Почему после школы мы опять остались вдвоём?

После уроков школа всегда немного честнее, чем днём.

Днём в ней слишком много людей, слишком много голосов и слишком много поводов делать вид, будто у всех всё в полном порядке. После звонка большая часть этого сразу осыпается: кто-то уходит в клубы, кто-то домой, кто-то ещё задерживается в классах, но общий шум уже не может так хорошо маскировать вещи, которые днём принято не замечать.

Я стоял у двери класса и ждал Химари.

Не потому что это было чем-то особенным.

Просто мы договорились искать кошелёк вместе.

И, если уж быть честным, мне самому не особенно хотелось делать вид, будто на этом всё и закончилось.

Химари появилась через пару минут.

Сумка на плече, папка под рукой, волосы чуть растрёпаны к концу дня, и то самое лицо, которое в последнее время всё чаще появлялось у неё рядом со мной: будто она уже знает что-то лишнее о собственных чувствах и не очень понимает, куда это теперь деть.

— Прости, — сказала она, подходя. — Девочки из поддержки задержали.

— Ничего. Пойдём.

Она кивнула.

Без лишней болтовни. Без своей обычной попытки сразу задать лёгкий ритм.

И это я заметил первым.

Мы вышли в коридор.

— Где ты была утром до школы? — спросил я.

— У магазина с мороженым, — ответила Химари. — Потом у лестницы, потом в кабинете поддержки, потом в классе. Дальше память становится подозрительно бесполезной.

— Значит, начинаем с кабинета поддержки.

— Логично.

Вот и всё.

Обычный разговор. Нормальный. И при этом всё равно с каким-то странным зазором, как будто между репликами стояло что-то ещё, о чём она пока не собиралась говорить прямо.

Сначала мы проверили класс.

Пустой кабинет после уроков всегда выглядит так, будто люди из него вышли не десять минут назад, а много часов назад. Сдвинутые стулья, брошенные на углу доски мелки, тетрадь, забытую кем-то на парте, свет из окна, в котором уже не чувствуется учебный день, — всё это почему-то делает любое маленькое дело чуть более личным.

Химари заглянула под свою парту, потом под соседнюю.

— Нет.

— Сумку ещё раз смотрела?

— Четыре раза.

— Тогда ты либо правда её потеряла, либо пытаешься создать себе драматическую арку на ровном месте.

— Очень ободряюще.

Она сказала это спокойно, но без своей обычной улыбки. Я подошёл ближе и взял её сумку.

— Что ты делаешь?

— Проверяю, насколько ты умеешь паниковать конструктивно.

— Ицуки.

— Молчи.

Я заглянул внутрь, быстро перебрал отделения и через несколько секунд вернул сумку обратно.

— Нет.

— Спасибо. Теперь я чувствую себя профессионально подтверждённой в собственной невезучести.

— Это полезная стадия.

— Нет, это ужасная стадия.

Мы вышли из класса и пошли дальше по коридору.

После уроков в школе было удивительно легко идти рядом с Химари и не говорить ничего лишнего. Наверное, потому что дневной шум уже спал и теперь не было нужды постоянно держать ритм только ради того, чтобы не чувствовать паузу слишком сильно.

Она шла чуть впереди, но не настолько, чтобы это выглядело как её обычное “я уже решила, куда мы идём”. Сегодня она как будто всё время помнила, что рядом со мной теперь лучше не двигаться слишком уверенно без подтверждения.

После 5 главы я сам этого хотел.

После последних нескольких дней — уже не был уверен, что мне это нравится.

У лестницы Химари остановилась первой.

— Я ещё утром заходила к автоматам.

— Тогда после кабинета туда.

— Ты сегодня удивительно организованный.

— После болезни у людей иногда появляются ложные формы зрелости.

Она тихо хмыкнула.

Вот только смех у неё всё равно звучал иначе. Короче. Тише. Как будто ей приходилось сначала пропускать каждую реакцию через что-то внутренне неловкое и только потом выпускать наружу.

В кабинете группы поддержки кошелька не оказалось.

Две девочки из первого года ещё оставались там, складывали плакаты и что-то обсуждали вполголоса. Обе сразу поздоровались с Химари, потом — уже осторожнее — со мной.

Я привычно отметил, насколько естественно Химари существует в людях.

Ей открывали дверь. Её окликали по имени. У неё что-то спрашивали. С ней делились тем, что обычно не говорят “просто знакомой”.

И при этом сегодня она всё равно выглядела так, будто часть её внимания целиком уходит на то, чтобы не смотреть в мою сторону слишком долго.

— Кошелёк не видели? — спросила она.

Одна из девочек покачала головой.

— Нет. Но ты утром тут точно была.

— Это я уже, к сожалению, тоже помню, — сказала Химари.

Мы проверили столы, коробки с бумагами, стулья, даже пространство у подоконника.

Ничего.

Когда вышли обратно в коридор, я посмотрел на неё.

— Ты точно не оставила его у ларька?

— Если бы оставила там, это было бы слишком красиво.

— А у нас, конечно, всё должно быть не красиво, а неудобно.

— Именно.

На этот раз улыбка у неё получилась чуть живее.

И всё же что-то продолжало цеплять.

Не одна конкретная вещь. Скорее общий ритм.

Она не отшучивалась до конца. Слишком быстро отводила взгляд. И всякий раз, когда я подходил чуть ближе, как будто внутренне собиралась на полшага назад, хотя физически оставалась на месте.

Я бы не заметил этого месяц назад.

Сейчас — заметил почти сразу.

Кошелёк нашёлся в кабинете музыки.

Не знаю, что было хуже: сам факт, что Химари каким-то образом успела утром зайти туда между мороженым, группой поддержки и началом уроков, или то, что кошелёк спокойно лежал под краем сдвинутого стула, как будто с самого начала не собирался становиться серьёзной проблемой и просто ждал, когда мы достаточно находимся по школе вдвоём.

Химари подняла его первой.

Посмотрела на меня. Потом на кошелёк. Потом снова на меня.

— Всё?

— Похоже на то.

Она медленно выдохнула.

— Ненавижу предметы, которые дают мне эмоциональную нагрузку без предупреждения.

— Кошельки вообще известны своей жестокостью.

— Очень смешно.

Но она всё-таки улыбнулась.

И вот здесь, по идее, всё должно было закончиться.

Мы нашли кошелёк. Повод быть вместе после уроков закончился. Нормальные люди на этом месте расходятся по своим делам.

Проблема была в том, что ни один из нас не двинулся к двери сразу.

Химари сунула кошелёк в сумку, поправила ремешок на плече и почему-то посмотрела в окно.

Я тоже молчал.

Потому что и без слов было ясно: причина уже давно не в потерянной вещи.

— Пойдём? — спросила она наконец.

— Да.

Но вышли мы не к воротам сразу.

Сначала просто спустились по лестнице, потом медленно прошли через двор, потом свернули к автоматам с напитками у бокового выхода, как будто оба молча согласились, что расходиться прямо сейчас — это слишком резкий финал для слишком странного дня.

Я купил чай. Химари — воду.

Мы встали у перил, за которыми уже начинался школьный двор, постепенно пустеющий к вечеру.

Некоторое время просто пили молча.

Потом я всё-таки сказал:

— Ты всё ещё странная.

Химари посмотрела на меня поверх бутылки.

— Какая жёсткая оценка.

— Но точная.

Она отвела взгляд.

— Может быть.

— “Может быть” — очень удобный ответ для человека, который уже несколько дней ведёт себя так, будто сам себе мешает.

На этот раз она не улыбнулась даже краем губ.

Просто смотрела вниз, на площадку у спортзала, где кто-то из младших ещё бегал с мячом.

— Я не очень хочу сейчас врать, — сказала она тихо.

— Тогда не надо.

Несколько секунд Химари молчала.

Потом сжала бутылку чуть сильнее и сказала:

— После того, как ты заболел… всё стало как-то ещё хуже.

Я не перебивал.

Она, кажется, это почувствовала и продолжила уже увереннее:

— В школе без тебя было слишком шумно. Это очень глупо звучит, потому что, по идее, с тобой-то как раз тише не становится. Но всё равно стало как-то… не так.

Я смотрел на неё молча, и этого, видимо, хватало, чтобы она не останавливалась.

— А потом я пришла к тебе домой, — сказала Химари. — И это тоже оказалось хуже, чем я думала.

— В каком смысле?

Она коротко усмехнулась, но без веселья.

— В том, что я, кажется, до этого ещё могла притворяться, будто всё это у меня в голове не так уж далеко зашло. А потом увидела тебя дома, в комнате, в одеяле, с этим твоим ужасным больным лицом…

— Очень лестная формулировка.

— Не перебивай.

— Ладно.

Химари выдохнула.

— И после этого уже стало сложно делать вид, что ты для меня просто часть школьного расписания.

Фраза прозвучала тихо.

Но в ней было уже достаточно правды, чтобы всё остальное перестало иметь прежний вид.

Я поставил банку на перила.

— Поэтому ты всё это время так себя ведёшь?

Она кивнула.

— Наверное.

— Наверное?

— Я не очень хорошо умею объяснять такие вещи в первый раз идеально.

— Это я уже заметил.

Теперь она всё-таки посмотрела на меня.

Взгляд у неё был уставший. Не от школы. Не от поиска кошелька. От того, сколько сил уже ушло на попытки не говорить прямо больше, чем она готова.

— Просто раньше рядом с тобой всё было проще, — сказала Химари. — Ты был… ну, Ицуки. Мрачный, неудобный, иногда невыносимо прямой, но всё равно понятный. А теперь я почему-то слишком остро реагирую даже на обычные вещи. На твою болезнь. На то, что тебя нет. На то, что ты просто стоишь рядом.

Я очень медленно выдохнул.

Потому что здесь уже не было ни одного безопасного способа притвориться, будто я не услышал главное.

Она не сказала про поцелуй. Не сказала ничего такого, что резко перевернуло бы историю в одну секунду.

И всё же сказала достаточно.

— Химари, — произнёс я.

Она сразу напряглась.

Не физически. Как-то изнутри.

Будто ожидала, что я сейчас дойду до той части разговора, где всё либо станет проще, либо окончательно развалится.

— Что?

Я посмотрел на неё.

И понял, что если сейчас скажу слишком много, будет рано. А если слишком мало — уже поздно.

Редкое по удобству положение.

— Ты могла просто сказать, что соскучилась, — сказал я.

На секунду она замерла так резко, будто я не реплику произнёс, а толкнул её в воду.

— Ты ужасный человек, — сказала Химари почти шёпотом.

— Потому что оказался прав?

— Потому что сказал это слишком спокойно.

Вот теперь она действительно покраснела.

Не слегка. Не условно.

По-настоящему.

И, если честно, это был, наверное, один из самых опасных моментов за всё последнее время.

Потому что в этом румянце уже не было школьной игры, лёгкой неловкости или привычной шумной Химари, которая умеет отшучиваться быстрее, чем успевает почувствовать.

Только она сама. И то, как сильно я, кажется, уже действительно задел что-то живое.

— Ладно, — сказала Химари, глядя куда-то мимо меня. — Может быть.

— Очень сильное отступление.

— Ицуки.

— Мм?

— Я сейчас уйду.

— Хорошо.

— И потом ты, возможно, больше никогда не узнаешь, насколько честной я была готова быть сегодня.

— Это звучит как плохая угроза.

На этот раз она всё-таки хмыкнула. Коротко. Но уже живо.

Потом выпрямилась, закрыла бутылку и тихо сказала:

— Я не знаю, что именно со мной происходит. Точнее, знаю. Но пока не очень хорошо умею это носить нормально.

Это было, пожалуй, самое точное, что она могла сказать.

Я кивнул.

Потому что здесь уже не нужны были советы.

Только присутствие.

— Ладно, — повторила Химари. — На сегодня, пожалуй, достаточно человеческой честности.

— Полностью поддерживаю.

Она посмотрела на меня чуть внимательнее.

— Но кошелёк мы всё-таки нашли.

— Это большое достижение.

— И мороженое утром тоже было.

— Очень опасно успешный день.

— Да, — сказала она тихо. — Именно это и проблема.

Мы пошли к воротам школы вместе.

Медленно. Без спешки. Без лишних попыток срочно заполнить тишину.

Иногда после правильного разговора слова становятся не нужны не потому, что всё неловко, а потому что они уже сделали свою работу.

У самых ворот Химари остановилась.

— Ицуки.

— Что?

Она держала сумку обеими руками и смотрела на меня уже спокойнее, чем в начале разговора.

— Спасибо, что помог с кошельком.

— Не за что.

— И за мороженое.

— Оно было частью операции.

— Очень благородно.

Я уже собирался ответить, но Химари добавила:

— И ещё… спасибо, что не заставляешь меня говорить больше, чем я пока могу.

После этого я не нашёл в себе ни одной реплики, которая не испортила бы момент.

Поэтому просто сказал:

— Хорошо.

Химари кивнула.

Потом развернулась и пошла к дороге.

Я смотрел ей вслед ровно столько, чтобы успеть признать одну вещь:

кошелёк мы действительно нашли быстро.

Всё остальное — нет.

И, если честно, уже слишком похоже было на то, что искать придётся не мне одному.