Глава 175.0

— Капитан Габриэль?

Я резко поднялась и, почти не задумываясь, положила руку на плечо Хисопа, отчего он заметно вздрогнул, словно не ожидал такого жеста.

— Спасибо, Хисоп.

Я собиралась, как и обещала, просто поблагодарить его и слегка похлопать по плечу, однако он, похоже, совершенно не был готов к подобной реакции и на мгновение застыл, не понимая, как на неё ответить.

Впрочем, мне было не до этого, потому что я сразу направилась в соседнюю комнату, и, едва открыв дверь, увидела Габриэля, лежащего на кровати.

— Капитан Габриэль, вы пришли в себя?

— …Леди Эванджелин.

Его длинные ресницы дрогнули, и из-под них показался знакомый голубой взгляд, в котором ещё сохранялась слабость, но уже отчётливо ощущалось возвращённое сознание.

— Похоже, это дом герцога Хосакина.

Он быстро сориентировался, оценив обстановку, и тут же сказал, что хотел бы поблагодарить герцога за предоставленный кров, однако лекари немедленно остановили его, напомнив, что он едва выжил и сейчас должен думать не о вежливости, а о собственном состоянии.

Я была полностью с ними согласна, потому что, если говорить откровенно, герцог действовал вовсе не из доброты, а из расчёта, и благодарность в этой ситуации не имела решающего значения.

Несмотря на то что Габриэль пришёл в сознание, его состояние оставалось тяжёлым, ведь он по-прежнему не мог нормально двигаться, руки подчинялись лишь частично, начиная от плеч, а пальцы почти не слушались.

Когда я спросила, можно ли его вылечить, ответ прозвучал далеко не обнадёживающе, потому что вместо уверенного «да» мне сказали лишь «постараемся», и одного этого было достаточно, чтобы понять серьёзность ситуации.

После того как он окончательно пришёл в себя, мы обсудили возможные действия епископа Марик и попытались выстроить план, исходя из того, что она уже могла знать.

Хотя ему следовало лежать и не двигаться, он всё равно попытался сесть, и Пудинг, который теперь относился к нему чуть мягче, всё же помог ему, пусть и с явным недовольством.

Мы отослали лекарей, и в комнате остались только мы четверо: я, Пудинг, Канна и Рико.

— Эта мышь…

— Это Рико.

– Рада, что вы пришли в себя, капитан.

– …Спасибо за беспокойство.

Габриэль, явно не до конца понимая происходящее, всё же вежливо поклонился мыши, и Рико, не уступая ему, ответила тем же, что выглядело настолько неожиданно и странно, что я с трудом сдержала смех, вовремя вспомнив, что он всё ещё остаётся пациентом.

Мы обсудили всё, что не успели проговорить в темнице, и когда я упомянула, что собираюсь спрятать людей из особняка Рохансонов в деревне, на которую указал герцог, Габриэль, заметно смутившись, осторожно спросил, можно ли укрыть там и его рыцарей.

— Мои люди, скорее всего, находятся в доме маркизы Тотен.

— В доме маркизы Тотен?

Тогда многое становилось понятным, ведь именно поэтому об ордене Фарароса не было слышно, и выходило, что Габриэль действовал на опережение, не позволяя епископу Марик перехватить инициативу.

Он также объяснил, почему, покинув храм вместе с рыцарями, в итоге оказался в императорской темнице один, и выяснилось, что о его невосприимчивости к святой воде не знали даже его подчинённые.

— Раньше об этом знал только Рафаэль.

Именно Рафаэль помог ему сохранить положение капитана, несмотря на проклятие, и это заставило меня задуматься о том, какой решимости требовался такой шаг, ведь, будучи сыном герцога и святым рыцарем, он рисковал потерять всё.

Я даже мысленно отдала ему должное, невольно вспомнив, что он по-прежнему находится в особняке Рохансонов.

Габриэль тем временем пришёл к выводу, что епископ Марик так легко позволила ему отправиться на лечение именно потому, что знала о его невосприимчивости к святой воде.

Если бы он, следуя её указаниям, вернулся в храм и начал лечение, а затем выяснилось бы, что святая вода на него не действует, это разрушило бы не только его репутацию, но и само его положение, лишив его последней опоры.

Именно поэтому Габриэль, прикрываясь необходимостью защитить дом маркизы Тотен, а заодно и маленького маркиза, отправил своих рыцарей прочь, несмотря на их сопротивление, ведь никто из них не хотел оставлять его в таком состоянии.

Им пришлось подчиниться лишь потому, что он настоял на своём, опираясь на авторитет капитана и прямой приказ.

— До недавнего времени ходили слухи, что маленький маркиз проклят, и говорили, что епископ Марик охотится за ним.

Он говорил о Мелеке, и, зная характер его подчинённых, нетрудно было догадаться, что рыцари, похожие на своего командира, не могли проигнорировать угрозу, нависшую над ребёнком, поэтому он отослал даже тех, кто до последнего хотел остаться рядом с ним.

Со стороны это выглядело так, будто орден Фарароса оставил своего командира, и, вероятно, враги решили, что внутри ордена произошёл раскол, а раз Габриэль остался один, святые рыцари не стали преследовать остальных.

У мадам Тотен не было причин отказываться от такой помощи, ведь Мелек, который был не просто проклят, а фактически демоном в теле мертвеца, в случае поимки епископом Марик мог бы навлечь беду на весь маркизат, и защита ордена в такой ситуации была более чем желанной.

От неё не поступало никаких вестей, однако, учитывая, что мой почерк уже был подделан, она наверняка соблюдала осторожность, да и у самого Мелека не было возможности связаться со мной, поэтому лишний риск был ни к чему.

Я пообещала Габриэлю, что укрою и орден Фарароса.

— Тогда почему вы оказались в темнице, а не в храме?

Изначально целью епископа Марик было продемонстрировать всем, что Габриэль проклят, и даже без ордена она могла бы раскрыть это, показав его невосприимчивость к святой воде другим рыцарям или священнослужителям.

Габриэль отвёл взгляд и, заметно смутившись, ответил:

— …Я не мог оставаться в храме в таком состоянии и позволить епископу Марик использовать меня, поэтому я раскрыл своё происхождение.

— То есть то, что вы принц?

— Да.

Он, опасаясь, что его превратят в инструмент, раскрыл тайну, которая была ещё опаснее самой правды о его состоянии, хотя, возможно, епископ Марик и без того уже догадывалась об этом.

— Я заявил, что епископ Марик тайно вырастила меня, несмотря на моё проклятие, и скрывала это от императора, а епископ Джованни, который занимался моим воспитанием, был её подчинённым, и если мои слова окажутся ложью, меня следует признать самозванцем и заключить в темницу, а если они правдивы, то я, как член императорской семьи, должен перейти под юрисдикцию императорского двора.

В любом случае епископ Марик оказывалась в крайне невыгодном положении, потому что признание его происхождения подрывало её репутацию, а отказ означал, что она добровольно отказывается от контроля над ситуацией.

Выбор для неё был очевиден, и она предпочла объявить Габриэля самозванцем, нежели признать, что тайно растила принца.

Так он и оказался в темнице.

Удивительным оставалось то, что история о его притязаниях на императорское происхождение так и не получила широкой огласки, что ясно показывало, насколько тщательно епископ Марик контролирует распространение информации.

После этого настала моя очередь делиться сведениями, и я рассказала всё, что удалось узнать ценой жизни Иеремии.

Когда речь зашла о том, что судьба Джелли остаётся неизвестной, Габриэль заметно опечалился и попытался утешить меня, что выглядело почти иронично, учитывая его собственное положение.

Я также рассказала, что епископ Марик и служанка Сарака — одно и то же лицо, подробно описав её внешность, и тогда Габриэль вспомнил служанку со шрамами.

— Кстати, эта служанка видела мою грудь.

На мгновение я невольно перевела взгляд туда, о чём он сказал, и он, заметив это, поспешил добавить:

— Леди, клянусь, ничего предосудительного не было.

Я и так это понимала, просто сама формулировка прозвучала слишком неожиданно и выбила меня из равновесия.

Габриэль объяснил, что та самая служанка помогала ему переодеться в день рождения кронпринца, когда его одежда оказалась залита вином, и именно тогда рядом с ним находилась епископ Марик под чужим обликом.

— Тогда она, должно быть, заметила мой шрам, ведь именно епископ Марик присутствовала, когда мне наносили метку.

Даже если не учитывать сам шрам, одного сходства во внешности было достаточно, чтобы заподозрить в нём человека императорской крови, и от этого у меня невольно возникал вопрос, почему никто, кроме меня, этого не замечал, словно я одна видела очевидное, возможно потому, что я была чужой в этом мире.

Допустим, епископ Марик узнала его именно по метке, ведь именно она ставила её много лет назад, однако меня не отпускала другая мысль.

Её внешний вид.

По всем расчётам ей должно было быть далеко за пятьдесят, однако «Сарака» выглядела слишком молодой, и это никак не укладывалось в привычные представления.

Я невольно задумалась, не заключила ли она сделку с демоном, как это сделал Азазель, выменяв себе бессмертие, а затем не разыгрывает ли из себя спасительницу, но эта версия казалась слишком нарочитой даже для неё.

Габриэль предложил более рациональное объяснение.

В древних книгах храма упоминалось, что в эпоху, когда влияние бога солнца было особенно сильным, те, кто пользовался её благосклонностью, могли жить необычайно долго, почти не старея.

Любимица бога… это как раз про епископа Марик.

Возможно, именно поэтому она сохраняет молодость и скрывает лицо, чтобы никто не заметил, что годы над ней не властны, хотя это оставалось лишь предположением.

— Как тот, кто пользуется такой благосклонностью, может устраивать резню…

Канна, до этого молча слушавшая, тяжело вздохнула, и в её голосе звучали не только усталость, но и горькая зависть, ведь, прожив всю жизнь в болезни, она особенно остро ощущала несправедливость происходящего.

— Может, именно поэтому.

— Почему?

— Чтобы доказать свою избранность, ведь еретики не считаются детьми божьими, а значит, их уничтожение не является грехом, и если после этого с ней ничего не происходит, разве это не самое наглядное доказательство её божественного покровительства.

— Поистине благочестивая особа.

Канна произнесла это с явной насмешкой, и Габриэль лишь молча кивнул, принимая её слова без возражений.

— Епископ Марик действует так, будто полностью предана храму, и резня еретиков, и покушение на императорскую семью — всё это в конечном счёте служит одной цели, возвышению храма.

В его голосе звучала уверенность человека, который давно и внимательно наблюдал за происходящим, словно годами собирал разрозненные факты и складывал их в единую, неутешительную картину.

В качестве примера он привёл резкий рост количества святой воды, ведь страх перед смертью неизбежно делает людей более религиозными, а чем сильнее становится их вера, тем больше святой воды создаётся, и те, кого ею исцеляют, становятся ещё более преданными, замыкая этот бесконечный цикл.

Именно благодаря этому храм за последние годы достиг такого расцвета, какого не знал уже два десятилетия.

— Самое страшное в поступках епископа Марик то, что они выглядят бескорыстными.

И в этом он был прав, потому что именно высшие идеалы пугают сильнее всего, ведь они кажутся оправданными, а значит, её действия воспринимаются как нечто правильное и даже необходимое.

Ирония заключалась в том, что все те, кого храм объявил еретиками, теперь собрались вокруг меня.

Эванджелин Рохансон, которую называют ведьмой.

Габриэль, проклятый рыцарь, обманувший храм.

Пудинг, монстр, в котором живёт демон.

Канна, служанка ведьмы, о которой ходят мрачные слухи.

Получалась странная, почти абсурдная компания, оказавшаяся в прямом противостоянии с епископом Марик, и я не могла сказать, что когда-либо сознательно стремилась к такому исходу.

— Епископ Марик любит символы и драму, и так же, как она выбрала день рождения кронпринца для покушения, теперь она, скорее всего, нанесёт удар в день, имеющий особое значение.

Габриэль спросил, какое сегодня число, и, услышав ответ, на мгновение задумался, быстро что-то прикинул в уме, после чего сжал губы, словно ему не понравился получившийся вывод.

— Как назло, через десять дней состоится очень важное событие.

— Какое?

Ответ прозвучал мрачно, с тяжестью, которую невозможно было не почувствовать.

— Жертвоприношение.

И одного этого слова оказалось достаточно, чтобы стало ясно, что впереди нас не ждёт ничего хорошего.