего.

Потом его взгляд зацепился за фигуру у витрины на втором этаже.

Сначала — только за волосы.

Светлые. Почти белые в тёплом свете торгового центра.

Потом — за силуэт.

Тонкое пальто, светлая юбка, маленькая сумка через плечо, фигура, слишком собранная и тихая для обычной школьной Химари.

И только когда девушка повернулась и заметила его, Ицуки окончательно понял, кто перед ним.

Химари подняла руку и легко помахала.

И в этот момент он, к своему огромному раздражению, понял ещё одну неприятную вещь:

она выглядела необычайно красивой.

Не “просто милой”. Не “нарядной”. Не “по-другому”.

Именно красивой.

Так, что на секунду вся привычная система внутренних комментариев просто не успела включиться.

Когда он подошёл ближе, Химари чуть склонила голову и посмотрела на него с той тихой внимательностью, которая появилась у неё в последние дни всё чаще.

— Ты долго, — сказала она.

— Я пришёл вовремя.

— Да, но можно было прийти и раньше.

— Это уже вопрос твоего неоправданного оптимизма.

Химари улыбнулась.

— Какой же ты всё-таки стабильно тяжёлый человек.

— А ты сегодня выглядишь так, будто специально решила сделать мой день сложнее.

Она моргнула.

Потом уголки её губ дрогнули сильнее.

— Это сейчас был комплимент?

— Это была жалоба.

— Поздно. Я уже выбрала трактовку.

Теперь, когда он стоял рядом, детали стали видны лучше.

Белые волосы — не совсем белые, конечно, а светлые, почти серебристые в этом освещении. Чуть иначе уложенные, чем в школе. Более мягкий макияж. И в целом какая-то более тихая, взрослая версия Химари — не менее живая, но как будто без школьного шума, который обычно всегда окружал её плотным слоем.

— Ну? — спросила она. — Так и будешь смотреть, будто тебя внезапно вытащили не на встречу, а на экзамен по зрительному восприятию?

Ицуки отвёл взгляд.

— Я просто не сразу тебя узнал.

— Какая прекрасная фраза для девушки, которая вообще-то старалась.

— Я не сказал, что это плохо.

Химари приподняла брови.

— О.

— Не начинай.

— А я ничего. Просто фиксирую редкие природные явления.

Она повернулась к проходу.

— Пойдём?

— Куда именно?

— Пока просто походить. Я не хочу начинать разговор с места, где вокруг только эскалатор и твоя подозрительная серьёзность.

— Очень удобные условия.

— Конечно.

Ицуки пошёл рядом.

Первые несколько минут они действительно просто шли.

Мимо магазинов одежды, книжного, этажа с посудой, отдела со всякой бесполезной милой ерундой, которая существует только для того, чтобы люди тратили деньги на эмоции, не успевая это осознать.

И именно в этой медленной прогулке было что-то странно мирное.

Не школьная сцена. Не фестиваль. Не разговор, загнанный в паузу между обязанностями.

Просто двое людей, которые уже не могли честно делать вид, будто встреча между ними — это обычная мелочь.

— Как дома? — спросила Химари первой.

— Тревожно.

— Настолько?

— Сестра вернулась.

— О, — сказала она с искренним интересом. — Точно. Та самая младшая сестра, которой ты почему-то никогда не уделяешь достаточного внимания в своих страдальческих рассказах о жизни.

— У меня нет страдальческих рассказов о жизни.

— У тебя вся манера говорить — один длинный страдальческий рассказ.

— Это оскорбление.

— Но точное.

Ицуки невольно хмыкнул.

Химари посмотрела на него с явным удовлетворением.

— Значит, Асу вернулась?

— Да. И уже успела превратить моё утро в допрос с элементами психологического давления.

— Мне она уже нравится.

— Разумеется.

— Она спрашивала про меня?

Ицуки покосился на неё.

Химари спросила это слишком ровно. Будто просто из интереса. Но в её голосе всё равно было что-то ещё — слишком маленькое, чтобы назвать это волнением, и слишком заметное, чтобы его не уловить.

— Да.

— И что ты сказал?

— Почти ничего такого.

Химари остановилась посреди прохода и медленно повернулась к нему.

— “Почти ничего такого”?

— Да.

— Это ужасная фраза.

— Она рабочая.

— Она звучит как признание человека, который уже сам понимает, что врёт, но пока не придумал формулировку получше.

— Удивительно, как много людей в последние дни решили стать экспертами по моим внутренним процессам.

— Это потому что ты стал прозрачнее.

— Это клевета.

— Это эмпирика, — сказала Химари с совершенно невинным видом.

Они снова пошли дальше.

С ней становилось слишком легко говорить.

Не в смысле, что разговор был простым. Скорее наоборот. Именно с Химари даже самые обыденные фразы каким-то образом быстро доходили до точек, в которых от них уже не получалось отмахнуться. Но сам процесс этого странно перестал ощущаться чужим.

— А у тебя? — спросил Ицуки. — Как дома?

— Тихо.

— Это звучит подозрительно.

— Нет, правда тихо. Даже слишком. После фестиваля мне всегда нужно несколько часов, чтобы поверить, что мир снова состоит не только из подносов, сиропа и чужих голосов.

— Сильная травма.

— Очень.

Она поправила ремешок сумки на плече.

— И ещё мне пришлось сегодня сделать одну неприятную взрослую вещь.

Ицуки промолчал.

Потому что оба и так знали, о чём речь.

Химари тоже не стала продолжать сразу.

Некоторые темы всё ещё требовали правильного момента, даже если решение уже принято.

Они свернули к игровому залу на верхнем этаже, где вдоль стены стояли автоматы с мягкими игрушками, сладостями и тем типом бессмысленного счастья, который обычно существует исключительно для того, чтобы люди потом ненавидели себя за потраченные деньги.

Химари остановилась первой.

— О, — сказала она. — Вот это уже преступно мило.

Ицуки посмотрел в ту сторону, куда был направлен её взгляд.

Внутри одного из автоматов, среди россыпи плюшевых зверей, лежала маленькая белая лисичка.

Не слишком большая. С мягким хвостом. С чуть хитрой мордочкой. С тем самым видом безобидной милоты, который почему-то всегда цеплял сильнее, чем должен был.

Он посмотрел на игрушку.

Потом — на Химари.

И почти сразу поймал себя на совершенно ненужной мысли:

они и правда чем-то похожи.

Не буквально, конечно.

Но в этой белой лисичке было что-то странно близкое к Химари: светлое, красивое, живое, и при этом не настолько простое, как кажется с первого взгляда.

— Не смотри так, — сказала Химари, заметив его взгляд.

— Как именно?

— Будто сейчас сравниваешь меня с чем-то внутри автомата.

Ицуки почти раздражённо отвёл глаза.

— Очень самоуверенная теория.

— Но правдоподобная.

Он не ответил.

Просто подошёл ближе к автомату и достал из кармана мелочь.

Химари моргнула.

— Ты серьёзно?

— Возможно.

— Ты вообще понимаешь, насколько мала вероятность выиграть это с первого раза?

— Почему все вокруг всегда считают своим долгом сообщать мне плохие статистические новости?

— Потому что это смешно.

— Очень рад.

Он вставил монеты.

Подвинул рычаг.

Металлическая лапка с мягким механическим безразличием опустилась вниз.

Химари стояла рядом уже заметно тише.

Ицуки не смотрел на неё, сосредоточившись на игрушке так, будто от исхода этой маленькой, совершенно глупой попытки зависело что-то большее, чем имело право.

Лапка зацепила лисичку. Скользнула. На секунду показалось, что всё. Потом игрушка неожиданно качнулась, съехала к краю и упала в призовой отсек.

Несколько секунд они оба просто молчали.

Потом Химари повернулась к нему так резко, будто автомат только что нарушил один из базовых законов реальности.

— Нет.

— Да.

— С первого раза?

— Похоже на то.

— Это ненормально.

— Это победа.

Он наклонился, достал лисичку и выпрямился.

Химари смотрела на игрушку слишком открыто, почти по-детски, и в её глазах на секунду загорелось что-то такое живое и незащищённое, что Ицуки сразу понял: это зрелище опаснее всех прошлых разговоров вместе взятых.

Он протянул ей лисичку.

— Держи.

Химари взяла её обеими руками и прижала к себе чуть ближе, чем это можно было бы списать просто на вежливую радость.

— Ицуки.

— Что?

— Это очень нечестный ход.

— Почему?

— Потому что теперь мне сложнее начать серьёзный разговор.

— Значит, разговор всё-таки серьёзный.

Химари несколько секунд смотрела на лисичку, потом кивнула.

— Да.

Она огляделась.

Рядом гудели игровые автоматы, смеялись дети, кто-то ругался на очередную неудачную попытку вытащить приз, но между ними вдруг стало как-то удивительно тихо.

Химари медленно выдохнула.

— Давай сядем куда-нибудь, — сказала она. — Иначе я сейчас скажу всё это посреди плюшевого отдела, а у меня и так мало достоинства на этой неделе.

Ицуки кивнул.

Они нашли свободную скамейку у широкого окна в спокойной части этажа, где было чуть меньше людей и немного тише. Химари села первой, всё ещё держа белую лисичку на коленях. Ицуки — рядом, оставив между ними ровно столько расстояния, сколько ещё можно было считать безопасным.

Химари несколько секунд смотрела вперёд.

Потом сказала:

— Я сегодня встретилась с Кадзэямой.

— Я понял.

— И отказала ему.

Ицуки ничего не ответил сразу.

Не потому что это не было важно. Наоборот. Именно поэтому.

Химари продолжила уже ровнее:

— Я сказала ему честно. Что дело не в нём. И что я не могу ответить ему так, как он надеялся. Не захотела тянуть дальше только потому, что мне самой неловко.

Она опустила взгляд на лисичку и чуть сжала пальцы на её мягком хвосте.

— И я хотела, чтобы ты знал это не через слухи, не от Такахаси и не как-нибудь потом между делом.

На этот раз Ицуки ответил тише, чем обычно:

— Спасибо.

Химари чуть улыбнулась, но в этой улыбке не было привычной лёгкости.

— Не за что. Это просто должно было быть сделано.

Она помолчала.

Потом подняла взгляд на него и заговорила уже медленнее, осторожнее:

— И ещё… я хотела сказать одну вещь, которая, наверное, должна была прозвучать намного раньше.

Ицуки ждал.

Химари провела пальцем по ушку лисички, словно ей было проще говорить, пока руки чем-то заняты.

— Я много раз тащила тебя за собой, да? — сказала она. — В учсовет, в школьные дела, в разговоры, в какие-то странные ситуации, куда ты сам никогда бы не полез. И всё это время я делала вид, что это нормально. Что ты просто поворчишь и всё равно останешься рядом. Как будто так и должно быть.

Она ненадолго замолчала.

— И в какой-то момент мне стало страшно, что, может быть, ты правда всё это время просто терпел меня.

Это прозвучало тише всего остального.

И именно поэтому ударило сильнее.

— Химари, — сказал Ицуки.

— Нет, дай договорю.

Она смотрела уже не в окно, а прямо перед собой.

— Мне стало страшно не потому, что я внезапно начала чувствовать вину за все свои странные методы общения. Хотя и это тоже. Просто… если ты всё это время действительно просто терпел, тогда вся та близость, которая мне в последнее время казалась настоящей, получается, могла быть только в моей голове.

Ицуки слушал молча.

Потому что в такие моменты перебивать было бы почти жестоко.

— Я не хочу, чтобы это было только в моей голове, — сказала Химари уже совсем тихо. — И поэтому мне нужно было спросить честно.

Она повернулась к нему.

— Ты правда всё это время не просто терпел меня?

В другой день, в другой фазе их истории, он бы ушёл в иронию. Сказал бы что-нибудь сухое, неловкое, слишком короткое. Попытался бы обезвредить саму серьёзность вопроса прежде, чем она успеет добраться до него.

Но сейчас это было бы уже не защитой.

Просто трусостью.

Ицуки медленно выдохнул.

— Если бы я всё это время просто терпел, — сказал он, — меня бы здесь сейчас не было.

Химари замерла.

Он продолжил, пока не передумал:

— Я бы не оставался рядом. Не ходил бы с тобой. Не лез бы в половину того, во что влез. И уж точно не сидел бы сейчас здесь, после того как ты прямо спросила о такой вещи.

Химари слушала, не двигаясь.

Ицуки отвёл взгляд к окну и сказал уже тише:

— Мне с тобой очень даже неплохо.

Это была не идеальная фраза.

Не красивая. Не романтическая в книжном смысле. Не вылизанная.

Просто честная.

И, кажется, именно поэтому она прозвучала сильнее всего.

— И помогать тебе мне не в тягость, — добавил он. — Особенно если речь о том, чтобы хотя бы иногда ограждать тебя от вещей, которые ты опять попытаешься тащить на себе без причины.

Химари несколько секунд просто смотрела на него.

Потом очень медленно опустила голову.

— Вот ты серьёзно сейчас? — спросила она почти шёпотом.

— Да.

— Какой кошмар.

— Очень странная реакция.

Она коротко усмехнулась.

И только тогда он увидел, что в уголках её глаз блестит влага.

Совсем немного.

Не театрально. Не так, чтобы это можно было назвать настоящими слезами без оговорок.

Но достаточно, чтобы всё и так стало ясно.

Химари быстро моргнула, отвернулась к окну и сказала с подозрительно ровным голосом:

— Мне что-то в глаза попало.

Ицуки посмотрел на неё ещё секунду.

Потом кивнул.

— Понятненько.

Это было, конечно, ложью. И для неё. И для него.

Но именно сейчас не было никакой причины эту ложь ломать.

Химари выдохнула чем-то, что почти могло бы сойти за смех.

Потом осторожно прижала белую лисичку к себе сильнее и несколько секунд молчала.

А потом Ицуки сказал:

— Пойдём в парк.

Она повернулась к нему.

— Сейчас?

— Да.

— Просто так?

— Да.

— Без уважительной причины?

— Ты слишком долго жила по неправильным правилам, если это звучит для тебя так подозрительно.

На этот раз Химари действительно улыбнулась.

Устало. Тихо. Очень по-настоящему.

— Ладно, — сказала она. — Пойдём.

И в этой фразе было столько лёгкого, почти детского согласия, что Ицуки впервые за весь день почувствовал не тревогу, не неловкость и не внутреннюю оборону.

Просто странное, опасное спокойствие.

Они поднялись со скамейки вместе.

Химари всё ещё держала в руках белую лисичку. Ицуки — пустые карманы и слишком много мыслей для человека, который вроде бы просто предложил прогулку в парк.

Но, наверное, именно так всё и менялось в последнее время.

Не громко. Не красиво. Не по правилам.

Просто в какой-то момент человек, рядом с которым раньше было слишком шумно, становился тем, с кем вдруг хотелось продолжить день ещё немного.

И хуже всего было то, что Ицуки уже даже не пытался делать вид, будто это его не радует.