Почему воскресенье вдруг стало таким шумным?

Воскресенье должно было быть тихим.

По крайней мере, Ицуки рассчитывал именно на это, когда накануне вечером вернулся домой после парка, слишком долго не мог уснуть и в какой-то момент всё-таки решил, что хотя бы утро имеет право пройти без потрясений.

Это, как обычно, оказалось наивным.

Первым звуком, который окончательно вытащил его из сна, был не будильник и даже не шум улицы за окном.

Это был голос Асу.

— Мам, он ещё спит?

— Конечно, спит. Вчера поздно пришёл.

— А если я зайду?

— Асу, не начинай с утра.

Ицуки открыл глаза и уставился в потолок.

Несколько секунд он просто лежал, пытаясь понять, насколько реально всё, что происходит за дверью. Потом перевернулся на бок, закрыл глаза обратно и почти убедил себя, что если лежать достаточно неподвижно, семья каким-то образом забудет о его существовании.

Не забыла.

Дверь приоткрылась ровно настолько, чтобы в щели появилась голова Асу.

— О, ты уже живой.

— Это очень спорное утверждение, — пробормотал Ицуки в подушку.

Асу вошла в комнату целиком, уже одетая по-домашнему, с той невыносимо бодрой энергией, которая у младших сестёр появляется в моменты, когда у тебя самого жизненные ресурсы ещё даже не начали прогреваться.

— Мама сказала тебя не будить, — сообщила она с полной невинностью.

— Тогда почему ты здесь?

— Я решила проверить, насколько ты в принципе существуешь.

— И как результат исследования?

Асу с серьёзным видом посмотрела на него сверху вниз.

— Состояние среднее. Нуждается в завтраке и в допросе.

Ицуки сел на кровати и медленно провёл ладонью по волосам.

— Я уже говорил, что ты слишком быстро эволюционировала в проблему?

— Постоянно. Но это не делает меня менее полезной.

Из коридора донёсся голос матери:

— Асу, не мучай брата с самого утра!

— Я не мучаю! — крикнула она в ответ. — Я поддерживаю семейную коммуникацию!

Ицуки тихо выдохнул.

Это утро точно не собиралось быть тихим.

На кухне пахло рисом, жареной рыбой и мисо-супом.

Мама стояла у плиты с тем спокойным, уверенным видом, который бывает только у людей, умеющих с утра держать дом в рабочем состоянии без малейшей внешней суеты. Рядом на столе уже стояли чашки, тарелки и миски. За окном светило ясное воскресное солнце — слишком невинное для дня, который, судя по внутреннему состоянию Ицуки, уже обещал быть гораздо насыщеннее, чем ему хотелось.

— Доброе утро, — сказала мама, обернувшись.

— Если это можно так назвать, — отозвался Ицуки, садясь за стол.

— Можно, — спокойно ответила она. — Ты просто не любишь, когда утро начинается раньше твоего настроения.

Асу уже сидела напротив и выглядела так, будто сегодня с самого начала назначила себя ответственной за чужую личную жизнь.

Это само по себе было тревожным знаком.

— Ты поздно вернулся, — сказала мама, раскладывая завтрак. — Всё прошло нормально?

— Да.

— Очень содержательно, — заметила Асу.

— Очень удобно, — ответил Ицуки.

Мама поставила перед ним миску и села тоже.

— Ну, раз уж у нас сегодня редкое семейное утро, расскажешь, где был?

Ицуки взял палочки и на секунду задумался, есть ли в мире достаточно безопасный уровень правды для разговора за завтраком.

Потом понял, что нет.

— Встретился с Химари, — сказал он.

Тишина длилась ровно полсекунды.

Потом Асу мгновенно подалась вперёд.

— Вот! Я же говорила!

— Ты ничего не говорила, — сказал Ицуки.

— Я очень многое подразумевала.

Мама посмотрела на него с лёгкой, почти незаметной улыбкой.

— С Химари-чан?

— Да.

— Она красивая девочка, — тут же сказала Асу с той абсолютной прямотой, которая доступна только детям и людям, полностью свободным от стыда. — Я бы с ней подружилась.

Ицуки поднял на неё взгляд.

— Это очень быстрая оценка человека, которого ты даже не видела.

— Я видела фотографию в телефоне у Мины, — ответила Асу без малейшего раскаяния.

Ицуки замер.

— Откуда у тебя вообще есть контакт Мины?

— Мы общались.

— Это угрожающая фраза.

— Не ревнуй.

— Я не ревную. Я пытаюсь понять, в какой момент моя жизнь окончательно перестала мне принадлежать.

Асу довольно улыбнулась и снова повернулась к маме.

— Но правда же? Она очень милая. И красивая. И, мне кажется, Ицуки с ней не тягаться.

— Спасибо, — сказал Ицуки. — Очень приятно получить настолько разгромную оценку своей привлекательности за завтраком.

— Я не про внешность, — сказала Асу. — Хотя и про неё тоже немного.

Мама тихо усмехнулась.

— Химари-чан и правда хорошая девочка. Я её ещё с младшей школы помню.

Ицуки поднял глаза.

— Ты её помнишь?

— Конечно. Она была очень заметной ещё тогда. Всегда живая, вежливая, громкая, но не пустая. Из тех детей, которых сразу запоминаешь, потому что рядом с ними почему-то становится шумнее, но и веселее тоже.

Ицуки почему-то задержал палочки над тарелкой на полсекунды дольше, чем нужно.

Это описание оказалось слишком точным.

Асу сразу подхватила:

— Вот! Я же говорю. Хорошая девочка.

— Ты сейчас говоришь так, будто проводишь официальный отбор, — пробормотал Ицуки.

— Кто-то же должен.

— Нет, не должен.

— Должен, — упрямо сказала она. — Потому что если ты сам будешь всё решать в своём обычном мрачном темпе, вы там к выпускному только до нормального рукопожатия дойдёте.

Ицуки медленно поднял на неё взгляд.

— Ты удивительно маленькая для человека, который позволяет себе такие формулировки.

— Зато точная.

Мама, к счастью, не вмешивалась с расспросами. Она просто ела завтрак и наблюдала за ними с тем лёгким семейным спокойствием, которое почему-то раздражает именно потому, что оно обычно оказывается мудрее любой попытки срочно перевести тему.

Через несколько секунд она сказала уже мягче:

— Но если серьёзно, я рада, что ты проводишь время не только дома и в школе.

— Звучит так, будто я до этого вёл жизнь монаха-отшельника.

— Нет, — сказала мама. — Монахи, наверное, жалуются меньше.

Асу рассмеялась так быстро, будто ждала именно этой реплики всё утро.

Ицуки только вздохнул.

Это воскресенье определённо было против него.

Звонок в дверь раздался, когда завтрак уже почти закончился.

Асу, разумеется, сорвалась с места первой.

— Я открою!

— Не беги, — сказала мама, но с той же бесполезной уверенностью, с какой люди просят дождь “идти чуть потише”.

Из прихожей через несколько секунд донёсся радостный голос Асу:

— О, Такахаси-нии!

Ицуки на секунду замер.

Потом медленно поднялся из-за стола и вышел в коридор.

Такахаси стоял у двери с пакетом спортивной формы в руке и с банкой кофе, которую, кажется, в последнее время уже можно было считать официальной частью его образа.

Он спокойно кивнул Ицуки.

— Доброе утро.

— Удивительно много людей сегодня считают его добрым, — сказал Ицуки.

— Это потому что ты начал день неправильно.

— Это потому что вы все начали мой день слишком рано.

Такахаси снял обувь и зашёл внутрь так, будто навещать его по выходным уже давно стало устойчивой привычкой.

Асу шла рядом с ним, явно довольная самим фактом нового живого человека в доме.

— Ты прямо с утра? — спросил Ицуки.

— Да.

— Это уже автоматически плохая новость.

— Не обязательно.

— Тогда зачем ты пришёл?

Такахаси прошёл на кухню, кивнул маме, вежливо поздоровался и только потом ответил:

— По делу.

Ицуки сразу нахмурился.

Слова “по делу” в воскресенье никогда не означали ничего хорошего.

Такахаси поставил пакет на стул.

— Нам нужно поговорить про баскетбол.

Ицуки молча смотрел на него секунду, две, три.

Потом коротко ответил:

— Нет.

Асу тут же оживилась:

— О, ты играл в баскетбол?

Мама тоже подняла взгляд.

— Это ведь в младшей школе было, да?

— Было, — сказал Ицуки.

— И нормально получалось, — спокойно добавил Такахаси.

— Очень сильная манера начинать разговор с фразы, на которую уже ответили “нет”.

— Это не ответ, а эмоциональная защита.

— Это ответ.

Такахаси сел напротив и открыл кофе.

— Нам не хватает игроков. Перед турниром дыра в составе. Нужен человек, который умеет думать на площадке, а не просто бегать и красиво страдать от физической нагрузки.

— Почему, когда ты уговариваешь, это всегда звучит как оскорбление?

— Потому что правда редко бывает мягкой.

Ицуки скрестил руки на груди.

— Я давно не играл.

— И что?

— И то, что у меня там больше нет никакого дела.

— Неправда.

— Очень удобно, что ты решил это за меня.

Такахаси отпил кофе и без всякой подготовки выдал:

— Я однажды видел одного иностранца.

Ицуки моргнул.

— Что?

— И он сказал мне одну мудрую вещь.

— Меня уже пугает начало.

Такахаси кивнул с полной серьёзностью.

— Он сказал: “Мастерство не пропьёшь”.

На секунду в кухне стало тихо.

Потом Ицуки не выдержал и всё-таки рассмеялся.

Не громко. Но по-настоящему.

Мама улыбнулась. Асу немедленно ткнула пальцем в его сторону:

— Вот! Ты умеешь нормально смеяться!

— Это было единичное нарушение режима, — сказал Ицуки, всё ещё пытаясь вернуть лицу серьёзность.

— Но сработало же, — заметил Такахаси.

— Это была ужасная реплика.

— Но ты запомнил.

— Потому что она звучит так, будто ты украл её у пьяного тренера на парковке.

— Не исключаю и такой вариант.

Ицуки покачал головой.

— Ладно. Я подумаю.

Асу резко повернулась к матери:

— Он сказал “подумаю”!

— Я слышала, — спокойно ответила та.

Такахаси чуть склонил голову, будто зафиксировал маленькую, но важную победу.

Но Ицуки тут же добавил:

— Это не значит “да”.

— Это значит, что “нет” уже не такое уверенное, — сказал Такахаси.

— Почему ты вообще так упёрся?

Такахаси некоторое время молчал, потом ответил уже без лишней игры:

— Потому что нужен не просто человек, который может выйти на площадку. Нужен тот, кто умеет собирать игру. Ты был разыгрывающим, Ицуки. По сути, мозгом команды. А у нас сейчас с этим плохо.

Эта фраза прозвучала спокойнее, чем все предыдущие. И именно поэтому легла тяжелее.

Ицуки отвёл взгляд.

Мозг команды.

Когда-то это звучало почти естественно. Когда-то он знал, как двигаться по площадке так, чтобы видеть не только мяч, но и весь рисунок игры сразу.

Это было давно.

Достаточно давно, чтобы почти начать верить, будто тот человек и он нынешний — уже не совсем одно и то же.

— Турнир скоро, — продолжил Такахаси. — Нужно будет выступать от школы. Если не доберём состав, всё просто развалится ещё до старта.

Ицуки молчал.

Тогда Такахаси добил уже последним, почти будничным тоном:

— И, кстати, Химари в группе поддержки.

Ицуки поднял на него взгляд.

Тон был слишком нейтральным, чтобы это можно было считать шуткой.

Такахаси пожал плечами.

— Просто подумал, что тебе будет полезно знать. Ей, наверное, было бы приятно.

Ицуки очень спокойно поставил чашку на стол.

— Ты сейчас это серьёзно используешь как аргумент?

— Я сейчас использую все аргументы, которые работают.

Асу, конечно, мгновенно встряла:

— Химари будет в группе поддержки? Тогда тебе точно надо идти.

— Почему в этом доме никто не уважает моё право на внутреннее сопротивление? — спросил Ицуки у потолка.

— Потому что оно у тебя слишком декоративное, — ответил Такахаси.

Мама тихо усмехнулась, но ничего не сказала.

Ицуки провёл ладонью по затылку и после короткой паузы спросил:

— И что ты предлагаешь?

— Сейчас? — сказал Такахаси. — Просто сходить на площадку.

— Без обязательств?

— Без обязательств.

— Просто посмотреть?

— И, возможно, немного покидать мяч. Если вдруг твои трагические мышцы ещё помнят, как работает координация.

— Ты удивительно плохо продаёшь идеи.

— И всё равно продаю.

Ицуки посмотрел в окно.

Потом на пакет со спортивной формой. Потом на Такахаси. Потом, к своему огромному неудовольствию, поймал себя на том, что внутри уже нет того уверенного “нет”, которое было в начале разговора.

Только раздражение. Интерес. И очень неприятное ощущение, что какая-то давно закрытая дверь внутри него всё же чуть сдвинулась.

— Ладно, — сказал он. — Просто сходить можно.

Асу тихо хлопнула в ладоши, как человек, чьи личные инвестиции в чужую жизнь снова оправдались.

Такахаси кивнул.

— Этого достаточно.

— Пока.

— Пока, — согласился он.

Ицуки тяжело выдохнул.

Кажется, воскресенье действительно не собиралось быть тихим.

И, что хуже всего, часть его уже переставала быть против.

Открытая площадка находилась за спортивным центром в соседнем районе — не слишком новая, но ухоженная, с высоким сетчатым забором, потёртым покрытием и кольцами, которые видели уже не одно поколение школьников, решивших, что воскресенье — подходящий день, чтобы доказывать миру собственную полезность через броски с дистанции.

Когда Ицуки и Такахаси подошли ближе, на площадке уже шла игра.

Пятеро парней, судя по виду, младше их примерно на год, играли вполсилы, но быстро. Не дворовой хаос, а вполне внятный ритм: один хорошо проходил под кольцо, другой не боялся бросать с дуги, третий слишком торопился, но двигался грамотно. По движениям было видно — не случайные ребята с улицы. Баскетбол для них уже был чем-то большим, чем просто способ провести время.

Такахаси остановился у ограды и коротко кивнул в сторону площадки.

— Вот.

— Очень информативно, — сказал Ицуки.

— Я же говорил, что просто приведу тебя посмотреть.

Ицуки сунул руки в карманы и окинул взглядом игру.

Ничего особенного.

И в то же время — слишком многое.

Шум кроссовок по покрытию.

Хлопок мяча о землю.

Рывок в сторону.

Быстрый пас в угол.

Движение без слов, в котором каждое решение длится меньше секунды.

Тело узнало всё это раньше, чем разум успел отреагировать.

Ицуки это не понравилось.

— Ну? — спросил Такахаси. — Что думаешь?

— Думаю, ты притащил меня смотреть на чужую воскресную усталость.

— А ещё?

Ицуки не ответил сразу.

Потому что “а ещё” было как раз самым неудобным.

А ещё он уже видел:

• кто поздно возвращается в защиту;

• кто слишком долго держит мяч;

• кто неправильно читает свободную зону;

• кто делает лишний шаг перед броском;

• и у кого на площадке есть мозги, а у кого — только хорошая скорость.

То есть проблема была не в том, что он что-то помнил.

Проблема была в том, насколько быстро память снова стала телесной.

— А ещё они слишком рано отдают мяч в центр, — сказал он наконец. — И левый край проваливается каждый второй розыгрыш.

Такахаси даже не повернул головы.

— Я очень рад, что ты всё ещё притворяешься человеком, которому это не интересно.

— Это не интерес. Это раздражение.

— Конечно.

Один из парней на площадке заметил их и махнул рукой.

— О, Такахаси-сан!

Такахаси поднял руку в ответ.

Через минуту игра остановилась, и двое подошли ближе к ограде. Один был повыше, с короткими чёрными волосами и той энергией, которая есть у людей, привыкших много двигаться. Второй — ниже, с более спокойным взглядом и повязкой на запястье.

— Вы пришли? — спросил высокий. — Думали, не сможете сегодня.

— Я смог, — сказал Такахаси. — И привёл человека с плохим характером, но полезной головой.

Оба парня перевели взгляд на Ицуки.

— Это кто? — спросил второй.

— Сато Ицуки, — ответил Такахаси. — Возможно, временно наш шанс не развалиться к турниру.

— Очень сильное и неприятное представление, — заметил Ицуки.

Высокий парень усмехнулся.

— Если Такахаси-сан тебя так рекламирует, значит, ты и правда нужен.

— Это не реклама. Это скрытая форма принуждения, — сказал Ицуки.

— Уже нравится, — сказал тот.

Такахаси открыл калитку и кивнул на скамейку у края площадки.

— Садись, смотри, делай своё трагическое лицо сколько угодно. Но через десять минут я тебя всё равно вытащу.

— Как хорошо, что ты ещё можешь хотя бы честно предупреждать о своих планах.

Ицуки сел на край скамейки.

Игроки вернулись на площадку, мяч снова ожил, и игра пошла дальше.

Первые пару минут он действительно просто смотрел.

Это было почти терпимо, пока не началось худшее.

Тело постепенно перестало быть наблюдателем.

Плечи вспомнили нагрузку. Ладони — жёсткость мяча. Глаза — как читать движение не по одному человеку, а сразу по всем. Даже паузы между розыгрышами раздражали знакомо, будто он не отвык от этого за годы, а просто слишком долго держался в стороне.

Один из младших снова провалил правую сторону.

Ицуки невольно поморщился.

Через ещё минуту парень на периметре отдал пас в центр на полсекунды позже, чем нужно, и атака рассыпалась.

Ицуки тихо выдохнул.

— Что? — спросил Такахаси, не глядя на него.

— Ничего.

— Врёшь.

— Они торопятся там, где надо терпеть, и тормозят там, где уже поздно.

— Отлично. Значит, выходи и страдай вместе с ними.

— Нет.

Такахаси коротко свистнул.

Мяч остановился.

— Пауза! — крикнул он. — Ещё один.

Высокий парень у ограды сразу понял:

— Он всё-таки играет?

— Пока ещё пытается делать вид, что нет, — ответил Такахаси.

— Я не—

— Ицуки, — сказал Такахаси уже тише, но с той неприятной прямотой, от которой в последние месяцы становилось слишком трудно отмахнуться, — ты уже полигры отыграл у себя в голове. Перестань оскорблять нас обоих и иди на площадку.

Несколько секунд Ицуки просто смотрел на него.

Потом поднялся.

— Это последнее доказательство того, что у меня сегодня серьёзные проблемы с самоуважением.

— Зато с координацией, возможно, всё ещё неплохо, — спокойно сказал Такахаси.

Ицуки вышел на площадку.

Мяч оказался в руках почти сразу.

Вот тут и случилась настоящая неприятность.

Не что-то громкое. Не откровение. Не “я создан для этого”.

Хуже.

Всё оказалось знакомым.

Первый дриблинг лёг в ладонь слишком естественно. Первый перевод мяча — тоже. Первые шаги — неуверенные только долю секунды, а потом тело само выбрало нужный ритм, будто всё это время ждало, когда его наконец перестанут держать в стороне.

Один из младших вышел на него слишком близко.

Ицуки спокойно ушёл в сторону, отдал короткий пас Такахаси в свободную зону и уже на следующем движении понял, что самое противное во всём этом — он всё ещё видит площадку целиком.

Не мяч. Не одного соперника. Всю схему.

Кто опаздывает. Кто открыт. Кто ещё не понял, куда сейчас сместится игра.

Именно это когда-то и делало его разыгрывающим.

Не скорость. Не бросок. А способность читать чужие движения на полшага раньше, чем они происходят.

Через несколько минут младшие уже перестали смотреть на него как на “старшего парня, которого Такахаси зачем-то вытащил с лавки”.

Теперь они играли всерьёз.

И, к сожалению, Ицуки тоже.

Такахаси поймал его передачу под кольцо и легко завершил атаку.

— Вот видишь, — сказал он, возвращаясь назад. — Мастерство и правда не—

— Только попробуй закончить эту фразу, и я уйду прямо посреди игры.

Такахаси усмехнулся.

Но не договорил.

Короткая игра растянулась ещё на несколько розыгрышей.

Младшие были хороши — быстрые, цепкие, злые в правильном юношеском смысле, где поражение ещё воспринимается как личное оскорбление судьбы. Но с Ицуки и Такахаси на площадке рисунок быстро стал другим. Не красивее. Просто взрослее. Более собранным.

Когда игра закончилась, команда Такахаси и Ицуки выиграла с небольшим, но уверенным отрывом.

Высокий парень упёрся руками в колени, тяжело дыша, и посмотрел на Ицуки уже совсем иначе.

— Ты “давно не играл”, да?

— Да.

— Это звучало очень обманчиво.

— Согласен, — сказал Такахаси.

Ицуки только вытер ладонью лоб и попытался не выглядеть слишком живым.

Получалось плохо.

Потому что внутри уже шевелилось то, чего он и боялся: не восторг, не ностальгия, а очень тихое, очень точное ощущение, что он слишком хорошо всё это помнит.

И в этот момент снаружи ограды послышался знакомый голос:

— Ицуки?

Он обернулся.

У ворот стоял отец.

В обычной куртке, с пакетом из магазина в руке, как человек, который просто шёл от знакомого, увидел сына и решил подойти. Ничего театрального. Ничего особенного. В этом-то и была вся проблема.

— Отец, — сказал Ицуки.

Тот открыл калитку и вошёл на площадку с лёгкой улыбкой.

— Вчера тебя не видел. Я уже спал, когда ты вернулся.

— Да.

— Вот и решил хотя бы сегодня нормально поздороваться.

Такахаси тут же выпрямился и кивнул с вежливой собранностью, которая у него появлялась редко, но метко.

— Здравствуйте, Сато Юки-сан.

Отец Ицуки кивнул в ответ.

— Такахаси-кун. Давно не виделись.

Младшие переглянулись.

Высокий парень тихо спросил у второго:

— Ты знаешь его?

— Нет.

Такахаси, конечно, услышал.

И, разумеется, не смог оставить это без ответа.

— Вы из нашей школы? — спросил он.

— Да, — ответил высокий.

— Тогда вы правда не знаете, кто это?

Оба одновременно покачали головами.

Такахаси спокойно указал в сторону Сато Юки.

— Это бывший чемпион Японии по баскетболу. Играл в национальной сборной. И был в школьной команде нашей школы.

На секунду площадка замерла.

Ицуки очень медленно закрыл глаза.

Вот этого он и не любил.

Не сам факт. Не прошлое отца. А тот момент, когда оно внезапно накрывает обычную сцену и делает из неё что-то, к чему остальные уже относятся иначе.

Отец тут же поморщился.

— Не надо так представлять, Такахаси-кун. Это было давно.

— Но всё ещё правда, — ответил тот совершенно ровно.

Младшие уже смотрели на Сато Юки так, будто обычное воскресное баскетбольное утро только что решило выйти за рамки приличий.

Отец Ицуки вздохнул, но спорить не стал.

Просто поставил пакет у скамейки и посмотрел на площадку.

— Играете?

— Уже играли, — сказал высокий парень, всё ещё заметно не веря своему везению. — Но можно ещё.

Такахаси перевёл взгляд на Сато Юки.

— Тогда, может, один раз с вами?

Отец Ицуки усмехнулся.

— Это уже звучит как вызов.

— Это уважительное предложение использовать редкий ресурс.

— Очень необычная формулировка.

— Но рабочая.

Сато Юки посмотрел на сына.

Не давя. Не проверяя. Просто спокойно.

— Не против?

Ицуки пожал плечами.

— Уже поздно изображать, будто мне есть куда отступать.

— Тогда давайте.

Команды быстро поделили.

Ицуки, Такахаси и трое младших — в одной. Отец Ицуки — в другой с оставшимися четырьмя.

На бумаге это не выглядело катастрофой.

На практике катастрофа наступила очень быстро.

Сато Юки играл без лишних движений.

Вот что было самым неприятным.

Он не выглядел человеком, который хочет кому-то что-то доказать. Не форсил темп. Не пытался доминировать внешне.

Просто двигался ровно настолько, насколько нужно.

И этого хватало.

Первый трёхочковый вошёл почти буднично.

Второй — тоже.

На третьем младшие уже начали переглядываться с тем выражением, которое бывает у людей, впервые видящих класс в чистом, ничем не прикрытом виде.

Он не прыгал выше всех. Не рвал площадку на части. Не делал шоу.

Просто наказывал любое опоздание. Любое неправильное смещение. Любую щель в защите.

Трёхочковые летели чисто, без истерики, будто это не броски в игре, а что-то давно встроенное в мышцы.

Команда Сато Юки повела слишком быстро.

Ицуки, к своему раздражению, почувствовал, как внутри поднимается знакомое упрямство.

Не детское. Не обидное.

Игровое.

То самое, из-за которого раньше он ненавидел проигрывать именно отцу сильнее, чем кому-либо ещё.

Он ускорился.

Такахаси сразу это заметил и без слов подстроился. Младшие тоже ожили, будто сама мысль о том, что они сейчас играют против бывшего игрока сборной, внезапно перестала пугать и начала заводить.

Но этого всё равно не хватило.

Сато Юки читал площадку слишком спокойно. Слишком чисто. Слишком безжалостно в той интеллигентной манере, от которой чужое сопротивление начинает выглядеть не слабым, а просто ещё недозревшим.

К концу короткой игры счёт был даже не разгромным.

Что, пожалуй, унижало сильнее.

Потому что разница ощущалась не в очках.

А в классе.

Когда всё закончилось, младшие дышали тяжело и смотрели на Сато Юки так, будто только что получили личный урок о том, что спортивные легенды иногда действительно ходят среди обычных людей и покупают продукты по дороге домой.

Отец Ицуки вытер руки полотенцем, которое взял со скамейки, и чуть улыбнулся.

— Спасибо за игру.

Это было сказано так просто, будто он не только что разобрал их за десять минут тремя бросками и двумя передачами, после которых защита окончательно перестала уважать саму себя.

Такахаси коротко поклонился.

— Нам спасибо.

Один из младших выдохнул:

— Это было ненормально…

Сато Юки усмехнулся.

— Нет. Просто давно привычно.

Он поднял пакет со скамейки, кивнул Ицуки и добавил уже мягче:

— Домой не слишком поздно.

— Да, — ответил тот.

Отец ушёл так же спокойно, как и появился.

И только когда его шаги стихли за оградой, высокий парень медленно повернулся к Ицуки.

— Подожди.

Ицуки посмотрел на него.

— Это правда твой отец?

— Да, — сказал он.

Пауза длилась ровно столько, сколько нужно, чтобы все пятеро младших окончательно поняли: сегодняшний день только что перестал быть для них обычной воскресной игрой.

А для самого Ицуки — обычным прошлым.

Такахаси, как ни странно, не стал ничего добавлять.

Он просто поднял мяч, прокрутил его в руках и сказал уже обычным, ровным тоном:

— Ладно. На сегодня хватит. Ещё сыграем как-нибудь.

— Обязательно, — ответил высокий парень. — И… если он тоже придёт, это уже будет отдельное событие.

— Не рассчитывайте на чудеса так часто, — сказал Ицуки.

— Говорит человек, который “давно не играл” и потом начал раскидывать пасы так, будто просто вышел после пяти минут перерыва, — заметил один из младших.

Ицуки ничего на это не ответил.

Потому что, к сожалению, даже спорить было бы не совсем честно.

Они с Такахаси попрощались с ребятами и вышли за ворота площадки, уже без спешки двинувшись в сторону жилых кварталов.

Некоторое время оба шли молча.

Не неловко. Скорее так, как идут после нормальной игры — когда телу ещё нужно время успокоиться, а голове решить, что именно из пережитого уже стало мыслью, а что пока ещё только ощущение.

Солнце стояло высоко, но воздух уже начинал мягчеть к вечеру. На улице было тихо для выходного: кто-то мыл машину у дома, где-то вдали лаяла собака, по соседней стороне дороги проехал велосипедист с пакетом из магазина.

Обычное воскресенье.

Только внутри Ицуки оно уже перестало быть обычным.

— Ну? — спросил Такахаси, не глядя на него.

— Что “ну”?

— Ты очень любишь делать вид, что не понимаешь вопросов, на которые уже давно готов ответить.

Ицуки сунул руки в карманы.

— Это один из немногих доступных мне способов сохранять достоинство.

— Плохой способ.

— Но рабочий.

Такахаси коротко хмыкнул.

— Так что?

Ицуки молчал ещё несколько секунд.

Потом всё-таки сказал:

— Я буду играть.

Такахаси не остановился, не посмотрел на него и не сделал из этого отдельную церемонию. Просто кивнул один раз, как человек, который и так уже понял по площадке всё, что нужно было понять.

— Хорошо, — сказал он. — Я рад.

И именно из-за этой простой реакции Ицуки почему-то стало легче.

Без пафоса. Без “я же говорил”. Без раздражающего торжества правоты.

Просто хорошо.

— Завтра в школе надо будет зайти и заполнить анкету, — добавил Такахаси. — Формально ты же ещё не вернулся.

— Зайду.

— Точно?

— Да.

— Даже удивительно. Ты сегодня подозрительно много раз соглашался на нормальные вещи.

— Не порть момент.

— Я просто фиксирую редкую аномалию.

Ицуки покачал головой.

— У тебя удивительно плохо получается радоваться за людей без комментариев.

— У меня удивительно хорошо получается делать это в подходящей форме.

— Это не подходящая форма.

— Для тебя — самая рабочая.

С этим спорить было трудно.

Они прошли ещё немного.

Потом Такахаси неожиданно сказал:

— Кстати.

Ицуки уже заранее почувствовал, что дальше пойдёт что-то, чего он предпочёл бы избежать.

— Что?

— Что у вас с Химари?

Разумеется.

Ничего другого он и не ждал. Просто надеялся, что хотя бы до этой части разговора у него будет ещё немного времени.

Ицуки некоторое время смотрел вперёд.

На дорогу. На заборы частных домов. На случайное дерево у обочины. На всё, что не требовало честного ответа.

— Ничего такого, — сказал он наконец.

Такахаси сразу кивнул.

— Конечно.

— Не начинай.

— Я ничего не начал. Я просто отметил, что эта фраза у тебя уже становится универсальной формой отрицания всего самого важного.

Ицуки тяжело выдохнул.

— Мы друзья.

— Мм.

— Что значит это “мм”?

— Что я услышал слова, но пока не уверен, что это окончательная версия правды.

Ицуки покосился на него.

— Мне с ней… спокойно, — сказал он после паузы. — Хоть это и не так выглядит со стороны.

Эта фраза прозвучала уже честнее, чем первая. И, кажется, Такахаси тоже это уловил, потому что больше не перебивал.

— С ней всё время шумно, — продолжил Ицуки. — Но почему-то рядом с ней я в последнее время как раз меньше устаю от людей. Хотя логически это должно работать наоборот.

— Это, кстати, уже очень плохой симптом.

— Спасибо.

— Не за что.

Ицуки чуть усмехнулся и всё-таки договорил:

— И ей, кажется, со мной тоже спокойнее.

Такахаси на секунду повернул голову в его сторону.

— Да, — сказал он. — Это видно.

Они снова замолчали.

Потом Такахаси спросил уже чуть тише:

— А что с Кадзэямой?

Вот теперь Ицуки не ответил сразу по другой причине.

Потому что имя прозвучало уже не абстрактно. Оно легло прямо в ту часть воскресенья, где до этого были: Химари, торговый центр, белая лисичка, лавочка в парке, её тихая фраза о том, что она не хочет, чтобы тот вечер был просто исключением.

— Ничего такого, — сказал он.

Такахаси посмотрел на него без всякой жалости.

— Ты хотя бы сам слышишь, насколько бесполезно звучит эта формулировка, когда её повторяют второй раз за три минуты?

— Я стараюсь сохранить остатки внутренней обороны.

— Очень хлипкая конструкция.

Ицуки не стал спорить.

Потому что, если честно, на прямой вопрос о Кадзэяме у него действительно пока не было сформулированного ответа. Не потому что он не понимал ситуацию. А потому что понимал её как раз слишком хорошо и не особенно хотел трогать руками то, что уже и так сидело внутри достаточно неприятно.

Такахаси, видимо, это тоже понял. Поэтому вместо давления просто сказал:

— Кадзэяма в нашей команде.

Ицуки остановился.

Не резко. Но заметно.

Такахаси тоже притормозил.

— Что? — спросил Ицуки.

— Он в школьной баскетбольной команде, — повторил тот спокойно. — Не основной центр вселенной, не капитан всего живого, просто игрок. Но да, он в составе.

Вот теперь воскресенье окончательно решило показать, что тихим оно быть и не собиралось.

Ицуки медленно выдохнул.

— Прекрасно.

— Я подумал, что тебе лучше узнать это сейчас, а не завтра на ровном месте.

— Очень щедрая забота.

— Я сегодня подозрительно добрый.

Ицуки посмотрел на него.

— И ты надеешься, что у нас не будет недопонимания?

— Я надеюсь, что вы оба достаточно нормальные люди для того, чтобы не устраивать из этого цирк.

Несколько секунд Ицуки молчал.

Потом кивнул.

— Конечно не будет.

Такахаси посмотрел на него чуть внимательнее.

— Это ответ человека, который и правда так думает?

— Это ответ человека, который не собирается переносить личную жизнь на площадку.

— Хорошо.

— И это не значит, что мне нравится сама новость.

— Это и не требуется.

Они снова пошли дальше.

В этот раз молчание было уже другим.

Не тяжёлым. Не враждебным. Просто более плотным, потому что теперь к баскетболу, команде, турниру и возвращению Ицуки на площадку добавилась ещё одна линия, которую он предпочёл бы не получать именно сейчас.

Но, если быть честным до конца, дело было не в Кадзэяме.

Точнее, не только в нём.

А в том, что после последних двух дней Ицуки уже слишком плохо умел делать вид, будто всё, связанное с Химари, всё ещё может оставаться для него чем-то периферийным.

И вот это было куда неприятнее любой спортивной неловкости.

— Ладно, — сказал Такахаси через некоторое время, когда до дома Ицуки оставалось уже немного. — На сегодня тебе хватит потрясений.

— Очень великодушно с твоей стороны.

— Завтра анкету не забудь.

— Не забуду.

— И не передумай ночью драматически.

— Я не настолько театральный.

— Ты просто делаешь это тише.

Ицуки коротко усмехнулся.

Они остановились на перекрёстке, где их дороги расходились.

Такахаси поднял руку на прощание.

— До завтра.

— До завтра.

Он ушёл первым, как обычно — спокойно, без лишнего финала, будто весь сегодняшний разговор был просто ещё одной частью дня, а не набором вещей, которые любому нормальному человеку стоило бы переваривать дольше.

Ицуки остался стоять на месте ещё пару секунд.

Потом посмотрел в сторону дома, выдохнул и пошёл дальше.

Воскресенье правда оказалось шумным.

Не внешне. Не голосами. Не суетой.

А тем, сколько всего в нём неожиданно сдвинулось сразу.

Химари. Баскетбол. Отец. Кадзэяма в команде. Завтрашняя школа.

И почему-то сильнее всего из этого списка его всё ещё цепляло первое.

Это было очень неудобно.

И уже слишком поздно делать вид, будто нет.