Утро, которое почему-то стало неловким

На следующее утро я проснулся в отвратительном настроении.

Не потому что не выспался.

Хотя и это тоже.

И не потому что впереди был обычный школьный день, наполненный уроками, шумом и необходимостью делать вид, что меня хоть сколько-нибудь волнует происходящее вокруг.

Нет.

Проблема была в другом.

Я слишком много думал перед сном.

А если человек вроде меня начинает слишком много думать, ничем хорошим это обычно не заканчивается.

Особенно если причиной этих мыслей становится самая шумная девушка в классе.

Я перевернулся на спину и уставился в потолок.

В голове снова всплыл вчерашний вечер.

Старый корпус.

Дорожка у школы.

Спокойный голос Химари.

И та фраза, сказанная почти без всякого выражения:

“Он признался мне на прошлой неделе.”

Я нахмурился и резко сел на кровати.

— Да и какая мне вообще разница, — пробормотал я вслух.

Комната, разумеется, не ответила.

Это было логично.

Потому что никакой разницы мне и правда быть не должно.

Химари — это Химари.

Я — это я.

У нас нет никаких отношений, кроме странного общего секрета, нескольких перепалок и того факта, что по какой-то необъяснимой причине она решила сделать меня частью своей повседневной жизни.

Всё.

Ничего более.

Тогда почему эта мысль так раздражала?

Я провёл ладонью по лицу и встал.

Плохое начало дня.

Очень плохое.

Дорога до школы обычно помогала привести мысли в порядок.

Сегодня — нет.

Пока я переобувался у шкафчиков, пока поднимался по лестнице, пока шёл по коридору к своему классу, в голове продолжала крутиться одна и та же раздражающая мысль:

Мне не должно быть до этого дела.

И именно поэтому, наверное, было так неприятно заходить в класс и заранее думать о том, увижу ли я там Химари.

Когда я открыл дверь, она уже была на месте.

Как всегда у окна.

На секунду я просто остановился.

Не потому что удивился.

Просто заметил это раньше, чем хотел.

Химари сидела вполоборота, подпирая щёку рукой и лениво глядя на улицу. Утренний свет мягко ложился на её волосы, а на парте лежал открытый учебник, который она, судя по всему, не читала.

Она услышала шаги и обернулась.

И тут же улыбнулась.

Легко. Привычно. Так, будто между вчерашним вечером и этим утром не было ничего, о чём стоило бы задумываться.

— О, Ицуки. Доброе утро.

Я молча подошёл к своей парте и положил сумку.

— Доброе.

— Хм.

— Что?

— Сегодня ещё холоднее, чем обычно.

— Это просто обычное “доброе утро”.

— Нет, сегодня там было что-то дополнительное.

— Например?

Химари прищурилась, будто правда анализировала мой тон.

— Что-то вроде: “Доброе утро, но я недоволен существованием мира”.

— Это моё стандартное состояние.

— Неправда. Сегодня ты как-то особенно мрачен.

— Тебе кажется.

— Мне редко кажется.

Я сел на место и достал тетрадь, всем своим видом показывая, что разговор окончен.

Разумеется, это не сработало.

— Ицуки.

— Что?

— Ты злишься?

Я поднял на неё взгляд.

Вопрос был задан слишком прямо.

И, что хуже, слишком спокойно.

— Нет.

— Врёшь.

— Тогда зачем спрашиваешь?

— Хотела проверить, насколько плохо ты врёшь с утра.

— Удивительно, что ты находишь в этом столько радости.

— У каждого свои маленькие хобби.

Я отвёл взгляд к окну.

Плохой знак.

Когда я начинал избегать смотреть на человека, это обычно означало, что меня что-то раздражает сильнее, чем должно.

И, похоже, Химари это заметила.

Потому что несколько секунд она молчала.

Для неё — почти подвиг.

— Ты правда странный сегодня, — сказала она уже тише.

— Я всегда странный.

— Нет. Обычно ты просто ворчливый. А сегодня какой-то… зажатый.

— Какая точная психологическая диагностика.

— Спасибо.

— Это не был комплимент.

— Я сама решу.

В класс начали заходить остальные ученики, и разговор оборвался сам собой.

На несколько минут я почти выдохнул.

Шум, шаги, приветствия, стук отодвигаемых стульев — всё это быстро вернуло утру нормальный школьный ритм. В этом был плюс. Пока вокруг достаточно людей, Химари становилась “общей” Химари, а не той, которая смотрит слишком внимательно и задаёт неудобные вопросы.

Но, как выяснилось, спокойствие длилось недолго.

— Химари-чан!

К её парте подошла Мина с таким выражением лица, будто с самого утра уже принесла с собой порцию чужих проблем.

— Доброе утро, Мина, — бодро ответила Химари.

— Доброе-доброе. Ну что?

— Что “ну что”?

— Не притворяйся. Ты прекрасно понимаешь, о чём я.

Химари устало вздохнула.

— Ещё даже первый звонок не был, а ты уже начинаешь.

— Конечно. Я слишком хорошая подруга, чтобы упускать такое.

Я сделал вид, что меня не существует.

Надёжный план. Проверенный. Бесполезный.

— Ицуки-кун, — вдруг обратилась ко мне Мина. — Доброе утро.

— Доброе.

— Как настроение?

— Нормально.

— Какой скучный ответ.

— На более интересный у меня нет бюджета.

Мина тихо усмехнулась и снова посмотрела на Химари.

— Так что насчёт Кадзэямы-сэмпая?

Ручка в моей руке остановилась.

Всего на секунду.

Но этого хватило, чтобы я внутренне выругался.

Вот именно этого мне и не хотелось слышать с самого утра.

Химари, кажется, тоже это заметила — но не по мне, а по самому факту вопроса.

Она улыбнулась. Слишком легко.

— А что насчёт него?

— Только не говори, что ты всё ещё думаешь.

— Я всё ещё думаю.

— Серьёзно? Он же почти идеальный вариант.

— Звучит так, будто ты оцениваешь покупку телефона.

— Но я права же.

— Не сравнивай людей со смартфонами.

— Почему нет? У обоих сначала смотришь на внешний вид, а потом уже понимаешь, удобно ли пользоваться.

— Мина.

— Ладно-ладно.

Я смотрел в тетрадь.

Не писал. Просто смотрел.

И одновременно слишком хорошо слышал каждое слово.

— Ну и? — не унималась Мина. — Ты ему ответишь?

— Не знаю.

— Химари.

— Что?

— Это страшный ответ.

— Почему?

— Потому что он значит “либо да, либо я опять всё усложняю”.

— Какая ты всё-таки проницательная с утра.

— Спасибо.

— Это не был комплимент.

— У тебя ужасное влияние на людей, — сказала Мина и вдруг снова посмотрела на меня.

Мне это не понравилось сразу.

— Ицуки-кун.

— Что?

— А ты как думаешь?

— О чём?

— О сэмпае.

Я медленно поднял взгляд.

— Почему ты спрашиваешь меня?

— Потому что интересно.

— А мне нет.

— Ну же. Он же вроде популярный, надёжный, вежливый. Что скажешь?

Я пожал плечами.

— Понятия не имею.

— Как уклончиво.

— Потому что это не моё дело.

Фраза прозвучала слишком быстро.

Слишком сухо.

И, кажется, это заметили обе.

Химари чуть наклонила голову. Мина приподняла брови. А я мысленно поздравил себя с тем, что идеально провалил попытку выглядеть безразличным.

— Вот как, — протянула Мина. — Не твоё дело, значит.

— Именно.

— Понятно.

По её тону было очевидно, что ей ничего не понятно и именно поэтому теперь ей стало в два раза интереснее.

К счастью, в этот момент прозвенел звонок, и разговор пришлось прервать.

Я никогда ещё не был так благодарен началу урока.

Проблема была в том, что звонок спасал только на время.

На перемене всё началось снова.

Химари будто нарочно вела себя так, словно утреннего разговора не существовало. Подходила к моей парте, просила ручку, без спроса заглядывала в мои записи, комментировала всё подряд и вообще держалась рядом с той пугающей естественностью, которая у неё почему-то получалась лучше всего именно со мной.

— Ицуки, у тебя есть запасной лист?

— Есть.

— Дай.

— Волшебное слово?

— Я и так украшаю твоё утро своим присутствием.

— Это не волшебство, а испытание.

— Значит, ты стойко его проходишь.

Я протянул ей листок.

Она взяла его и вдруг, чуть наклонившись ко мне, тихо сказала:

— Ты всё ещё напряжён.

— А ты всё ещё слишком наблюдательная.

— Кто-то же должен.

— Сомнительная необходимость.

— Для тебя — да.

Она выпрямилась ещё до того, как кто-то из одноклассников подошёл ближе, и уже обычным голосом спросила:

— Кстати, ты сделал математику?

— Сделал.

— Дашь списать?

— Нет.

— Жадина.

— Справедливая расплата за утренний шум.

— Ты сегодня прямо особенно вредный.

— А ты сегодня особенно настойчивая.

На секунду её улыбка стала чуть уже.

Будто ей понравился мой ответ больше, чем следовало.

— Значит, всё-таки что-то случилось, — сказала она.

— Ничего не случилось.

— Тогда почему ты реагируешь так, будто случилось?

— Потому что ты продолжаешь спрашивать.

— То есть проблема во мне?

— Огромная.

— Приятно слышать.

— Ты больной человек.

— А ты уже смирился.

Я тяжело выдохнул.

Именно в такие моменты мне особенно остро хотелось вернуться в ту версию мира, где Химари была просто шумной девчонкой из класса, а не человеком, за каждым словом которого я почему-то начинал искать второй смысл.

Но назад уже не получалось.

Я это понимал.

И, кажется, она тоже.

К большой перемене я уже устал.

Не от уроков.

И не от шума класса, который, как и всегда, к середине дня превращался в нечто среднее между рынком и плохо организованным клубом по интересам.

Я устал от необходимости делать вид, что всё в порядке.

Что меня не задевает утренний разговор.

Что мне безразлично, о чём думает Химари.

Что Кадзэяма-сэмпай — это просто какой-то старшеклассник, существование которого никак не влияет на мою жизнь.

Последний пункт особенно раздражал.

Потому что, вообще-то, именно так и должно было быть.

— Ицуки-кун.

Я поднял голову.

Перед моей партой снова стояла Мина.

Ну конечно.

— Чего тебе?

— Как грубо, — сказала она, но по лицу было видно: её это только забавляет. — Я вообще-то пришла с добрыми намерениями.

— Это звучит подозрительнее, чем должно.

— Химари, он всегда такой колючий?

Химари, сидевшая вполоборота на своём месте у окна, лениво перевела взгляд в нашу сторону.

— Не всегда.

Я нахмурился.

— Что значит “не всегда”?

— Иногда ты просто мрачный, — невозмутимо ответила она. — А колючим становишься, когда нервничаешь.

— Я не нервничаю.

— Вот сейчас особенно похоже, что да, — тут же вставила Мина.

Я промолчал.

Потому что спорить с ними двумя одновременно — это примерно как пытаться аккуратно потушить пожар листком из тетради.

Бессмысленно и унизительно.

Мина без спроса придвинула соседний стул и уселась рядом, как человек, который совершенно не признаёт существование чужих границ.

— Ладно, — сказала она. — Раз уж у нас большая перемена, давайте поговорим серьёзно.

— Не давайте, — сразу ответил я.

— О, уже страшно, — довольно протянула она. — Значит, тема хорошая.

— У тебя отвратительная логика.

— Зато работает.

Она опёрлась локтем о мою парту и посмотрела сначала на меня, потом на Химари.

— Так что ты решила?

Химари вздохнула.

— Мина.

— Что? Я просто уточняю.

— Ты уточняешь это с самого утра.

— Потому что ты с самого утра уходишь от ответа.

Я сделал вид, что достаю пенал. На самом деле мне просто нужно было чем-то занять руки.

— Я ещё думаю, — спокойно сказала Химари.

— Слишком долго, — ответила Мина. — Если продолжишь так тянуть, Кадзэяма-сэмпай решит, что ты его специально мучаешь.

— Я никого не мучаю.

— Ты существуешь, Химари. Для некоторых этого уже достаточно.

— Очень глубокое наблюдение.

— Спасибо.

— Это не был комплимент.

Я машинально потянулся к ручке, потом остановился.

Разговор вроде бы не имел ко мне никакого отношения.

Но почему-то казалось, что каждое слово звучит слишком близко.

— Ну хорошо, — не отступала Мина. — Тогда скажи хотя бы честно: он тебе нравится?

На секунду в классе стало слишком шумно.

То есть нет, шум оставался обычным — кто-то смеялся у двери, кто-то громко спорил из-за домашки, кто-то шуршал упаковкой из школьного магазина, — но именно эта фраза почему-то отрезала все остальные звуки.

Я не поднял головы.

И всё же слишком ясно почувствовал паузу.

Химари не ответила сразу.

Именно это почему-то было хуже всего.

Потому что если бы она мгновенно сказала “нет”, разговор закончился бы. Если бы сразу сказала “да”, это хотя бы звучало определённо.

Но она молчала.

— Химари? — снова протянула Мина.

— Не знаю, — наконец сказала она.

Я крепче сжал ручку.

Опять этот ответ.

Тот самый, который ничего толком не объясняет и почему-то раздражает сильнее прямого “да”.

— Это не ответ, — тут же заявила Мина.

— Это честный ответ.

— Честные ответы самые неудобные.

— Я в курсе.

И тут, словно почувствовав что-то, Химари вдруг перевела взгляд на меня.

Прямо.

Слишком прямо.

Я упрямо смотрел в тетрадь.

— Ицуки, — позвала она.

— Что?

— Ты сейчас случайно не слушаешь нас слишком внимательно?

— Нет.

— Врёшь, — с удовольствием заметила Мина.

— Я просто сижу на своём месте.

— Да-да, конечно, — сказала она. — С таким лицом люди обычно либо решают мировые проблемы, либо очень стараются не подслушивать.

— Тогда выбери первый вариант и оставь меня в покое.

— Не хочу. Второй интереснее.

Я медленно поднял голову.

— Почему тебе вообще так важно это обсуждать?

Мина моргнула.

— Потому что я её подруга?

— Тогда обсуждай это где-нибудь подальше от моей парты.

— Ого, — сказала она почти восхищённо. — Химари, по-моему, он реально злится.

— Я не злюсь, — ответил я слишком быстро.

— Ага, — кивнула Химари. — Именно так обычно и говорят люди, которые не злятся.

— Вы обе невозможные.

— Зато весёлые, — сказала Мина.

— Нет. Просто шумные.

— Тебе ведь это нравится.

— Абсолютно нет.

Химари вдруг встала со своего места.

— Ладно, хватит.

— Чего это? — удивилась Мина.

— Ты мешаешь мне нормально издеваться над Ицуки.

Я посмотрел на неё.

Она улыбалась.

Слишком безмятежно для человека, который только что спас меня от разговора, продолжать который мне не хотелось.

Мина подозрительно сощурилась.

— Вы двое сегодня особенно странные.

— Спасибо, — сказала Химари.

— Это тоже не был комплимент.

— Но звучало мило.

— У тебя дурная привычка всё так интерпретировать.

— А у тебя дурная привычка лезть не в своё дело.

— Ого. Ладно-ладно, ухожу.

Мина поднялась со стула, но перед тем как уйти, наклонилась к Химари и почти шёпотом сказала:

— После школы поговорим.

— Уже боюсь, — ровно ответила та.

Когда Мина наконец ушла, я выдохнул чуть заметно.

Слишком заметно, как выяснилось.

Потому что Химари сразу это поймала.

— Ты сейчас облегчённо вздохнул? — спросила она.

— Нет.

— Опять врёшь.

— Сегодня у тебя прямо праздник наблюдательности.

— Просто ты удобочитаемый.

— Это оскорбление?

— Почти комплимент.

Я устало потёр висок.

— Ты специально это делаешь?

— Что именно?

— Говоришь так, будто всё в порядке.

Улыбка на её лице на секунду дрогнула.

Совсем немного.

Но я заметил.

И, кажется, зря сказал это вслух.

Потому что в следующий момент её взгляд стал тише. Не мягче, не грустнее — именно тише. Как будто из него внезапно исчезло всё лишнее.

— А как мне нужно говорить? — спросила она.

Я не ответил сразу.

Потому что снова не знал.

Химари смотрела на меня ещё пару секунд, а потом отвела взгляд к окну.

— Вот именно, — пробормотала она.

И в этот момент прозвенел звонок.

Слишком вовремя.

И слишком не вовремя одновременно.

Следующий урок тянулся бесконечно.

Учитель что-то объяснял у доски, на доске появлялись формулы, кто-то впереди пытался не заснуть, а я смотрел в тетрадь и уже в который раз за день понимал, что вообще не воспринимаю содержание происходящего.

В голове застряла одна короткая фраза:

А как мне нужно говорить?

Раздражающая фраза.

Потому что она была честной.

И потому что мне действительно нечего было на неё ответить.

Я не имел права требовать от Химари ничего. Ни объяснений, ни другой интонации, ни более “настоящего” поведения. Мы даже не были настолько близки, чтобы я вообще думал в эту сторону.

И всё же думал.

Наверное, именно это и бесило сильнее всего.

Когда прозвенел звонок, я поднялся почти сразу.

Мне нужно было выйти. Просто пройтись по коридору, подышать, перестать чувствовать себя человеком, который за одно утро необъяснимым образом потерял контроль над собственными мыслями.

Я уже дошёл до двери, когда за спиной раздался знакомый голос:

— Ицуки.

Я остановился, но не обернулся.

— Что?

— Куда ты?

— В коридор.

— Очень содержательно.

— Ты спросила, я ответил.

Она подошла ближе.

Я это понял не по шагам — они у Химари были слишком лёгкими, — а по самому ощущению её присутствия рядом. Последние дни почему-то сделали меня слишком чувствительным к таким вещам.

— У тебя сейчас лицо человека, который собирается либо сбежать, либо философски смотреть в окно, — сказала она.

— И что из этого хуже?

— Смотря для кого.

Я наконец повернул голову.

Она стояла совсем рядом.

Слишком рядом для обычного разговора между одноклассниками посреди дня. Но, кажется, только я один считал это проблемой.

— Ты снова хочешь спросить, почему я странный? — сухо сказал я.

— Вообще-то да.

— Тогда ответ прежний: тебе кажется.

— Нет. Уже не кажется.

— Какая настойчивость.

— Какая уклончивость.

На несколько секунд мы просто смотрели друг на друга.

Потом Химари чуть наклонила голову.

— Пойдём.

— Куда?

— Купить сок.

— Почему я?

— Потому что ты выглядишь так, будто тебе срочно нужно отойти от людей.

Я нахмурился.

Неприятно, когда тебя читают слишком точно.

— А ты тут при чём?

— Я великодушно сопровожу.

— От твоего великодушия у меня скоро начнётся аллергия.

— Тогда поспешим, пока не стало поздно.

И, не дожидаясь моего согласия, она первой вышла в коридор.

Я несколько секунд стоял на месте, глядя ей вслед.

Потом тихо выдохнул.

И пошёл за ней.

Потому что, похоже, за последние дни это уже стало каким-то пугающе привычным сценарием.

Автоматы с напитками стояли в дальнем конце первого этажа, рядом с переходом во внутренний двор. В это время там обычно было пусто: большинство либо оставалось в классе, либо шло в школьный магазин. Так что место для разговора Химари выбрала, к сожалению, идеально.

Я остановился в паре шагов от автомата и засунул руки в карманы.

Химари встала рядом, посмотрела на ряды банок и бутылок за стеклом и, как ни в чём не бывало, спросила:

— Что будешь?

— Ничего.

— Неправильный ответ.

— Тогда колу.

— В школе нет колы.

— Тогда чай.

— Уже лучше.

Она достала монеты и опустила их в автомат.

— Я сам могу купить.

— Знаю.

— Тогда почему—

— Потому что я сейчас добрая.

— Очень подозрительно.

— Не придирайся.

Автомат тихо загудел. Через секунду вниз с глухим стуком упала банка холодного чая.

Химари достала её и протянула мне.

— Держи.

Я взял банку, но открывать не стал.

Несколько секунд мы молчали.

В коридоре за спиной кто-то быстро пробежал, потом всё снова стихло.

Химари прислонилась плечом к стене рядом с автоматом и повернулась ко мне вполоборота.

— Ну? — спросила она.

— Что “ну”?

— Ты ведь понимаешь, зачем я тебя сюда притащила.

— Потому что у тебя проблемы с личными границами?

— Это тоже. Но сейчас не об этом.

Я молчал.

Она вздохнула.

— Ладно, тогда я скажу проще. Что с тобой сегодня?

— Ничего.

— Ицуки.

— Что?

— Ты можешь повторять это сколько угодно, но правдой оно от этого не станет.

Я отвёл взгляд в сторону.

За стеклянной дверью в переходе виднелся кусок двора, залитый дневным светом. На улице было слишком спокойно. Даже погода, кажется, решила сегодня издеваться надо мной своей нормальностью.

— Ты с утра какой-то колючий, — сказала Химари. — Ещё более колючий, чем обычно.

— Поздравляю с наблюдательностью.

— Не уходи от ответа.

— Я не ухожу.

— Уходишь.

Я открыл банку. Металл тихо щёлкнул.

— Тебе не кажется, что ты слишком настойчива?

— Кажется. Но если бы я не была настойчивой, ты бы вообще никогда ничего не сказал.

— И в этом была бы своя прелесть.

— Не для меня.

Она сказала это легко, но слишком быстро.

Я сделал глоток, просто чтобы не отвечать.

Химари смотрела на меня, не отводя глаз. Это было нечестно. Люди вроде неё не должны уметь быть такими прямыми в тихие моменты. Это сбивало с толку сильнее любого её шума в классе.

— Это из-за сэмпая? — спросила она.

Я чуть не поперхнулся чаем.

Разумеется.

Разумеется, она сказала это вот так, без подготовки, без обходных манёвров, как будто бросила камень прямо в стекло.

— С чего ты вообще это взяла?

— Потому что именно после разговора о нём ты стал странным.

— Я и до этого был странным.

— Не настолько.

— Очень полезное уточнение.

— Значит, я права?

— Нет.

— Врёшь.

— Сколько раз за день ты ещё собираешься это повторить?

— Пока не надоест.

— То есть бесконечно.

— Ну, если потребуется.

Я выдохнул через нос.

Раздражение росло ровно потому, что часть меня понимала: она слишком близка к правде. Не к какой-то красивой романтической правде, а к самой неприятной её версии — той, где тебя задевает что-то, на что ты вроде не имеешь никакого права.

— Меня не касается, кто тебе признаётся, — сказал я наконец.

Химари чуть склонила голову.

— Но?

Я посмотрел на неё.

— Я не сказал “но”.

— Зато подумал.

— Удивительная самоуверенность.

— Спасибо.

— Это тоже не был комплимент.

— Ты сегодня повторяешься.

— А ты провоцируешь.

— Тогда мы квиты.

На несколько секунд между нами снова повисла тишина.

Не тяжёлая. Скорее выжидающая.

Потом Химари вдруг отвела взгляд к автомату.

— Знаешь, что самое обидное? — спросила она.

— Нет.

— Ты сейчас ведёшь себя так, будто я сделала что-то плохое.

Я нахмурился.

— Я такого не говорил.

— Не говорил. Но иногда ты очень выразительно молчишь.

— Это моя сильная сторона.

— Ненавижу её.

Она сказала это без обычной насмешки.

И вот это уже ударило неприятно.

Я не хотел её задевать. Точнее, не так. Не из-за этого.

— Я не злюсь на тебя, — сказал я, сам не до конца понимая, насколько это правда.

— Тогда на что?

— На ситуацию.

— Какую именно?

— На ту, в которой ты задаёшь слишком много вопросов.

— Это не ответ.

— Другого у меня нет.

Она несколько секунд смотрела на меня, потом вдруг тихо усмехнулась.

— Нет, есть.

— Очень удобно за меня решать.

— Ну а что делать, если ты сам слишком медленный?

— Медленный в чём?

Химари слегка прищурилась, как будто решала, говорить дальше или нет.

Потом всё-таки сказала:

— В том, чтобы понимать собственное лицо.

— Это вообще ничего не значит.

— Для тебя, может, и нет.

Она оттолкнулась от стены и подошла на полшага ближе.

Не настолько, чтобы это уже выглядело откровенно странно. Но достаточно, чтобы я снова слишком остро заметил расстояние между нами.

— Когда Мина спросила про сэмпая, — тихо сказала Химари, — у тебя было такое выражение, будто ты очень старательно пытаешься не вмешиваться.

— Потому что это не моё дело.

— Ты уже говорил.

— Потому что это правда.

— Хорошо, — кивнула она. — Тогда спрошу иначе.

Она посмотрела мне прямо в глаза.

Слишком спокойно. Слишком честно.

— Если это правда тебя совсем не касается… почему тебе так не нравится об этом слышать?

Я не ответил.

Сразу — потому что не мог.

Не из-за того, что вопрос был сложным. А из-за того, что он был слишком простым.

Я мог бы сейчас отшутиться. Мог бы сказать что-нибудь язвительное. Мог бы просто уйти, сославшись на звонок, даже если его ещё не было.

Но это было бы слишком заметным бегством.

— Меня раздражает не это, — сказал я наконец.

— А что тогда?

— То, как ты об этом говоришь.

Химари моргнула.

— Как именно?

— Слишком спокойно.

Она несколько секунд молчала.

Потом её голос стал тише:

— А как я должна говорить?

Опять этот вопрос.

Только теперь — без класса, без шума, без Мины, без возможности сделать вид, что я не услышал.

Я сжал банку чуть сильнее, чем следовало.

— Не знаю.

— Очень полезный ответ.

— Я не обязан знать.

Она отвела взгляд и уставилась на кнопки автомата.

— Просто… — начала она и тут же остановилась.

Это “просто” прозвучало очень не по-химариевски. Без лёгкости. Без привычной маски.

Я впервые за весь разговор почувствовал себя не раздражённым, а виноватым.

— Просто что? — спросил я уже спокойнее.

Она какое-то время молчала, потом всё-таки сказала:

— Если я начну реагировать на всё так, как чувствую, мне станет ещё труднее.

Я не двинулся.

Химари по-прежнему не смотрела на меня.

— Люди любят простые ответы, Ицуки, — продолжила она. — “Да”, “нет”, “мне нравится”, “мне не нравится”, “я счастлива”, “я в порядке”. Когда начинаешь говорить что-то сложнее, всем становится неудобно.

Я помнил почти те же слова из библиотеки.

И, кажется, она тоже это понимала.

— А тебе? — спросил я. — Тебе самой удобно?

Она усмехнулась.

Очень слабо.

— Нет. Но я хотя бы привыкла.

Этого было достаточно, чтобы у меня окончательно пропало желание спорить.

Потому что как бы сильно меня ни раздражала вся эта ситуация, одно было очевидно: Химари было тяжелее, чем мне.

Намного.

И всё же…

— Тогда зачем ты вообще мне это говоришь? — спросил я.

На этот раз она посмотрела прямо на меня.

— Потому что ты всё равно уже заметил.

— Это не ответ.

— Нет, — тихо сказала она. — Это как раз самый честный.

Мы замолчали.

Где-то вдалеке хлопнула дверь. По лестнице пробежали чьи-то шаги. Из соседнего крыла донёсся голос учителя. Мир продолжал жить своей обычной школьной жизнью, в которой у автоматов с напитками не должно было происходить ничего важного.

Но происходило.

— Ты меня сейчас жалеешь? — вдруг спросила Химари.

— Нет.

— Хорошо.

— Но…

Она приподняла бровь.

— Ты иногда говоришь вещи так, будто заранее решила всё пережить одна.

Химари замерла.

Потом отвела взгляд и тихо выдохнула.

— Это уже ближе к жалости.

— Это не жалость.

— А что?

Я задумался.

Ответ возник не сразу. И, наверное, именно потому оказался честнее, чем следовало.

— Меня это раздражает, — сказал я.

— Что именно?

— То, что ты всё время делаешь вид, будто всё нормально.

Она смотрела на меня ещё секунду, две, три.

А потом вдруг очень мягко улыбнулась.

Не ярко. Не для всех. Не так, как обычно.

Только уголками губ.

— Вот теперь это похоже на тебя, — сказала она.

— Что именно?

— Говорить что-то правильное максимально неудобным способом.

— Я начинаю подозревать, что ты просто используешь эту фразу на все случаи жизни.

— Потому что она подходит.

— Ужасно удобно.

— Ага.

Она снова стала чуть легче. Не полностью. Но заметно.

И почему-то от этого мне самому стало проще дышать.

Это тоже раздражало.

— Значит, — сказала Химари, чуть выпрямившись, — тебя бесит не сэмпай.

— Я такого не говорил.

— Но и не отрицал.

— Ты невыносима.

— Спасибо.

— Это не комплимент.

— А я всё равно его забираю.

Я устало прикрыл глаза.

Похоже, это был максимум, на который можно было рассчитывать: мы оба поняли немного больше, чем хотели, но ни один из нас не сказал ничего настолько прямого, чтобы потом уже нельзя было сделать вид, будто разговор был обычным.

Очень по-нашему.

— Ладно, — сказала Химари. — Тогда договор.

— Мне уже не нравится начало.

— Когда тебя что-то раздражает, говори об этом нормально.

— А ты?

— А я постараюсь не улыбаться слишком удобно.

Я посмотрел на неё.

— Это звучит как обещание, которое ты не выполнишь.

— Верно.

— Тогда какой смысл?

— В том, что я хотя бы честно предупредила.

Я хмыкнул.

И в этот момент прозвенел звонок.

Химари оттолкнулась от стены и первой шагнула к лестнице.

Сделав пару шагов, она обернулась через плечо:

— Ицуки.

— Что?

— Сегодня после уроков не сбегай.

Я нахмурился.

— Зачем?

Она улыбнулась. Уже почти как обычно.

Но теперь я слишком хорошо видел разницу между её улыбками.

— Есть одно дело, — сказала она. — И на этот раз я правда хочу попросить тебя помочь.

— Нет.

— Я ещё не сказала с чем.

— Это превентивный отказ.

— Какой же ты проблемный.

— Это ты начала.

— И продолжу тоже я.

С этими словами она пошла дальше по коридору, оставив меня стоять у автомата с почти пустой банкой в руке и с новой, крайне неприятной мыслью в голове:

я уже слишком привык идти за ней следом.

Когда мы вернулись в класс, до следующего урока оставалось всего ничего.

Химари вошла первой, как будто ничего особенного не произошло. Легко, привычно, в том же темпе, в каком обычно врывалась в любое пространство и делала его шумнее одним своим присутствием.

Я вошёл следом.

И, наверное, со стороны это выглядело совершенно обычно.

Химари вернулась на своё место у окна.

Я — на своё.

Кто-то из одноклассников даже не поднял головы, слишком занятый разговором или телефоном.

Кто-то наоборот скользнул по нам взглядом, но тут же потерял интерес.

Обычный школьный день.

Обычная большая перемена.

Обычные одноклассники.

И только мне одному было слишком хорошо известно, что ничего обычного в этом уже нет.

Я сел за парту и машинально посмотрел на открытую тетрадь.

Страница всё ещё была пустой.

Впрочем, это вполне соответствовало состоянию в моей голове.

— Ну? — раздался сбоку знакомый голос.

Я даже не поднял взгляд.

— Что “ну”?

— Выглядишь так, будто тебя водили не за соком, а на допрос.

Мина стояла рядом с моей партой с тем самым выражением лица, которое появлялось у людей, когда они почти уверены, что наткнулись на что-то интересное.

— Тебе точно нечем заняться, — пробормотал я.

— Мне как раз очень есть чем. Например, наблюдать за странными людьми.

— Тогда наблюдай в другую сторону.

— Не хочу. Эта интереснее.

Она чуть наклонилась, явно надеясь поймать мою реакцию.

— Химари, — позвала она через полкласса, — вы чего так долго?

Химари, уже успевшая открыть учебник, даже не дрогнула.

— Покупали сок.

— Вдвоём?

— Представь себе.

— Как подозрительно.

— У тебя на всё один и тот же комментарий?

— Пока он работает — да.

Я наконец поднял взгляд.

Химари улыбалась.

Почти как обычно.

Но теперь я уже не мог смотреть на её улыбки так же, как раньше. После разговора у автомата это стало ещё заметнее. Я видел, когда она включала свою “школьную” версию. И видел, когда в ней появлялось что-то более тихое, более честное.

Это знание не делало мне жизнь проще.

Скорее наоборот.

— Ладно, живите пока, — сказала Мина, отходя. — Но после школы я всё равно до тебя доберусь, Химари.

— Уже жду с ужасом, — невозмутимо отозвалась та.

Когда Мина наконец оставила нас в покое, я тихо выдохнул.

Химари, не глядя на меня, сказала:

— Ты опять это сделал.

— Что именно?

— Вздохнул так, будто выжил после катастрофы.

— Просто фиксирую факт, что угроза временно отступила.

— Грубо.

— Зато честно.

— Сегодня ты подозрительно часто выбираешь честность.

Я посмотрел на неё.

Она не повернулась, только кончик ручки в её пальцах остановился на секунду.

— А ты подозрительно часто это замечаешь, — ответил я.

Химари тихо усмехнулась.

И больше ничего не сказала.

Остаток уроков прошёл на удивление спокойно.

Наверное, потому что после разговора у автоматов мне стало чуть легче.

Не хорошо. Не спокойно. И уж точно не понятно.

Но легче.

По крайней мере, теперь я знал: проблема не в Кадзэяме-сэмпае как таковом. И не в самом факте, что Химари кто-то признался.

Меня раздражало другое.

То, как легко она говорила о вещах, которые, как мне казалось, должны были её задевать.

То, как быстро возвращалась к своей обычной улыбке.

И то, что она, похоже, уже настолько привыкла всё переживать внутри, что даже не замечала, насколько это заметно со стороны.

Точнее… заметно мне.

Эта мысль была не самой приятной.

Потому что автоматически тянула за собой следующий вопрос:

С каких это пор я вообще стал так внимательно за ней наблюдать?

Ответа у меня не было.

Да и не хотелось пока его искать.

На последнем уроке я поймал себя на том, что машинально смотрю в сторону окна. Химари сидела, подперев щёку рукой, и делала вид, что внимательно слушает учителя. Иногда что-то записывала, иногда лениво крутила ручку между пальцами, иногда чуть улыбалась, когда кто-то впереди шёпотом отпускал глупый комментарий.

Слишком обычная.

Слишком естественная.

Именно поэтому так трудно было совместить в голове эту Химари с той, которая стояла у окна в пустом классе и вытирала слёзы рукавом.

Но чем дальше, тем яснее становилось: обе были настоящими.

И, похоже, мне придётся как-то с этим жить.

Прозвенел последний звонок.

По классу тут же прокатилась привычная волна движения: задвигались стулья, загремели сумки, кто-то уже обсуждал, кто куда идёт после уроков. Школьный день формально закончился.

Я начал собирать вещи, заранее готовясь к тому, что сейчас тихо исчезну раньше, чем Химари успеет снова втянуть меня во что-нибудь сомнительное.

— Ицуки.

Разумеется.

Я даже не повернул головы.

— Что?

— Ты ведь не забыл?

— Я надеялся.

— Плохая стратегия.

Я застегнул сумку и наконец посмотрел на неё.

Химари стояла рядом с моей партой и смотрела на меня слишком спокойно для человека, который, скорее всего, уже всё для себя решил.

— Что за “одно дело”? — спросил я.

— Секрет.

— Это крайне подозрительный ответ.

— Но рабочий.

— Ты специально подбираешь самые неудобные формулировки?

— Да.

— Честно.

— Ты сам на меня плохо влияешь.

— Не перекладывай ответственность.

Она чуть наклонилась ко мне, понизив голос:

— Мне правда нужна помощь.

Я на секунду замолчал.

Не потому, что поверил сразу.

Просто тон у неё был немного другим.

Без привычной игры. Почти.

— С чем? — спросил я уже спокойнее.

Химари отвела взгляд к окну.

— Пойдём, и расскажу.

— Это ещё подозрительнее.

— Ицуки.

— Что?

Она посмотрела на меня снова.

И вот теперь улыбки в её лице почти не было.

Только усталость, которую, кажется, в классе больше никто не замечал.

— Пожалуйста.

Я застыл.

Потому что за всё время нашего общения Химари успела сделать многое: шантажировать, дразнить, провоцировать, вторгаться в личное пространство, превращать обычный день в испытание на выдержку.

Но вот так — спокойно и почти беззащитно — она просила впервые.

И, что хуже всего, именно на это у меня почти не было защиты.

Я отвёл взгляд и закинул сумку на плечо.

— Только если это не очередная странная работа на учсовет.

— На этот раз нет.

— Уже лучше.

— Значит, согласен?

Я тяжело вздохнул.

— Я ещё не сказал “да”.

— Но и “нет” тоже не сказал.

— Не начинай.

Химари улыбнулась.

Совсем чуть-чуть.

И на этот раз эта улыбка была не школьной, не яркой и не удобной для окружающих.

Просто тихой.

— Тогда пойдём, — сказала она.

Мы вышли из класса вместе.

В коридоре уже становилось шумнее: кто-то бежал в клуб, кто-то переговаривался у лестницы, кто-то тащил стулья для какого-то очередного школьного мероприятия. Самая обычная картина после уроков.

И всё же, пока я шёл рядом с Химари, мне не давала покоя одна мысль.

Ещё недавно я бы сделал всё, чтобы не оказаться втянутым в её проблемы.

Теперь же шёл за ней сам.

И хуже всего было даже не это.

А то, что где-то внутри я уже почти перестал сопротивляться этому так отчаянно, как должен был.

Химари остановилась у поворота в сторону старого корпуса и обернулась ко мне.

Закатный свет из окна падал на её волосы и плечи, делая выражение лица мягче.

— Спасибо, что пошёл, — сказала она.

— Я всё ещё не знаю, на что именно согласился.

— Знаю.

— Это тебя не смущает?

— Немного.

— И всё равно тащишь меня за собой.

— Ага.

Я посмотрел на неё несколько секунд, потом тихо выдохнул.

— Ужасная у тебя привычка.

— Какая?

— Оказываться рядом со мной именно тогда, когда это создаёт проблемы.

Химари моргнула.

А потом вдруг рассмеялась — коротко, легко, почти по-обычному.

— Ицуки, — сказала она, всё ещё улыбаясь, — по-моему, это не я оказываюсь рядом с тобой.

Я не сразу понял смысл её фразы.

А когда понял — отвечать она мне уже не дала.

Просто развернулась и пошла дальше по коридору, оставив меня на месте с очередной неприятно точной мыслью в голове.

Я уже не мог делать вид, что Химари — просто шумная девушка из моего класса.