Ночь перед фестивалем

К вечеру школа переставала быть школой.

Это происходило не сразу. Не в один чёткий момент, когда кто-то объявлял: всё, уроки кончились, теперь здесь царит только фестивальное безумие. Скорее постепенно. Сначала в коридорах становилось больше коробок, чем людей. Потом столы начинали жить какой-то своей кочевой жизнью. Затем на стенах появлялись первые кривые плакаты, ленты, стрелки, списки, бумажки со словами “не трогать” и “срочно вернуть”, после чего пространство окончательно переставало напоминать место, где вообще-то должны решать уравнения и писать сочинения.

К последнему вечеру перед фестивалем эта трансформация доходила до логического абсурда.

Наш класс выглядел так, будто пережил два художественных кризиса, одну организационную катастрофу и коллективную попытку доказать, что скотч способен заменить систему образования.

На доске висел почти готовый план дежурств. Столы были сдвинуты к стенам. В углу стояли коробки со стендовыми материалами, поверх которых кто-то уже успел положить ножницы, маркеры, степлер и пачку печенья, превращая всё это в полноценный памятник школьной безысходности.

Мина сидела на полу у стены и с таким сосредоточенным лицом перекрашивала букву на плакате, будто проводила операцию на открытом сердце.

— Если ты сейчас скажешь, что этот оттенок зелёного “выглядит живее”, я уйду домой и никогда не вернусь, — сказал я, складывая последние листы в папку.

— Во-первых, он действительно выглядит живее, — не поднимая головы, ответила она. — Во-вторых, ты уже слишком глубоко внутри системы, чтобы тебя отпустили.

— Угроза звучит правдоподобно.

— Потому что это не угроза, а административная реальность, — заметил староста, перечитывая список дежурств так, будто пытался молитвой удержать его от распада.

Такахаси стоял у окна, сортируя бейджи по классам, и выглядел человеком, которого жизнь привела сюда через ряд очень плохих решений.

— Самое страшное в фестивалях, — сказал он, не отрываясь от стопки, — не шум. И даже не коллективный энтузиазм. Самое страшное — это момент, когда ты вдруг понимаешь, что уже начал выполнять работу молча.

— Это называется стадия принятия, — сказала Химари.

Она стояла у стола с рулоном ткани и пыталась одновременно отмерить нужную длину, удержать линейку и не дать Мине ещё раз “случайно” подрезать угол “ради художественного ощущения”.

— Нет, — отозвался Такахаси. — Это называется стадия необратимого поражения.

— Как драматично.

— Как точно.

Химари улыбнулась. Не ярко, не так, чтобы перетянуть на себя весь класс, как это бывало раньше, но достаточно, чтобы пространство вокруг неё всё равно чуть ожило.

И вот в этом была самая странная часть последних дней.

Она всё ещё оставалась Химари. Всё ещё двигалась быстрее многих, всё ещё говорила так, будто её энергии должно хватать минимум на троих, всё ещё умудрялась шутить, командовать, спорить и собирать вокруг себя движение одним своим присутствием.

Но теперь я слишком хорошо видел, сколько в этой лёгкости стало усилия.

И, что хуже, уже не мог делать вид, что это меня не касается.

— Ицуки, — сказала Химари, даже не поворачиваясь. — Если ты продолжишь смотреть на эту ткань так, будто она лично разрушила твою веру в человечество, она не станет ровнее.

— Я не на ткань смотрю.

— Это как раз и настораживает.

Мина подняла голову и подозрительно довольно улыбнулась.

— О, какая знакомая интонация.

— Мина, — сказала Химари.

— Я молчу.

— Нет. Ты именно начинаешь.

Староста отложил список и провёл ладонью по лицу.

— Ладно. Всё. На сегодня заканчиваем. Если кто-то ещё хоть раз попросит меня решить, какой шрифт “теплее”, я официально сниму с себя все полномочия и уйду в монастырь.

— Ты слишком слаб для управленца, — заметила Мина.

— Я хотя бы пытаюсь выжить честно.

Класс тихо засмеялся.

Шум был уже не утренний, не боевой — скорее вечерний, выдохшийся, немного счастливый от того, что работа почти закончена. Именно такие моменты и создавали опасную иллюзию, будто фестиваль — это весело. Не потому что это правда так, а потому что к концу тяжёлого дня усталость иногда по ошибке выглядит как близость.

Наверное, именно поэтому никто не спешил расходиться первым.

Но через несколько минут класс всё-таки начал пустеть. Кто-то ушёл в спортивное крыло, кто-то поволок домой остатки материалов, кто-то ускользнул раньше всех, делая вид, что у него “очень срочные семейные обстоятельства”, которые удивительным образом совпадали с каждым школьным мероприятием.

Когда в комнате стало заметно свободнее, я поймал себя на том, что слежу не за старостой, не за Миной и даже не за списками на доске.

За Химари.

Она стояла у окна и поправляла край плаката на стенде. Движения были обычными, ровными, но в них уже появлялась та осторожная экономия сил, которая выдаёт человека сильнее любой усталой гримасы.

Мина тоже это заметила.

Разумеется.

Она поднялась с пола, отряхнула юбку и, подхватив свою сумку, сказала слишком бодрым голосом:

— Ну всё. Я ухожу, пока не начала ночевать здесь вместе с плакатами.

— И это, — сказал Такахаси, закидывая на плечо рюкзак, — лучший выбор, который кто-либо сделал за сегодня.

Староста тоже наконец собрал бумаги в папку.

— Материалы и проверку стендов у входа на завтра утром возьмёте вы двое, — сказал он, глядя на меня и Химари. — Остальное уже добьём по ходу.

— “Вы двое” сегодня звучит как административное проклятие, — сказал я.

— Зато удобное, — заметила Мина.

— Удивительно, как часто это слово в последнее время используется против меня.

— Потому что ты очень полезный, когда страдаешь, — ответила она.

Химари тихо усмехнулась, но ничего не сказала.

Такахаси посмотрел на нас обоих и, уже у двери, произнёс тем самым тоном, который я начинал ненавидеть особенно сильно:

— Только не задерживайтесь слишком долго. Завтра вам ещё изображать живых людей.

— Исчезни, — сказал я.

— Уже.

Он ушёл первым. Следом за ним — староста. Мина задержалась в дверях на полсекунды дольше, чем следовало, посмотрела на меня, потом на Химари, потом снова на меня.

— Не делайте сегодня ничего слишком кинематографичного, — сказала она.

— Это звучит как угроза и благословение одновременно, — отозвался я.

— Именно.

И исчезла в коридоре.

Когда дверь закрылась, класс неожиданно стал слишком большим.

Мы с Химари остались вдвоём среди коробок, ткани, полуприклеенных объявлений и вечерней тишины, в которой любой мелкий звук звучал слишком отчётливо.

— У меня стойкое ощущение, — сказал я, складывая ножницы в коробку, — что нас только что сознательно бросили здесь.

— Не “ощущение”, — ответила Химари, снимая скотч со стола. — Это и был план.

— Очень приятно, когда друзья и знакомые так уважительно относятся к твоей частной жизни.

— У тебя есть частная жизнь?

— После тебя — уже нет.

Химари коротко улыбнулась.

— Бедняга.

Я поднял последнюю пачку бланков.

— Всё?

Она оглядела класс, остановила взгляд на стенде у окна и кивнула.

— Похоже, да.

Пауза после этого “да” получилась странной.

Обычно за такой фразой сразу следовало естественное продолжение: ну ладно, пока, увидимся завтра, не опоздай, не умри до утра. Что угодно, что ставит точку и возвращает разговор в безопасную область.

Но ни я, ни она ничего такого не сказали.

Химари подошла к окну и посмотрела во двор.

Там уже почти никого не осталось. На дорожке у ворот мелькали последние ученики, у спортзала кто-то катил тележку с реквизитом, а окна главного корпуса отражали тёмное небо.

— Не хочу пока домой, — сказала она тихо.

Это прозвучало не как каприз и не как драматическая реплика.

Просто как факт.

Я подошёл ближе и встал рядом, но не слишком.

— После такого дня это можно считать нормальной реакцией, — ответил я.

Химари покосилась на меня.

— Ты удивительно быстро согласился.

— Я сегодня устал спорить с очевидным.

— А если я скажу, что не хочу не просто домой, а вообще чтобы этот вечер так быстро заканчивался?

Я посмотрел на неё.

Это уже было опаснее.

Не потому что фраза звучала прямо. Как раз наоборот — в ней было слишком мало защиты, чтобы сделать вид, будто я не понял, о чём она.

— Тогда, — сказал я после короткой паузы, — давай не будем его так быстро заканчивать.

Химари моргнула.

А потом очень тихо выдохнула — почти как человек, который не ожидал, что ему настолько легко разрешат то, что он сам только что почти попросил.

— Это подозрительно хороший ответ, — сказала она.

— Не привыкай.

— Поздно.

Мы вышли из школы уже почти в сумерках.

Вечер был странно тёплым для времени перед фестивалем. Воздух уже не держал дневную суету, а только оставлял после неё лёгкий шум вдалеке: машины на большой дороге, смех у магазина, чей-то велосипед по тротуару.

Сначала мы шли молча.

Не потому что не знали, о чём говорить. Скорее потому, что сама ситуация была слишком новой и от этого требовала чуть больше тишины, чем обычно.

Не учсовет.

Не коробки.

Не поручение.

Не “ну раз уж всё равно по пути”.

Просто вечерняя прогулка.

И именно это, наверное, делало всё особенно сложным.

— Странное ощущение, — сказала Химари, первой нарушив молчание.

— Какое?

— Что мы сейчас идём без всякой уважительной причины.

— Я могу придумать тебе три административно приемлемых оправдания за минуту.

— Не надо. Я хочу хотя бы раз почувствовать себя человеком, который делает что-то без бумажного сопровождения.

— Очень смелая позиция.

— Стараюсь.

Она шла чуть впереди, потом на перекрёстке неожиданно вышла на бордюр вдоль тротуара и пошла по нему, раскинув руки чуть в стороны, будто ей вдруг стало скучно просто идти нормально.

Я посмотрел на неё.

— Это плохая идея.

— Почему?

— Потому что ты и так сегодня держишься на силе характера и сахаре.

— Какая недооценка моих физических возможностей.

— Какая трезвая оценка вероятности твоего внезапного падения.

Химари повернулась ко мне на ходу.

— Ицуки, ты ужасно драматизируешь обычные вещи.

— Ты говоришь это, балансируя на бордюре как человек, который явно переоценивает уровень собственной координации.

— Я великолепно —

Она не договорила.

Нога соскользнула.

Это произошло быстро и совершенно не красиво — не как в романтических сценах, где всё замедляется ровно настолько, чтобы герои успели эстетично посмотреть друг на друга. Просто мгновение назад Химари ещё шла и спорила, а в следующее её корпус уже резко ушёл в сторону.

Я среагировал раньше, чем успел подумать.

Рука сама потянулась вперёд.

Я схватил её за запястье и дёрнул обратно к себе.

Химари инстинктивно вцепилась второй рукой в мой рукав — не символично, не “изящно”, а крепко, почти резко, как хватаются в момент, когда тело уже поняло, что может упасть.

На секунду она почти врезалась в меня.

Слишком близко.

Слишком резко.

Слишком по-настоящему, чтобы это можно было свести к неловкой шутке сразу.

Мы замерли.

Я всё ещё держал её за руку.

Она всё ещё держалась за мой рукав.

Несколько секунд никто ничего не говорил.

Потом Химари медленно перевела взгляд на наши руки, потом на меня.

— …Ладно, — сказала она очень тихо. — Это было не так круто, как я планировала.

— Я же говорил.

— Да, спасибо, это именно та реплика, которой мне сейчас не хватало.

Но голос у неё уже не был прежним.

Слишком спокойный. Слишком близкий.

Я отпустил её не сразу.

Пожалуй, именно это и было самой плохой частью.

Не сам факт, что я её поймал.

А то, что в ту короткую паузу между рефлексом и осознанием отпустить её не стало первой мыслью.

Химари тоже отпустила мой рукав не мгновенно.

И, кажется, заметила это не хуже меня.

Она аккуратно шагнула обратно на асфальт, но не отошла далеко.

— Спасибо, — сказала она.

На этот раз без привычной игры.

Я кивнул.

— Пожалуйста.

Химари провела пальцами по собственному запястью, будто только сейчас окончательно поняла, что произошло.

Потом усмехнулась, но очень слабо:

— Я даже не подумала. Просто схватилась за тебя.

Эта фраза зависла в воздухе чуть дольше, чем должна была.

Потому что она говорила не только о равновесии.

Я это понял сразу.

И, кажется, она тоже.

— Ну, — сказал я, потому что молчание уже становилось слишком заметным, — в таких ситуациях обычно хватаются не за абстрактные идеи.

— Очень утешающее замечание.

— Я стараюсь быть полезным.

— Это у тебя опасно хорошо получается в последние дни.

Она посмотрела на меня ещё секунду, потом пошла дальше уже по нормальной части тротуара.

Я двинулся рядом.

Ритм шагов почему-то изменился — будто между тем моментом и этой дорогой пролегло что-то большее, чем просто случайная потеря равновесия.

Химари больше не лезла на бордюры.

И не шутила сразу.

Это было заметнее всего.

— Ты ведь понимаешь, что теперь я не смогу нормально забыть эту сцену? — сказала она через некоторое время.

— Потому что было стыдно?

— Потому что было слишком… настоящее.

Я покосился на неё.

Она смотрела вперёд, не на меня.

— В каком смысле?

— В прямом. Ненавижу такие моменты.

— Почему?

Химари ненадолго поджала губы, словно решая, стоит ли вообще продолжать.

Потом всё-таки сказала:

— Потому что в них слишком мало времени на подготовку. Всё происходит раньше, чем ты успеваешь выбрать правильную реакцию. И потом уже поздно делать вид, что ты держишь ситуацию в руках.

Она сунула руки в карманы юбки и продолжила тише:

— Если бы я просто споткнулась и сама удержалась, я бы через секунду уже начала смеяться. Если бы это увидел кто-то из класса, я бы точно отшутилась. Если бы это была обычная неловкость, я бы уже сейчас сделала из этого цирк. А сейчас у меня даже нет желания притворяться, будто это было “ничего особенного”.

Я слушал молча.

— И это пугает, — сказала Химари. — Потому что я ведь правда не подумала. Просто вцепилась в тебя так, будто это самая естественная вещь в мире.

Теперь уже я отвёл взгляд.

Не потому что хотел спрятаться.

Просто слишком хорошо понял её мысль.

И слишком не хотел разбираться, почему внутри от этой мысли стало тяжелее.

— Это была нормальная реакция, — сказал я.

— Да. Но именно это и плохо.

— Почему “плохо”?

Химари на секунду усмехнулась.

— Потому что нормальные реакции обычно говорят о человеке больше, чем его красивые слова. А я пока не уверена, что мне нравится то, что моя сейчас сказала обо мне.

Мы дошли до маленького магазина на углу, мимо которого уже проходили раньше. У входа горела тёплая вывеска, внутри звенела дверь и кто-то у кассы спорил о сдаче.

Химари остановилась.

— Мне нужен сахар, — сказала она.

— Тебе нужен здравый смысл.

— Это у нас сейчас не в наличии.

Мы зашли внутрь.

Через пару минут вышли обратно с мороженым для неё и кофе для меня — кажется, это уже окончательно становилось устойчивой структурой наших вечерних перемирий.

Мы прошли ещё немного и сели на невысокое ограждение у пустой парковки возле парка. Вечер уже почти ушёл в ночь, и вокруг оставалось то редкое городское спокойствие, которое бывает только между школьной усталостью и домашней тишиной.

Химари откусила кусочек мороженого и пару секунд молчала.

Потом сказала:

— С тобой рядом всё стало слишком настоящим.

Она произнесла это без подготовки. Без защиты. И поэтому у меня не было даже секунды, чтобы заранее подобрать безопасный ответ.

— Это жалоба? — спросил я.

— Пока не решила.

— Очень удобно.

— А что мне ещё делать? — Она тихо рассмеялась и тут же стала серьёзнее. — Ицуки, ты правда давно уже не выглядишь как человек, который просто случайно оказался рядом. И самое неприятное даже не в этом. Самое неприятное — что я тоже уже давно перестала воспринимать тебя как случайность.

Я медленно выдохнул.

Химари смотрела вперёд, на почти пустую улицу.

— Раньше всё было проще, — продолжила она. — Ты был тихим, мрачным, вечно раздражённым парнем, которого удобно таскать за собой и бесить. Потом оказался человеком, рядом с которым можно не собирать лицо обратно каждую секунду. Потом — человеком, который замечает слишком много. Потом — человеком, который помнит мои слова лучше, чем я сама. А теперь ты ещё и ловишь меня так, что после этого мне трудно делать вид, будто это просто школьная неловкость.

Я не ответил сразу.

Потому что это уже было слишком близко к тому, что нельзя будет развидеть после проговаривания.

— Ты могла бы сейчас сказать, что это всё влияние фестивальной усталости, — сказал я.

— Могла бы.

— И?

Она повернулась ко мне.

— Но это было бы враньё.

Несколько секунд мы просто смотрели друг на друга.

Не долго.

Но достаточно.

Всё, что до этого можно было объяснить совместной работой, слухами, учсоветом, усталостью, школьной суетой, сейчас вдруг стояло между нами уже без этих оправданий.

Просто как оно есть.

— Завтра фестиваль, — сказала Химари тихо.

— Да.

— Завтра будет шумно, людно, все будут бегать, орать, что-то ломать, что-то забывать и делать вид, что это праздник.

— Очень вдохновляющая картина.

— Зато честная.

Она опустила взгляд на мороженое, которое уже начало подтаивать.

— И, наверное, завтра мне придётся ответить Кадзэяме.

Вот теперь вечер окончательно перестал быть безопасным.

Я почувствовал это сразу.

Не внешне. Не театрально.

Просто как внутренний укол, который нельзя было больше прятать под нормальными словами.

Химари смотрела не на меня.

— Я не хочу сейчас обсуждать его часами, — сказала она. — Правда не хочу. Я и так слишком долго всё откладывала. Но после сегодняшнего вечера мне, кажется, стало ещё труднее притворяться, будто этот ответ вообще можно дать отдельно от всего остального.

Я слушал молча.

Потому что это было уже не про Кадзэяму. Вернее, не только про него.

Это было про то, что сегодняшняя ночь поставила между нами то, чего раньше ещё можно было не называть.

— Скажи что-нибудь, — попросила Химари.

— Это нечестная просьба.

— Знаю.

Я провёл ладонью по банке кофе.

Потом всё-таки сказал:

— Я не хочу быть для тебя просто “остальным”.

Химари подняла на меня взгляд.

Больше я ничего не добавил.

Потому что всё остальное было бы либо хуже, либо трусливее.

Она некоторое время смотрела на меня, а потом очень медленно кивнула.

Не как человек, который услышал красивую фразу.

А как человек, который услышал именно то, что было нужно.

— Да, — сказала она тихо. — Вот поэтому всё и так сложно.

Когда мы дошли до развилки, где нужно было расходиться, ночь уже окончательно опустилась на улицы.

Фонари светили мягко, окна домов горели жёлтым, где-то вдалеке проехал автобус, и весь город казался чуть тише, чем был на самом деле.

Химари остановилась и поправила ремешок сумки.

— Спасибо за вечер, — сказала она.

— Это звучит слишком как завершение чего-то подозрительно важного.

— А разве нет?

Я посмотрел на неё.

Она улыбнулась.

Совсем чуть-чуть.

Не так, как улыбалась классу. Не так, как улыбалась, когда прикрывалась лёгкостью. И даже не так, как раньше улыбалась мне в моменты, когда пыталась перевести всё в шутку.

Это была маленькая, тихая, почти уязвимая улыбка человека, который уже сам понимает, что назад в безопасную версию происходящего дороги почти не осталось.

— Завтра будет тяжёлый день, — сказала Химари.

— Да.

— И после него, наверное, всё станет ещё хуже.

— Очень обнадёживает.

Она усмехнулась.

— Я не про плохое “хуже”.

— Тогда это ещё опаснее.

Химари шагнула назад, готовясь уйти в свою сторону, но перед этим вдруг сказала:

— Ицуки.

— Что?

Она задержала взгляд на мне дольше, чем обычно.

— Сегодня я не хочу делать вид, что ты для меня просто случайность.

После этого она ушла.

А я остался стоять на перекрёстке с пустой банкой кофе в руке и с очень простой, очень неприятной мыслью в голове.

Похоже, завтрашний фестиваль действительно всё изменит.

И не только потому, что школе всегда хватает поводов сойти с ума.

А потому, что после сегодняшнего вечера у Химари уже почти не осталось причин отвечать Кадзэяме так, будто между нами ничего не произошло.

♡