Почему мне не хочется, чтобы этот вечер заканчивался?

Парк вечером всегда казался немного честнее, чем днём.

Днём в нём было слишком много обычной жизни: детские голоса, велосипеды, люди с пакетами, собаки, случайный смех, шаги, чужие разговоры, которые растворялись в воздухе ещё до того, как успевали стать чьей-то историей.

Вечером же всё это редело. Оставалось только необходимое: дорожки, фонари, деревья, тихий ветер и люди, которым по какой-то причине ещё не хотелось расходиться по домам.

Ицуки шёл рядом с Химари по узкой дорожке между деревьями и почему-то слишком остро чувствовал именно это последнее.

Не хотелось расходиться.

Проблема была даже не в том, что это было правдой.

Проблема была в том, как спокойно эта правда уже помещалась внутри.

Химари держала в руках белую лисичку — не слишком крепко, но так, будто уже автоматически воспринимала её как свою. В свете фонарей её волосы казались ещё светлее, чем в торговом центре, и от этого она почему-то выглядела не ярче, а тише.

Это было опасно.

Потому что Ицуки уже знал: рядом с Химари в такой версии себя он начинает думать вещи, которые днём ещё можно спрятать за сарказм.

— Ты сейчас слишком молчаливый, — сказала Химари, не глядя на него.

— Это обвинение?

— Это наблюдение. Очень подозрительное, между прочим.

— Я просто иду.

— Очень содержательно.

Ицуки покосился на неё.

— А ты сегодня, кажется, решила не уставать от собственного голоса только из принципа.

— Неправда. Я уже устала. Просто не хочу признавать это перед человеком, который и так слишком доволен, когда оказывается прав.

— Я никогда не бываю “доволен”. Я бываю трагически подтверждён.

Химари тихо рассмеялась.

— Это одна из самых ицукиевских фраз, которые я слышала за последнее время.

— Очень печально.

— Наоборот. В каком-то смысле даже мило.

— Это уже клевета.

— Я ничего не доказываю. Просто фиксирую.

Они свернули к более тихой части парка, где дорожка шла вдоль низкой ограды и нескольких старых деревьев. Здесь людей почти не было. Только вдалеке виднелась пара школьников, сидящих на качелях, и у фонтана стоял мужчина с собакой, которая уже явно хотела домой больше, чем он сам.

Химари шла медленнее, чем обычно.

Не как человек, который устал настолько, что еле двигается. Скорее как тот, кому просто приятно не спешить.

И Ицуки, к своему неудовольствию, подстроился под этот ритм почти сразу.

— Асу правда тебя допрашивала? — спросила Химари через некоторое время.

— Да.

— И насколько безжалостно?

— Достаточно, чтобы я начал подозревать, что младшие сёстры рождаются уже с навыками допроса.

— Это очень правдоподобно.

— Она спросила про тебя почти сразу.

Химари, кажется, старалась не показать, насколько быстро её это заинтересовало. Но Ицуки всё равно заметил, как у неё чуть изменился взгляд.

— И что ты сказал?

— Что почти ничего такого.

Химари остановилась прямо на дорожке и медленно повернулась к нему.

— Это всё ещё ужасная формулировка.

— Она рабочая.

— Нет. Она звучит как реплика человека, который уже точно понимает, что у него происходит “что-то такое”, но пока не хочет произносить это нормальными словами.

— Удивительно, как все вокруг сегодня стали специалистами по моим внутренним механизмам.

— Не все, — сказала Химари. — Только те, кому не всё равно.

Эта фраза прозвучала тише, чем должна была.

Ицуки на секунду замолчал.

Химари тоже не добавила ничего сразу, будто сама поняла, что сказала чуть больше, чем собиралась.

Потом она медленно выдохнула и пошла дальше.

— Ладно, — сказала она уже легче. — Всё равно Асу наверняка мне понравилась бы.

— Почему ты так уверена?

— Потому что она, судя по описанию, единственный человек в твоей жизни, который разговаривает с тобой ещё прямее, чем я.

— Очень сомнительный критерий симпатии.

— Неправда. Это прекрасный критерий.

Они оба чуть улыбнулись.

Ицуки поймал себя на том, что в этой прогулке почти нет неловкости, которой он ожидал после торгового центра.

После Кадзэямы. После её слов. После её слёз, которые она всё равно не признала слезами. После собственного ответа, который был, пожалуй, слишком честным, чтобы его можно было потом спокойно списать на момент.

А сейчас — почему-то просто хорошо.

Не “безопасно”. Не “нейтрально”. И не “по-старому”.

Просто хорошо.

Это было ещё более подозрительно.

Лавочка нашлась в дальнем углу парка, чуть в стороне от основной дорожки.

Старое дерево нависало над ней с одной стороны, с другой — низкий фонарь отбрасывал мягкий жёлтый свет, из-за которого всё вокруг казалось чуть менее реальным и чуть более терпимым.

Химари остановилась первой.

— Вот, — сказала она. — Идеальное место для людей, которые почему-то всё ещё не расходятся по домам.

— Очень узкоспециализированное описание.

— Но точное.

Она села первой, осторожно положив лисичку на колени. Ицуки устроился рядом, оставив между ними привычное, почти автоматическое расстояние. Достаточно близко, чтобы чувствовать её присутствие. Достаточно далеко, чтобы ещё можно было делать вид, будто в этом есть хоть какой-то остаток формальности.

Несколько секунд они просто сидели.

Шум парка сюда почти не доходил. Только далёкие шаги, ветер в листьях и редкие голоса, растворяющиеся в темноте.

Химари подняла взгляд к фонарю.

— Сегодняшний день какой-то странный.

— Слабое описание.

— Но честное.

— Это уже опасное сочетание.

Она улыбнулась краем губ.

— Нет, я серьёзно. Утром мне казалось, что день будет тяжёлым. Потом он стал неудобным. Потом слишком честным. А теперь я просто сижу в парке с тобой и почему-то не хочу, чтобы он уже заканчивался.

Последнюю фразу она сказала очень спокойно.

Как будто не пыталась произвести эффект. И именно поэтому эффект всё равно был.

Ицуки смотрел вперёд.

— Это звучит как плохая новость для твоего режима сна.

— Очень трогательная забота.

— Это не забота. Это наблюдение за чужими плохими решениями.

— Врёшь.

Ицуки выдохнул, больше похожим на тихий смешок, чем на попытку спорить.

— А тебе? — спросила Химари после короткой паузы. — Тоже не хочется, чтобы вечер уже закончился?

Он не ответил сразу.

Потому что с Химари в последнее время стало слишком опасно отвечать на прямые вопросы автоматически. Она либо замечала фальшь, либо, что хуже, ждала не красивой формулировки, а нормальной правды.

— Да, — сказал он наконец. — Похоже на то.

Химари не посмотрела на него сразу.

Но по тому, как чуть дрогнули её пальцы на мягком хвосте лисички, было ясно: этого ответа ей хватило.

— Это уже какая-то подозрительно хорошая статистика, — сказала она тихо.

— Какая именно?

— За один день ты слишком много раз говорил мне вещи, после которых хочется молчать не от неловкости, а потому что всё остальное будет хуже.

— Очень странная претензия.

— Я не говорю, что это претензия.

— Тогда что?

Химари чуть повернула голову в его сторону.

— Пока не определилась.

И это “пока” вдруг прозвучало удивительно мягко. Без привычного ускользания. Скорее как честное признание того, что ей не хочется торопить этот вечер лишними названиями.

Через некоторое время Химари опустила взгляд на белую лисичку.

Провела пальцем по её ушку, потом по мягкому хвосту, будто до конца всё ещё не верила, что игрушка теперь правда у неё.

— Можно спросить?

— Это зависит от того, насколько разрушительным будет вопрос.

— Очень, — сказала она с полной серьёзностью. — Почему именно она?

Ицуки посмотрел на лисичку.

Потом — на Химари.

И почти сразу понял, что безопасного ответа тут нет.

Можно было сказать: “Просто попалась на глаза.”

Слишком дёшево.

Можно было сказать: “Ты же сама на неё смотрела.”

Слишком легко.

А можно было сказать правду. Вернее — её часть. Ровно настолько, насколько он вообще был готов озвучивать что-то подобное.

— Не знаю, — сказал он. — Просто показалось, что её надо забрать.

Химари перевела взгляд на него.

— Очень туманная фраза.

— Очень удобная.

— Нет. Слишком подозрительная.

— Это уже твоя любимая претензия на сегодня.

Она несколько секунд смотрела на него, потом на лисичку, потом снова на него.

— Она тебе кого-то напомнила?

Ицуки сразу понял, что именно она имеет в виду.

И именно поэтому ответил не сразу.

— Возможно, — сказал он в конце концов.

Химари приподняла брови.

— Это всё?

— Я и так сегодня слишком разговорчивый.

— Тоже правда.

Она снова посмотрела на игрушку и тихо усмехнулась.

— Ладно. Тогда я сама додумаю.

— Это всегда плохая идея.

— Возможно. Но приятная.

Несколько секунд они сидели молча.

Потом Химари неожиданно сказала:

— Она правда мне очень нравится.

— Это хорошо.

— И ещё хуже то, что мне будет нравиться она каждый раз, когда я буду вспоминать, что ты выиграл её с первого раза с таким лицом, будто автомат лично оскорбил твоё мировоззрение.

— Это клевета.

— Это прекрасное воспоминание.

Ицуки хотел ответить, но в этот момент заметил что-то в её волосах.

Маленький сухой листок, запутавшийся у виска — то ли от дерева над лавочкой, то ли принесённый ветром раньше.

Он потянулся почти машинально.

— Подожди.

Химари замерла.

— Что?

— Листик.

Она не успела ничего сказать.

Ицуки аккуратно убрал его из её волос.

Жест был коротким. Почти бытовым. Именно поэтому, наверное, и сработал сильнее, чем должен был.

Химари сидела совсем неподвижно.

Не театрально. Не слишком явно. Но в той степени, в какой человек всё-таки замирает, когда его касаются мягче, чем он ожидал.

Ицуки убрал руку.

Показал ей листик.

— Вот.

Химари моргнула один раз. Потом второй.

— А.

— Очень содержательная реакция.

— Я была не готова к внезапной ботанической угрозе, — ответила она, но голос всё ещё звучал чуть тише обычного.

Ицуки выбросил листик в сторону урны.

После этого между ними повисла та редкая пауза, которая уже не была ни неловкостью, ни тишиной ради тишины. Просто в ней внезапно оказалось слишком много всего, чтобы кто-то начал говорить первым без внутреннего усилия.

Химари смотрела на лисичку. Ицуки — куда-то перед собой, не особенно видя дорожку и свет фонаря.

Потом он всё-таки сказал:

— Химари, я…

Она подняла голову.

И в этот момент из темноты дорожки раздался совершенно узнаваемый голос:

— А, вот вы где.

Ицуки закрыл глаза. Очень ненадолго. Просто чтобы честно признать: вселенная действительно не собирается давать ему слишком много подряд.

Химари тихо выдохнула чем-то, подозрительно похожим на подавленный смешок.

По дорожке к ним шли Такахаси и Мина.

Мина заметила их первой, конечно. И, как ни странно, не закричала что-нибудь разрушительное на весь парк. Просто остановилась на расстоянии пары шагов и посмотрела на лавочку с тем выражением лица, в котором смешались любопытство, понимание и редкая для неё осторожность.

Такахаси держал руки в карманах и выглядел так, будто всё это с самого начала не особенно его удивило.

— Вы тут что делаете? — спросила Мина.

Фраза звучала вроде бы просто, но в ней было ровно столько мягкого нажима, чтобы никто не мог сделать вид, будто вопрос действительно про парк как географическую точку.

— Сидим, — сказал Ицуки.

— Спасибо, — ответила Мина. — Я, конечно, вижу, что вы не играете в бадминтон, но всё-таки хотела услышать хотя бы минимальную версию истории.

Химари прижала лисичку чуть ближе к себе и спокойно сказала:

— Гуляли.

— Мило, — сказала Мина.

— Подозрительно, — добавил Такахаси.

— Нечестно, что вы вдвоём звучите как согласованная проверка, — заметила Химари.

Мина пожала плечами.

— А нечего быть настолько похожими на людей, которых мы случайно нашли в середине слишком хорошего вечера.

Ицуки медленно посмотрел на неё.

— Удивительно, как ты иногда умеешь говорить вещи, которые должны были бы звучать раздражающе, но почему-то попадают слишком точно.

— Я многогранный человек.

— Это не то слово.

Такахаси перевёл взгляд на лисичку в руках Химари.

— Ещё и с призом.

— Ицуки выиграл, — сказала Химари.

Это прозвучало без бравады. Без поддразнивания. Просто как факт, который ей приятно произносить.

Мина прищурилась.

— Серьёзно?

— К моему огромному неудовольствию, да, — сказал Ицуки.

— И ещё он выбрал именно её, — добавила Химари уже тише.

Вот это было опасно.

Потому что после такой фразы даже Мина не сразу нашлась, что сказать.

А Такахаси, кажется, решил проявить редкое милосердие и спас ситуацию первым:

— Ладно. Не буду спрашивать, сколько ещё конкретных подтверждений вам нужно, чтобы перестать делать вид, будто вы просто очень странно дружите.

— Какой ты сегодня добрый, — сказал Ицуки.

— Нет. Просто устал.

Мина села на спинку соседней скамейки, но, к счастью, не попыталась влезть в их пространство слишком грубо.

— Мы с ним просто гуляли после магазина, — сказала она. — А потом я увидела отсюда двух людей под фонарём, один из которых держал вид, будто хотел сказать что-то опасно человеческое.

Ицуки повернулся к Такахаси.

— Почему ты вообще с ней ходишь рядом?

— Потому что иногда хаос полезно наблюдать вблизи, — ответил тот.

— Какой высокомерный способ описать дружбу, — сказала Мина.

— Какой честный способ описать тебя.

Химари тихо улыбнулась.

Не той широкой, живой улыбкой, которую включала для класса. А маленькой, почти вечерней.

И почему-то именно её Такахаси заметил первым.

По крайней мере, Ицуки был почти уверен, что заметил.

Потому что в следующую секунду он посмотрел на Химари, потом на Ицуки и как будто внутренне отметил что-то для себя — без комментария, без лишнего вмешательства.

— Ладно, — сказал Такахаси. — Мы вообще-то уже собирались расходиться. Просто наткнулись на слишком очевидную сцену по дороге.

— Какая отвратительная формулировка, — сказал Ицуки.

— Но рабочая, — заметила Мина.

Она поднялась первой.

— В общем, живите. Или что вы тут делали.

— Очень щедро, — сказала Химари.

— Я сегодня великодушна. Потому что устала.

— Это пугающее совпадение с Такахаси.

— Не сравнивай меня с ним так легко.

Такахаси чуть кивнул Ицуки.

— Не засиживайтесь слишком долго.

— Это угроза?

— Это наблюдение за тем, как люди потом жалеют о позднем сне.

— Удивительно скучная забота.

— И всё равно полезная.

После этого они действительно ушли.

Без драмы. Без лишнего цирка. Без попытки досматривать сцену до конца.

Мина напоследок ещё раз обернулась через плечо, посмотрела на Химари с лисичкой, потом на Ицуки и, ничего не сказав, просто чуть улыбнулась — слишком понимающе, чтобы это можно было назвать безобидным.

Когда их шаги стихли, парк снова стал тихим.

Но уже по-другому.

Ицуки выдохнул.

— Они появляются в моей жизни как плохо организованная система слежения.

— Зато не скучно, — сказала Химари.

— Это не аргумент в их защиту.

Химари улыбнулась ещё мягче.

— Знаешь… странно, но момент они почти не испортили.

— Потому что появились слишком поздно?

— Потому что, — сказала она, опуская взгляд на лисичку, — к этому моменту мне уже и так было очень хорошо.

Эта фраза прозвучала без пафоса.

Просто. Спокойно. И именно поэтому стала, наверное, самой опасной за весь вечер.

Ицуки посмотрел на неё.

— Ты умеешь говорить такие вещи слишком тихо.

Химари чуть подняла голову.

— А ты умеешь слышать их слишком точно.

После этого уже не было смысла делать вид, будто вечер всё ещё обычный.

Но и продолжать сидеть, как будто их никто только что не нашёл под фонарём в парке, тоже было уже трудно.

Они посидели ещё пару минут молча. Не потому что разговор закончился. Просто потому, что в нём уже было достаточно сказано для одного вечера.

Потом Химари медленно поднялась со скамейки.

— Наверное, нам тоже пора.

— Наверное.

Но ни один из них не двинулся сразу.

Химари смотрела куда-то вдоль дорожки, потом вдруг сказала:

— Мне не хочется, чтобы этот вечер был просто исключением.

Ицуки на секунду замер.

Вот теперь мир действительно притих окончательно.

— Это очень неудобная фраза, — сказал он.

— Знаю.

— И очень опасная.

— Знаю.

Она всё-таки посмотрела на него.

— Но честная.

Ицуки медленно кивнул.

— Тогда… пусть не будет.

Ответ вышел не красивым. Не литературным. Не из тех, которые потом хочется вспоминать как идеально построенную реплику.

Просто правильным.

Химари улыбнулась.

Очень тихо.

Очень тепло.

И от этого у Ицуки внутри снова появилось то самое странное спокойствие, которое в последнее время всё чаще оказывалось опаснее любой неловкости.

Они пошли к выходу из парка медленно, как люди, которым уже некуда особенно спешить, но которые всё равно знают: вечер всё-таки закончится, как бы им ни хотелось притвориться обратным.

У ворот они остановились.

Небольшая пауза. Фонари. Тихая улица. Белая лисичка в руках Химари. Слишком длинный день за спиной.

— Тогда… до завтра? — спросила она.

— До завтра.

Химари кивнула, сделала шаг назад, потом ещё один.

И уже перед тем как окончательно развернуться к своей стороне улицы, сказала:

— Ицуки.

— Что?

— Сегодня было слишком хорошо.

Он хотел ответить чем-нибудь в своём обычном стиле.

Чем-то кривоватым, не до конца прямым, безопасным.

Но почему-то не стал.

— Да, — сказал он. — Я заметил.

Химари чуть прижала лисичку к себе и ушла.

А Ицуки ещё несколько секунд стоял у ворот парка, глядя ей вслед и думая о том, что проблема, кажется, давно уже перестала быть в самой шумной девушке в классе.

Проблема была в том, что рядом с ней ему всё сильнее начинало нравиться то, от чего он раньше instinctively держался подальше.

И это, пожалуй, было уже слишком поздно исправлять.

— Ну? — спросила Мина, когда они с Такахаси свернули на другую улицу.

— Что “ну”? — отозвался он.

— Не издевайся. Ты прекрасно понимаешь, о чём я.

Такахаси сделал вид, что глубоко задумался.

— О погоде? О социологической природе фонарного освещения? О том, что некоторые люди слишком предсказуемо находят друг друга в парке после насыщенного дня?

— Вот о последнем.

Мина тихо фыркнула.

Они шли медленно, без спешки, и город после выходного вечера казался мягче обычного. Не пустым — просто уже без дневного напора.

— Химари была другой, — сказала Мина через некоторое время.

Такахаси не стал сразу отвечать.

Потому что, как ни странно, с такими фразами она не шутила.

— Да, — сказал он наконец. — Была.

— Не “тише”, не “спокойнее”. Это было бы слишком простое описание.

— Тогда какое?

Мина на секунду задумалась.

— Как будто рядом с ним ей уже не нужно всё время быть на яркости, понятной всем остальным.

Такахаси чуть повернул голову в её сторону.

— Неплохая формулировка.

— Я иногда умею.

— Редко, но метко.

— Спасибо. Почти похвала.

Он сделал пару шагов молча.

Потом сказал:

— Ицуки тоже изменился.

— Да, — кивнула Мина. — Раньше он выглядел рядом с ней как человек, которого втянули в катастрофу против воли. А сейчас…

— А сейчас он выглядит как человек, который уже сам идёт в её сторону, даже если продолжает делать лицо, будто ему это не нравится.

Мина улыбнулась.

— Вот теперь это была хорошая формулировка.

— Я иногда умею.

— Редко, но метко?

— Не начинай.

Они оба ненадолго замолчали.

Потом Мина сказала уже тише:

— Знаешь, я, наверное, впервые сегодня подумала, что у них правда может получиться.

— А до этого ты что думала?

— Что у них будет долго, сложно, глупо и очень шумно.

— Это не противоречит предыдущему.

Мина засмеялась.

— Да, наверное.

Она сунула руки в карманы пальто.

— Просто раньше всё это ещё можно было назвать странной школьной динамикой. А сегодня уже нет.

Такахаси смотрел вперёд.

— Да, — сказал он спокойно. — Сегодня уже нет.

И в этой короткой фразе было, пожалуй, всё, что нужно было знать о Химари, Ицуки и о том, как далеко их “случайная близость” успела зайти, пока они оба делали вид, что ещё не обязаны называть её правильно.