Настоящая святая

Далия лежала на холодном каменном полу, и затихающий шёпот тюрьмы казался ей слишком громким — как будто даже стены не желали слушать её оправдания. Она всерьёз пыталась заставить себя воспроизвести то, что где-то видела в книжке про святых — представлять свет, сжимать волю в кулак и выплёскивать её наружу. Получалось… забавно.

Так что она решила что начнёт с колдовства чего-то простенького.

— Ну же, — шептала она себе, — напрягись, Далия. Представь огромный торт. Представь, что ты колдуешь — торт. Вдох… выдох… Торт!

Тюрьма, конечно, не самое подходящее место для кулинарной визуализации, но других идей что бы представить себе какую-то магию у неё не оставалось. В ответ — лишь эхо её собственного смешка, сухое и немного жалкое.

— Выгляжу я, наверное, от этого умнее? — проговорила она вслух, упирая ладони в паховые кости и стараясь сделать вид, что делает что-то грандиозное. — Точно ощутимый подвиг.

Два охранника в коридоре тихонько пересеклись, бросив пару ленивых взглядов на решётку — один из них даже, казалось, чуть улыбнулся; другому же было всё равно. Далия представила, как эти двое, растягиваясь от скуки, подумывают о чае. Она попыталась снова — напрячь сердце, собрать боль в кулак и выдавить оттуда свет.

— Тужиться? — пробормотала она. — Как будто во мне не хватает драматизма.

Она подтянула колени к груди, сжала пальцы, скривила рот и в один момент почувствовала, что смешно до слёз. Представляла себя героиней, которая вот-вот пробудит святую силу — и тут же представляла, что силы у неё настолько мало, что даже свечку не зажечь. Сценка продолжалась минут пять — к её счастью, в камере не было зрителей, кроме тёмного угла и пыли.

Вдруг внутри что-то зашевелилось — не громко, тихо, как будто кто-то постучал в закрытую дверь. Далия остановилась — и сердце откликнулось странной, но живой болью.

В памяти всплыли лица — Каин, отец, их серьёзные, холодные взгляды в тот вечер. Они не говорили много — разве что взгляды могли убивать точнее слов. Она помнила, как отец опустил голову, как Каин прошёл мимо, не станцевал с ней, не посмотрел в глаза. Помнила, как слово «убийца» висело в воздухе и становилось тяжелее с каждым шёпотом слуг.

— Они поверили, — прошептала Далия, и в голосе её прозвучала тоска, которую нельзя было спрятать улыбкой. — Они поверили в то, что я — та, кто бросил сестру в пропасть.

Слёзы смыты были не столько от боли — скорее от глубокой обиды, от того, что кровные — те, кто должны были защитить — отвернулись. Её тело стало горячим от переживания; внутри что-то сдавило грудь. Её дыхание стало прерывистым, а на лице выступил холодный пот.

— Я не убивала её, — шептала она, и эти слова терялись в сводах камеры. — Я не убивала…

На миг ей показалось, что земля под ногами качнулась — и они соскользнули в пропасть, но не та физическая — та, что внутри. Сердце билось так громко, что казалось, стука хватит на всю тюрьму.

— Всё — стой, — произнесла Далия, закрывая глаза от боли — и в тот же момент что-то внутри рвануло.

Сначала был тихий, едва различимый свет — как искорка в глубине глаз. Потом он стал плавно усиливаться, мягко разливаясь по рукам, по груди, по животу. Свет растекался, как воск по свеже отлитой поверхности — тёплый, неяркий, с золотистыми искрами. Воздух вокруг её нара словно изменил плотность — стало легче дышать, и тюремная пыль будто бы начала плавиться в его свете.

— Что это? — прорычал кто-то за решёткой, голос охранника прозвучал как отдалённый звон. Люди у решёток отшатнулись — даже самые равнодушные — чужой свет производил эффект магии.

Далия чувствовала не только свет — она чувствовала, как боль уходит, как ломкие кусочки её страха распадаются и тают. В мыслях промелькнули сцены — злость, мольба, сожаление, маленькая детская улыбка. Всё это сжалось, заискрилось и выстрелило наружу, заполнив тюремную камеру мягким сиянием.

Стены — те суровые камни, что обычно глушили всё живое — отразили свет и вернули его обратно. Решётки засияли призрачным орнаментом, и в тусклом коридоре стало на секунду светлее, как будто за дверью кто-то включил лампу большого театра.

— Господи… — прохрипел один из стражников, и в голосе его дрогнула вера.

И кто-то вдалеке, на другой стороне двора, поднял голову. В ту же секунду Иззекиль, что всё это время находился неподалёку — на границе суматохи и порядка — заметил странное свечение в оконной щели тюрьмы. Его золотые глаза сузились, а лицо, обычно каменное и собранное, чуть помягчало от неожиданности.

— Что за… — пробормотал он, и, не думая долго, шагнул к воротам. Его рыцари подспешили вслед — ведь приказ без слов звучал в каждом его движении.

Далия уже не чувствовала усталости — свет наполнял её до краёв, но в тот же миг тёплая тяжесть закрыла веки. Она словно тонко улыбнулась во сне — и бессилие сменилось покоем. Пробуждение силы было не страшным — скорее ощутительным как первое дыхание после долгой болезни.

Когда она потеряла сознание, свет не погас. Он разлился по камере, обнял решётки, сел на лицах стоящих у врат, и в людях пробудил нечто чистое — страх сменился на уважение. Охранник, что до минуты назад ворчал, опустил голову. Кто-то прочёл молитву. Кто-то просто не мог понять, что увидел.

Иззекиль подошёл к решётке в ту минуту, когда крошечные искры ещё падали с её ресниц, будто утренний снег. Он молча посмотрел на её неуклюже сложенные руки — и на незримую нить между ними, ту самую, что вмиг связала судьбы двоих людей, чужих друг другу, но теперь втянутых в один узел.

— Ты — тупица, — сказал он тихо, — зачем же так всегда драматизировать? — голос его был строг, но не жесток; в конце — едва заметный оттенок нежности.

Он выглянул в коридор — на стражу, на рыцарей — и впервые за долгое время не стал отдавать приказ. Вместо этого он протянул ладонь через решётку, осторожно прикоснулся к мягкому выбеленному платку, что лежал у её виска — и пальцы его провели по её каштановым волосам, разглаживая их так, будто гладил спящего ребёнка.

Когда её вынесли, свет ещё мерцал под ногами охранника, и в тот миг Иззекиль посмотрел на неё, как смотрят на редкую, упрямую и странно дорогую вещь — с раздражением но божанием.

— Тупица, — повторил он, уже не с издёвкой, — но пусть будет так. Только не смей ещё раз так тужиться.

Его пальцы ещё раз легли на её волосах — тёплого прикосновения, какого в её жизни давно никто не позволял себе. И даже когда переносили её через двор, когда её тело ещё дрожало под накатом света, а на губах застыл лёгкий, мирный румянец, он смотрел на неё и обдумывал — что теперь с этим делать.

Тюрьма позади — впереди — дом Иззекиля, и начало чего-то нового.