Парень, который умеет злиться

Первая тренировка после возвращения в баскетбольный клуб оказалась именно такой, какой я и боялся.

Не ужасной. Это было бы даже удобнее.

Ужасные вещи легко ненавидеть. С ними всё просто: пришёл, убедился, что зря, ушёл, больше не возвращаешься. Намного хуже, когда что-то оказывается всё ещё живым именно там, где ты надеялся увидеть только пыль, сожаление и морально устаревшую версию себя.

Спортивный зал пах так же, как пахнет любой зал, где люди слишком серьёзно относятся к прыжкам, кроссовкам и слову “командный дух”: деревом, резиной, потом и чужой решимостью.

Я вошёл чуть раньше основной части команды и сразу понял, что тело помнит это место быстрее головы.

Плохой знак.

Пока разум ещё пытался сохранять достоинство и делать вид, что всё это временное недоразумение, ноги уже сами отмечали привычную жёсткость пола. Глаза — высоту кольца. Уши — отскок мяча в большом помещении. Даже воздух здесь ощущался неприятно знакомым.

Такахаси, конечно, заметил это сразу.

— У тебя лицо человека, который слишком быстро вспомнил то, что хотел забыть.

— У тебя лицо человека, который очень надеется, что я сейчас это вслух подтвержу.

— Надеюсь. Но не рассчитываю. Ты же у нас последовательный в своём упрямстве.

Я бросил сумку у стены.

— Очень вдохновляющее начало для спортивной деятельности.

— Я стараюсь не перехваливать людей до разминки.

В зале уже были несколько игроков. Кто-то растягивался, кто-то бросал с ближней дистанции, кто-то делал вид, что пришёл сюда исключительно добровольно. Кадзэяма тоже был здесь. Он коротко кивнул мне через ползала, и я кивнул в ответ.

Вот что было неудобно в этой новой линии моей жизни: Кадзэяма снова не делал ничего такого, за что его было бы удобно не любить.

Тренер появился через пару минут, хлопнул в ладоши и запустил привычный спортивный ритуал: построение, короткие указания, разминка, бег, растяжка, передачи, всё то, что снаружи выглядит одинаково бессмысленно, пока ты сам не начинаешь чувствовать, как тело постепенно переходит из режима “человек, который вообще-то пришёл сюда случайно” в режим “ладно, играем”.

Самым неприятным было то, что я втянулся слишком быстро.

Не идеально. Не красиво. После перерыва тело всё равно спорило со мной в мелочах: где-то шаг был тяжёлый, где-то бросок выходил короче, где-то дыхание сбивалось чуть раньше, чем хотелось бы. Но при этом главное никуда не делось.

Я всё ещё видел площадку.

Кто запаздывает. Кто свободен. Где сейчас лопнет защита. Куда лучше сдвинуть атаку, чтобы не биться лбом в чужой темп.

Вот это и бесило сильнее всего.

Если бы я вернулся и оказался обычным парнем, который просто когда-то играл, всё было бы намного проще.

Но нет.

Память снова оказалась не только в голове.

На одном из игровых отрезков мяч попал ко мне почти случайно. Я уже собирался просто отдать дальше без лишних амбиций, когда увидел, как один из наших ушёл по левому краю на полшага раньше защитника. Передача ушла туда сама, будто рука даже не обсуждала это решение со мной заранее. Атака закончилась легко.

— Вот это, — сказал тренер, свистнув. — Нормально.

Как жаль, что люди в спортивных залах никогда не умеют подбирать слова, которые не звучат как начало новой проблемы.

Через несколько минут стало ещё хуже — я начал получать от этого процесса что-то похожее на удовольствие.

Небольшое. Очень раздражающее. Но всё-таки.

Когда тренировка закончилась, футболка липла к спине, ноги гудели приятно-неприятной тяжестью, а внутри сидело то самое состояние, из-за которого люди потом добровольно возвращаются в спортзалы, хотя объективно могли бы жить гораздо разумнее.

Я сидел на скамейке и вытирал лицо полотенцем, когда рядом опустился Такахаси.

— Ну?

— Что “ну”?

— Ты сегодня слишком часто задаёшь этот вопрос. Это выглядит как симптом внутренней перегрузки.

— Это выглядит как попытка не слушать тебя лишние пять минут.

— А получается?

Я посмотрел на него.

— Нет.

— Вот и хорошо.

Он открыл бутылку воды и протянул мне вторую.

Я взял.

— Завтра не забудь про расписание, — сказал Такахаси. — После уроков сразу сюда.

— Угу.

— И не делай вид, что тренировка тебя не задела.

— Я и не делаю.

— Это уже прогресс.

Я не стал спорить.

Потому что он, конечно, был прав. Проблема как раз и заключалась в том, что сегодня я слишком ясно понял: баскетбол не вернулся в мою жизнь как старая неловкая обязанность. Он вернулся как вещь, которая всё ещё слишком легко знает дорогу внутрь.

И это, если честно, было подозрительно похоже на ещё одну линию моей жизни, имя которой начиналось на “Х” и в последнее время тоже всё чаще обходилось без разрешения.

На следующее утро я пришёл в школу уже с тем состоянием, которое появляется после первого возвращения к физической нагрузке.

Снаружи ты выглядишь как обычно.

Внутри всё слегка протестует.

Ноги тяжёлые. Плечи помнят мяч. И каждая лестница внезапно становится личным оскорблением.

Я вошёл в класс и сразу понял, что день будет длинным.

Не потому что было что-то особенно плохое.

Как раз наоборот. Всё выглядело слишком нормальным: шум, одноклассники, Мина, которая уже с утра кому-то что-то доказывала с выражением лица человека, родившегося для словесных побед, староста с бумагами, Такахаси у окна, Химари у своего места.

Проблема с нормальными днями заключалась в том, что именно в них люди особенно любят делать вид, будто могут рассчитывать друг на друга по умолчанию.

Я сел, достал тетрадь и почти сразу понял, что сегодня у меня слишком мало внутреннего ресурса на привычную школьную лёгкость.

К сожалению, школа никогда не спрашивает, удобно ли тебе сейчас быть человеком.

На второй перемене это подтвердилось окончательно.

Я как раз собирался хотя бы спокойно допить чай у окна, когда ко мне подошла Химари с папкой в руках и с тем видом, который у неё обычно означал одно из двух: либо сейчас она скажет что-то неожиданно личное, либо начнётся маленькая организационная катастрофа.

К сожалению, сегодня выпал второй вариант.

— Ицуки, хорошо, что ты здесь, — сказала она. — Мне нужна твоя помощь.

Я уже по одному началу понял, что дальше ничего приятного не будет.

— Это звучит подозрительно быстро.

— Потому что времени мало. Нужно отнести документы в учсовет, забрать список из кабинета музыки и потом ещё —

— Стоп, — сказал я.

Химари моргнула.

— Что?

— С чего ты решила, что я в этом участвую?

Она замерла на полсекунды.

Совсем чуть-чуть. Но этого хватило, чтобы я понял: вот оно.

Не злой умысел. Не сознательное использование. Просто привычка.

Старая, слишком естественная привычка говорить так, будто моё участие в её задачах уже встроено в мир заранее и не требует отдельного обсуждения.

В любой другой день я бы, наверное, просто проворчал и помог.

Сегодня — нет.

— Ну… — сказала Химари уже медленнее. — Я думала, ты сможешь.

— Это не ответ.

Она посмотрела на меня внимательнее.

— Ицуки?

— У меня сегодня тренировка после уроков. И сейчас тоже есть свои дела. Так что нет, я не “всё равно помогу”, если ты уже внутри головы это за меня решила.

Пауза после этого получилась слишком ясной.

Мина, стоявшая неподалёку, замолчала на середине собственной реплики. Староста поднял голову. Даже Такахаси оторвался от окна и посмотрел в нашу сторону с тем лицом, которое у него появлялось только в редкие моменты: когда он чувствовал, что происходящее сейчас действительно имеет значение.

Химари держала папку у груди и смотрела на меня так, будто я на секунду перестал соответствовать привычной модели мира.

И это, если честно, только сильнее раздражало.

— Я не говорил, что не могу помочь никогда, — сказал я уже спокойнее. — Я говорю, что не надо заранее включать меня в свои задачи, как будто это уже согласовано.

Она не ответила сразу.

Потом кивнула.

— Поняла.

Вот и всё.

Ни спора. Ни шутки. Ни привычного “ну пожалуйста” в той форме, в какой раньше это легко превращалось в мягкое давление.

Просто: поняла.

И от этого у меня внутри стало не лучше, а хуже.

Потому что злость, если уж быть честным, никогда не доставляет удовольствия, когда человек напротив действительно не хотел задеть тебя специально.

Химари развернулась и ушла к выходу из класса.

Я сделал глоток остывшего чая и вдруг понял, что весь класс вокруг снова начал звучать нормально.

Слишком нормально.

Как будто у людей вокруг было удивительное природное право возвращаться к своей жизни в ту же секунду, когда у тебя внутри что-то уже успело сместиться не туда.

День дальше шёл именно так, как обычно идут школьные дни после маленьких трещин — внешне нормально и при этом совсем не нормально внутри.

Химари не избегала меня.

Это было бы даже проще.

Она отвечала учителям, говорила с Миной, пару раз смеялась с кем-то у окна, на одной перемене что-то обсуждала с девочками из группы поддержки. Со стороны всё выглядело как обычная Химари. Настолько обычная, что любой посторонний человек решил бы: да ничего не случилось.

Проблема была в том, что я уже слишком хорошо знал, как выглядит её “ничего не случилось”.

Она не подошла ко мне ни разу. Не попыталась снова заговорить между делом. И несколько раз я совершенно отчётливо ловил её взгляд — короткий, слишком быстрый, сразу отведённый в сторону.

Раньше я бы решил, что это совпадение.

Теперь уже нет.

Мина заметила всё первой.

Разумеется.

Она поймала меня у шкафа с обувью после пятого урока и посмотрела так, будто я не человек, а подозрительно молчаливое продолжение чужой драмы.

— Так, — сказала она. — Что у вас случилось?

— У кого “у нас”?

— Ицуки-кун, я сегодня слишком устала, чтобы играть с тобой в риторические упражнения.

— Очень жаль.

— Не очень. Что произошло?

Я закрыл шкафчик чуть сильнее, чем нужно.

— Ничего особенного.

Мина медленно прищурилась.

— Все ваши “ничего особенного” в последнее время выглядят так, будто через них потом можно строить отдельную эмоциональную арку.

С этим, к сожалению, было трудно спорить.

— Я просто не помог ей с одним делом, — сказал я.

— Просто?

— Да.

— И судя по твоему лицу, это “просто” для тебя сейчас весит как маленькая гражданская война.

Я посмотрел на неё.

Мина вздохнула.

— Ладно. Не хочешь — не рассказывай. Но Химари сегодня сама на себя не похожа.

Вот после этой фразы стало действительно неприятно.

Потому что именно этого я и не хотел слышать вслух.

— Она сама виновата, — сказал я чуть резче, чем собирался.

Мина замолчала.

Не надолго. Просто настолько, чтобы стало понятно: сейчас она уже не дразнит, а смотрит серьёзно.

— Я не говорю, что нет, — сказала она мягче. — Я говорю, что ей, кажется, правда плохо от того, как ты сегодня отстранился.

Это было сказано без нажима.

И именно поэтому попало точно.

После уроков я собирался идти в зал, когда нашёл её сам.

Вернее, почти случайно вышел на лестничную площадку между этажами и увидел Химари у окна.

Она стояла одна, с папкой в руках, и смотрела на двор так, будто пыталась найти там ответ на вопрос, который сам себе неприятен.

На секунду я даже подумал уйти.

Это было бы проще. Наверное.

Но, судя по всему, последние недели вообще последовательно вычищали из моей жизни все “простые” варианты.

— Химари, — сказал я.

Она обернулась.

И по тому, как быстро в её лице появилось слишком спокойное выражение, я сразу понял: да, ей весь день было не всё равно. И да, она всё это время пыталась держаться.

— О, — сказала она. — Ты ещё не ушёл?

— Ещё нет.

Пауза.

Обычно в такие моменты она либо шутила первой, либо сразу переводила разговор в удобный ритм. Сегодня — нет.

Вместо этого Химари сжала пальцы на папке чуть сильнее и тихо спросила:

— Ты правда злишься?

Вот так.

Без защиты. Без кружного захода. И от этого уже не было смысла притворяться, будто разговор можно отложить.

— Да, — сказал я.

Она кивнула.

Не как человек, которого удивили. Скорее как тот, кто всё это и так знал, но всё равно надеялся услышать что-нибудь менее прямое.

— Ясно, — сказала Химари.

Я подошёл ближе. Не вплотную. Просто достаточно, чтобы это уже был разговор, а не обмен репликами через пустую площадку.

— Ты правда не поняла, что именно меня задело?

Она отвела взгляд к окну.

— Нет. Поняла.

— Тогда?

Химари выдохнула.

— Тогда, наверное, мне просто было неприятно признавать, что я опять сделала это так легко.

— Как будто я уже автоматически включён в твои дела.

Она посмотрела на меня.

— Да.

Слово было тихим. И очень точным.

Некоторые вещи особенно раздражают именно потому, что человек напротив вдруг формулирует их лучше, чем ты сам.

Химари опустила глаза.

— Я не хотела звучать так, будто ты мне чем-то обязан, — сказала она. — Просто… это вышло слишком естественно.

— Вот это и проблема.

Она кивнула снова.

— Я знаю.

И в этой короткой сцене было очень мало привычной Химари — той, которая смеётся быстрее, чем успеваешь дойти до настоящего. Сейчас передо мной была она же, но без удобной яркости. И от этого злиться становилось труднее.

Но не настолько, чтобы отступить совсем.

— Если тебе правда важно, чтобы я был рядом, — сказал я, — не обращайся со мной так, будто это гарантировано заранее.

Химари подняла взгляд.

Я продолжил уже спокойнее:

— Я рядом не по умолчанию. Не потому что у тебя ко мне постоянный доступ. И не потому что ты можешь сначала решить всё за меня, а потом просто сообщить, что я в этом участвую.

После этих слов на площадке стало тихо ровно настолько, чтобы я очень чётко услышал собственное дыхание и, к своему неудовольствию, понял: это, кажется, и есть та самая граница, которую давно нужно было сказать вслух.

Химари молчала несколько секунд.

Потом очень тихо произнесла:

— Мне правда было плохо от того, как ты сегодня отстранился.

Вот теперь моя очередь была молчать.

Потому что иногда человек говорит самую важную вещь без всякой красивой упаковки, и после этого любое лишнее слово только портит форму удара.

Химари смотрела прямо на меня.

— Я весь день думала, что это глупо, — сказала она. — Что я сама виновата, и вообще не имею права так на это реагировать. Но мне всё равно было плохо.

Она сжала папку сильнее.

— Наверное, я слишком привыкла к тому, что рядом с тобой спокойно. И когда ты резко убрал это… стало хуже, чем должно было бы.

Вот оно.

Не признание. Не романтическая фраза. Не то, что люди говорят под музыку и на красивых закатах.

Но, если честно, в такие моменты правду часто слышно сильнее именно потому, что она звучит без подготовки.

Я посмотрел на неё и вдруг очень ясно понял, что моя злость уже закончилась где-то между её первым “да” и вот этим “мне было плохо”.

Осталась только усталость. И ещё что-то значительно менее удобное.

— Хорошо, — сказал я.

Химари моргнула.

— Что именно хорошо?

— То, что ты хотя бы это сказала честно.

На секунду в её лице появилось что-то почти детское. Не по возрасту. По незащищённости. Словно она не ожидала, что после такого ответа мир не станет жёстче, а наоборот чуть отпустит.

— Я не очень умею в такие вещи, — сказала она тихо.

— Я заметил.

Она почти сразу усмехнулась.

— Какой ты иногда невыносимо прямой.

— Это одна из немногих моих хороших привычек.

— Очень спорно.

Но теперь в её голосе уже была жизнь.

Немного. Хватало.

Я посмотрел на часы.

— Мне надо на тренировку.

— Да, — сказала Химари. — Конечно.

И вот тут снова появился тот самый старый ритм: когда после важного разговора оба вдруг не знают, как именно теперь заканчивать сцену, чтобы не сделать всё слишком большим или, наоборот, слишком пустым.

В итоге первой справилась Химари.

— Ицуки.

— Что?

Она чуть подняла подбородок, будто собиралась снова спрятаться в привычную лёгкость, но в последний момент передумала и просто сказала нормально:

— Я постараюсь больше так не делать.

Я кивнул.

— Хорошо.

— А ты…

Она запнулась.

— Что?

Химари на секунду отвела взгляд, потом снова посмотрела на меня.

— Не отстраняйся так резко без предупреждения.

Это прозвучало почти как просьба. И, наверное, именно поэтому не осталось никакой возможности делать вид, будто всё это уже не слишком серьёзно.

— Постараюсь, — сказал я.

На этот раз кивнула уже она.

После этого я развернулся к лестнице.

И почти у самого пролёта услышал за спиной:

— Ицуки.

— Что ещё?

— Ты всё-таки умеешь злиться.

Я обернулся.

Химари стояла у окна с папкой в руках и с очень странным выражением лица — будто сама ещё не решила, нравится ей это открытие или нет.

— Да, — сказал я. — Иногда.

Она медленно улыбнулась.

— Поняла.

И, что самое неприятное, после этого её улыбка почему-то не выглядела ни испуганной, ни обиженной.

Скорее… спокойной.

Как будто даже в моей злости для неё всё равно осталось что-то, что она предпочла бы не терять.

Это была очень неудобная мысль.

И, как обычно в последнее время, она уже успела оказаться правдой раньше, чем я придумал, как именно её отрицать.

Автор: Некота Некозава / Хадзимэ Камосида