Глава 180.0

Канна ещё крепко держала меня в объятиях, но вскоре осторожно отстранилась. Её лицо было заплаканным, волосы растрепались, и в этот момент она выглядела так, что, если бы умение плакать можно было назвать искусством, ей в этом не было бы равных. Я мягко провела большим пальцем по её щеке, стирая оставшиеся слёзы.

Я грешница. Скольких людей я успеваю довести до слёз за один день?

Канна довольно быстро пришла в себя и почти сразу, наоборот, с тревогой посмотрела на меня.

— А вы, барышня, теперь в порядке?

Я молча кивнула, и, похоже, этого оказалось достаточно, потому что она с облегчением выдохнула.

— Герцогиня сказала вам что-то обидное?

— А если бы и сказала, ты бы пошла её отчитывать?

— Конечно! Если вы позволите, я прямо сейчас пойду и скажу ей всё, что думаю!

— И что же ты скажешь?

— Скажу, что она ужасный человек, если после всего, что вы для них сделали, отказывается признавать вас внучкой!

Канна вспыхнула от возмущения и почти выкрикнула это, уже явно представив себе самый худший исход. Похоже, она решила, что Агера поступила так же, как герцог, и наговорила мне неприятных вещей.

Неужели в её глазах я выгляжу настолько ранимой? Встречи с герцогом вызывали во мне скорее раздражение, чем обиду.

Не в силах сдержать эмоции, Канна топнула ногой, словно собиралась броситься в бой, и в этом жесте было столько детской непосредственности, что я едва сдержала смех.

— Нет, Канна. Наоборот, бабушка сама попросила, чтобы я называла её так.

— П-правда?

Стоило мне заступиться за Агеру, как весь её боевой настрой мгновенно исчез, и она растерянно поникла.

— Тогда… почему вы, бабушка…

Она не договорила, словно сама не была уверена, имеет ли право задавать этот вопрос.

— Вот именно, почему…

Этот вопрос не отпускал и меня саму, даже после того как разговор с Габриэлем немного успокоил мои чувства. Почему я так глубоко погрузилась в историю Эванджелин Рохансон и почему меня так сильно задели слова Габриэля о том, что ему всё равно, кем я являюсь?

— Наверное, потому что я дорожу тобой, Канна.

— Барышня…!

Похоже, она решила, что я просто уклоняюсь от ответа, но на самом деле это и было тем выводом, к которому я пришла.

Я слишком глубоко вплелась в жизнь Эванджелин Рохансон, слишком близко подпустила к себе людей, связанных с этим телом.

Канна стала для меня дорогим человеком, Пудинг и Джелли тоже, и я больше не могла отталкивать Габриэля так, как делала это раньше. Всё это было связано с тем, что тайна рождения Эванджелин задела меня куда сильнее, чем должна была.

«Барышня Эванджелин», «госпожа Эванджелин», «леди Эванджелин» звучали в их устах по-разному, с теплотой, уважением или даже страхом, но каждый раз они обращались именно ко мне, принимая меня такой, какая я есть, даже зная правду.

Так я оказалась неразрывно связана с этим именем.

И потому теперь я уже не просто чужая душа, оказавшаяся в чужом теле.

Меня зовут Эванджелин Рохансон.

⊱━━━━⊱༻●༺⊰━━━━⊰

Эванджелин, посоветовав Габриэлю как следует отдохнуть, покинула комнату.

Оставшись без неё, помещение почти сразу погрузилось в густую темноту. Рассвет ещё не наступил, и тьма казалась особенно плотной, словно удерживала в себе остатки недавнего тепла, не позволяя ему рассеяться. Габриэль вдруг поймал себя на мысли, что хотел бы, чтобы эта ночь длилась вечно, чтобы можно было как можно дольше сохранить ощущение, оставшееся после её ухода.

Ему казалось, что лучше бы утро вовсе не наступало, чтобы он мог остаться в этом застывшем мгновении, скрытом от света и времени.

Он попытался пошевелиться, но рука не откликнулась, пальцы онемели и не подчинялись. Тогда, не в силах коснуться губ, он поднёс руку ближе к лицу и прижался губами к тыльной стороне ладони, словно боялся, что холодный воздух унесёт с собой остаток чужого прикосновения.

Сквозь кожу он ощущал собственный пульс, быстрый и беспокойный, и по тому, как неистово билось сердце, он ясно понял, насколько сильно был взволнован. Если бы адъютант увидел его сейчас, тот, без сомнения, не удержался бы от насмешки и спросил бы, не ребёнок ли он, впервые переживший поцелуй.

От одной этой мысли Габриэль смутился и почувствовал, как лицо наливается жаром. Какой там поцелуй, ведь Эванджелин всего лишь соблюла формальность прощания и сама протянула руку к его губам.

Но дело было в том, что он находился в беспомощном состоянии и не мог даже выполнить этот простой жест самостоятельно, поэтому в такой ситуации единственным способом попрощаться стало то, что сделала она.

Эванджелин сама направила свою руку и мягко прижала тыльную сторону ладони к губам. 

Его губы коснулись руки леди. 

Он поцеловал руку леди Эванджелин Рохансон.

Как ни пытайся переосмыслить это, для Габриэля это оказалось слишком сильным, почти ошеломляющим переживанием.

И тому была причина. Он, привыкший каждый раз сопровождать прощание этим жестом, никогда не вкладывал в него настоящего смысла, ведь это было лишь частью приличий, и к тому же раньше инициатива всегда исходила от него.

На этот раз всё было иначе.

Это было всего лишь прощание, всего лишь обычный жест, но для него он уже не оставался простым, и от нахлынувшего смущения его глаза налились теплом.

Он даже не предполагал, что сможет так остро почувствовать тонкость чужой кожи на собственных губах. Он и раньше знал, что у Эванджелин холодные руки, но сейчас это ощущение стало почти осязаемо явственным.

Её кожа была бледной и холодной, почти неподвижной, словно лёд.

Ему казалось, будто губы прилипли к коже и не могут отстраниться, поэтому то, как быстро Эванджелин убрала руку, показалось ему почти странным.

Во рту остался едва уловимый сладкий привкус, хотя он ничего не ел. Если бы адъютант увидел его сейчас, то, пожалуй, решил бы, что у его командира началось помешательство, и, вернув знамя ордена, лично сопроводил бы его в темницу.

Габриэль невольно представил, что сказал бы Рафаэль, и почти услышал его насмешливое:

«Ты что, с ума сошёл?»

После этого он решил больше не возвращаться к этим мыслям.

Его сознание снова и снова возвращалось к Эванджелин.

— Леди…

Леди Рохансон. 

Леди Эванджелин Рохансон.

Он произнёс это имя, которое бесчисленное количество раз повторял про себя, и больше не мог сдерживать нахлынувшие чувства.

Даже без учёта недавнего прощания всё, что с ним произошло, оказалось для него слишком тяжёлым. По всем законам он должен был умереть ещё в темнице, истекая кровью, и потому происходящее казалось чем-то вроде посмертного сна.

То, что она пришла спасти его, выглядело как иллюзия, как порождение его угасающего сознания.

После смерти, как говорят, человек попадает в объятия бога, а отвергнутые продолжают бесконечные круги перерождения, пока не искупят свои грехи.

Но Габриэль никогда не верил в бога.

Поэтому он был уверен, что после смерти окажется рядом с Эванджелин, и осознание того, что даже конец его пути уже предопределён, почему-то не пугало его, а приносило странное, почти тихое удовлетворение.

Её светлый образ всё ещё стоял перед глазами, не исчезая ни на мгновение. Он видел её даже во сне, а со временем научился представлять её и с закрытыми глазами, словно она всегда оставалась рядом, независимо от того, смотрит он или нет.

Он находился рядом с ней ещё с тех времён, когда она казалась воплощением холодного разума, существом, выходящим за пределы обычного понимания и способным игнорировать даже божественную силу. Та, кого он прежде считал лишённой жизни, стала для него спасительницей, протянувшей руку таким, как он.

Его вера.

Габриэль поклонялся ей, и вместе с этим в его сердце зародились чувства, которые он не мог отрицать.

Его вера казалась ему кощунственной. Его вера вызывала в нём отвращение. Его любовь он считал низменной.

Он словно низвёл звезду, которой восхищался, до уровня земли, и именно поэтому произнёс, что звезда упала, ведь переполнявшие его чувства не оставляли ему иного способа выразить это.

Существо, заключённое в границы имени «Эванджелин Рохансон», теперь по-настоящему стало Эванджелин Рохансон, и каждый раз, когда в ней проявлялось что-то человеческое, его взгляд невольно приковывался к ней.

Он испытывал искреннюю радость, замечая эти редкие проблески чувств, и ещё больше радовался тому, что именно он становился их свидетелем.

Раньше ему казалось, что он для неё ничего не значит.

Но это оказалось не так. В тот момент, когда он утешал её, он понял, что стал для неё опорой, и это осознание обрушилось на него такой волной чувств, что ему казалось, будто сердце не выдержит.

Если епископ Марик, которую называют любимицей богини солнца, действует, ослеплённая подобным восторгом, то теперь Габриэль мог хотя бы отчасти понять её.

— Нравится? Похоже, да. Ещё бы.

Откуда-то донёсся насмешливый голос с лёгким оттенком упрёка. Дверь при этом не открывалась, и, хотя подобное могло бы насторожить, голос был знакомым, поэтому Габриэль, напротив, ощутил облегчение.

— Господин Пудинг.

Он даже почувствовал нечто похожее на радость от его появления.

В следующее мгновение на стул у кровати, именно на то место, где совсем недавно сидела Эванджелин, опустился ослепительно красивый юноша с золотистыми волосами. Он сделал это с явным раздражением, словно едва сдерживая недовольство.

— А где леди?

Когда Габриэль задал этот вопрос, Пудинг, хоть и неохотно, всё же ответил честно.

— Она поговорила с Канной и легла спать.

Пудинг, не сумев остаться рядом с Эванджелин из-за её приказа, передал эти слова через Канну, и, услышав это, Габриэль почувствовал облегчение. Похоже, она всё же смогла справиться со своими переживаниями, и мысль о том, что он, пусть даже в таком состоянии, сумел ей помочь, тихо согревала его.

— Неплохо ты её утешил, даже будучи таким калекой.

Пудинг говорил резко, однако в его словах ощущалось то же беспокойство, которое испытывал и сам Габриэль, словно он считал, что тот просто отрабатывает своё спасение.

Пудинг некоторое время внимательно рассматривал его, а затем неожиданно произнёс:

— При мне она ни разу не показывала слабости.

Юноша нахмурился, и это выражение лица он никогда не позволял себе в присутствии своей госпожи, словно стремился видеть её только безупречной. Возможно, его желание получать от неё лишь любовь оказалось ошибочным.

В его взгляде читалось недоумение, а вместе с ним и скрытая обида, будто он не мог принять того, что человек, едва удерживающийся за жизнь, оказался для неё более надёжной опорой, чем он сам.

— Не знал, что госпоже Эванджелин нравятся птицы со сломанными лапками, запертые в клетке. Похоже, я вселился не туда.

Кот, наблюдающий за садом, полным зверей и алых цветов, назвал нового обитателя клеточной птицей.

— На мой взгляд, она сделала вполне удачный выбор.

Спокойно ответил Габриэль, прекрасно понимая, насколько сильно Эванджелин дорожит теми, кто стал её спутниками, даже если они приняли облик зверей.

Пудинг, услышав это, сразу оживился и с заметной гордостью добавил:

— Ну, она всегда любила кошек.

Габриэль удивился тому, с какой уверенностью это было сказано, будто Пудинг знал её задолго до всех произошедших событий. Насколько ему было известно, демоны появились в особняке Рохансонов уже после похорон.

Тогда что же он имел в виду, говоря «всегда»?

Неужели он знал Эванджелин Рохансон ещё до её смерти, или речь шла о той, кем она была до того, как стала Эванджелин?

Поскольку перед ним находился не сама Эванджелин, он не стал сдерживать любопытство и осторожно задал вопрос:

— Что вы имеете в виду, говоря «всегда»? Вы говорите о времени до того, как леди стала называться Эванджелин Рохансон?

— До того, как она стала называться?

Пудинг слегка склонил голову, удивлённый такой формулировкой. Габриэль на мгновение замялся, подбирая слова, а затем уточнил:

— Я хотел спросить, знали ли вы леди до того, как она приняла тело Эванджелин Рохансон.

Он старался говорить иносказательно, избегая прямого упоминания её смерти, ведь перед ним стояло существо, искренне ей преданное.

Пудинг, поняв, о чём идёт речь, покачал головой.

— Нет. Я почти не знал ту госпожу Эванджелин, какой она была тогда.