Глава 18.0

Отчаяние — это отвратительная вещь. Многие думают, что это форма боли, но на самом деле это совсем не одно и то же. Человек может жить с болью десятилетиями и при этом продолжать процветать. Люди совершали удивительные вещи, преодолевая мучительные страдания. Черт возьми, в каком-то смысле боль — друг человека. По крайней мере, когда тебе больно, ты знаешь, что ты ещё жив.

Отчаяние — это нечто совершенно иное. Отчаяние — это монстр, от которого нельзя убежать. Это демон, которого нельзя изгнать. Это уродливая, плоская, непреодолимая стена.

Боль даёт нам понять, что мы живы. Отчаяние говорит нам, что мы умираем.

Я сидел в снегу, пока свет вокруг меня мерк. Снег падал вокруг меня, наваливаясь на плечи и голову. Это не имело значения. Ничто не имело значения. Я не мог спасти ИИ.

Костюм проводил диагностику, пока я стоял на коленях. В результате всех падений, ударов и столкновений костюм сильно повредился. В нём появились трещины, которые могли меня убить. Так что даже если бы был способ добраться до ИИ, это не имело бы значения. Я бы замёрз насмерть задолго до того, как добрался бы туда.

В моём HUD появилось уведомление. Сначала я его проигнорировал, но это лёгкое пульсирующее движение перед глазами раздражало. Я открыл его и обнаружил, что костюм закончил зарядку планшета, который я подобрал. Моя первая мысль была: какой планшет? А потом я вспомнил, что подобрал его ещё в пещере. Должно быть, он медленно высасывал энергию из моего костюма, чтобы зарядиться. Отлично. Не то чтобы мне нужна была эта энергия, чтобы согреться.

Я потянулся назад, и костюм скользнул планшетом мне в руку. На нём появился временной код, который здесь, на Персефоне, практически ничего не значил, но фон привлёк моё внимание. И я почувствовал, как волосы на затылке встали дыбом.

Фон изображения был чисто белым. Большую часть центральной части изображения занимал мужчина в чёрной одежде с пистолетом в кобуре на плече, опирающийся на край изображения. Под ним четыре машины ехали навстречу друг другу. Я узнал это изображение. Это был постер к одному из любимых фильмов Рипа.

Это был планшет Рипа.

Я поднёс руку к лицу, потирая подбородок, чувствуя, как учащается дыхание. Старик вел здесь видеодневник. На нём были все его любимые фильмы. Вряд ли что-то на свете могло бы стать лучшим напоминанием о нём, которое я мог бы хранить. Жаль, что я смогу почтить его память всего пару часов. Но, с другой стороны, учитывая, как рушилось всё остальное, к чему я прикасался, возможно, это и к лучшему.

Я коснулся экрана, и изображение исчезло, открыв серию приложений, а за ними ещё один старый постер к фильму, на этот раз с неоново-желтым фоном и мужчиной, смотрящим вдаль. Рип использовал этот планшет ради пары приложений. Найти его дневник было несложно. Я боялся, что он спрятан за каким-нибудь паролем, но это оказалось не так. В этом был какой-то странный смысл. Рип всегда был очень открытым человеком.

Меня встретила стена почти одинаковых миниатюр, на всех было лицо Рипа. Я уже много плакал, но при виде этого морщинистого старого лица мои глаза пытались выдавить ещё больше слёз. Не иметь возможности вытереть собственные слёзы — это ужасно.

Я пролистал разные видео. Во многих из них Рип рассказывал о своём дне и о новом фильме, который он посмотрел. Я этого ожидал.

Но было ещё кое-что, о чём он говорил почти в каждом видео.

Обо мне.

В конце практически каждого найденного мной видео он говорил обо мне, о том, что я делал в тот день, как я его смешил. Он говорил о вещах, которые я исправлял, даже не дожидаясь просьбы. Он говорил о фильмах, которые мы смотрели вместе. Он говорил о том, чего он от меня ожидает, и о том, что он во мне видит.

Я ведь уже говорил, что в моей жизни было много боли? Прошлая неделя была одной из самых мучительных в моей жизни. Последние часы, без сомнения, были худшими за всю мою жизнь. Но ничто не причиняло такой боли, как слова Рипа о том, как он мной гордится.

В последнем видео, которое он записал, он говорил о нашей ссоре в тот день. Он не злился. Он сказал:

«Этот парень слишком упрямый, и это ему вредит. Я бы хотел снять с него этот груз. Он думает, что он неудачник. Он думает, что он никчёмный. И, наверное, после жизни в окружении мусора это понятно. Но он убивает себя, перекрывает себе доступ воздуха. Если бы он перестал себя унижать хотя бы на пять минут, перестал слушать идиотов вокруг, которые не видят дальше собственного носа… Он умный, трудолюбивый. И, конечно же, он ошибается. Кто, черт возьми, не ошибается? Пока он не сможет увидеть за ошибками и понять, как далеко он продвинулся, он останется тем же испуганным мальчиком, которого я встретил. Но это не он. Я уже вижу это в нем. Если бы тот человек, которого я вижу, не был внутри него, борющийся за свободу, он не был бы так строг к себе. Однажды он это поймёт. И мне жаль беднягу, который встанет у него на пути, когда это произойдёт. Мой мальчик пробьется сквозь любую реграду»

«Мой мальчик», — сказал он. Он всегда называл меня так, когда мы разговаривали. Он относился ко мне как к сыну. Раньше я не знал, но похоже, он действительно воспринимал меня именно так.