Глава 178.0

– Вы… себя, бабушка?

Я невольно переспросила, не скрывая изумления. Мне казалось очевидным, что, как и Донау, Агера принесла в жертву кого-то другого, но оказалось, что она выбрала путь, который был куда более страшным.

– Именно поэтому то, что вы с Джулианом называете «мышью», родилось неполноценным. Для ритуала требовалась невинная жертва, а я была слишком грешна, чтобы подойти на эту роль.

Она говорила спокойно, словно уже давно смирилась с этим фактом.

– По замыслу оно должно было поглотить меня полностью, но то существо, которое вы называете «мышью», не смогло этого сделать. Оно… любило меня. Поэтому оно не приняло меня как жертву до конца и остановилось.

Слышать, как она называет призванного демона почти с нежностью, было странно, особенно если вспомнить, что именно это существо сожгло мой дом и сделало Рико своей носительницей. И всё же в её словах чувствовалась искренняя привязанность, и я невольно могла её понять.

Мышь была беззаветно привязана только к Агере. Именно эта привязанность не позволила ей довести ритуал до конца, и именно поэтому она стала тем несовершенным демоном, каким является сейчас.

И причиной этому стало желание, которое загадала сама Агера.

Она, должно быть, испытывала вину за то, что создала это существо и обрекла его на такую неполноценность.

– Вместо этого оно забрало мои воспоминания. То, что память сейчас вернулась, связано с тем, что Рико смогла подавить его. Пока я сохраняю воспоминания, Рико способна удерживать его под контролем.

Выходило, что Рико сумела перехватить контроль, потому что Агера узнала её, а память Агеры вернулась благодаря тому, что Рико удержала демона.

Всё это неожиданно складывалось в замкнутый круг.

Я мысленно поблагодарила Мавку. Если бы она не подтолкнула Рико, всё могло бы закончиться иначе, и Агера до сих пор оставалась бы в беспамятстве, а сама Рико, скорее всего, погибла бы от моей руки.

Стоит обязательно рассказать об этом герцогу. Он и так, вероятно, будет относиться к Мавке с вниманием из-за чувства вины перед Рико, но, узнав, что именно она помогла вернуть Агере память, он наверняка станет ещё благосклоннее.

– Прости меня… Я позволила себе увлечься воспоминаниями. Ты ведь пришла ко мне с вопросами? Я постараюсь ответить на всё, что знаю.

Закончив рассказ о призыве демона, Агера словно попыталась изменить настроение разговора. В её тоне чувствовалась готовность рассказать всё без остатка, будто, будь у неё что-то ещё ценное, она без колебаний передала бы это мне.

Я решила не откладывать и спросить о самом важном, о том, к чему герцог так не хотел возвращаться.

– Дедушка сказал, что вы можете рассказать мне о моих красных глазах.

– Глаза? Ах… теперь понятно.

Агера, словно только сейчас по-настоящему обратив внимание, всмотрелась в мои глаза.

– Это будет долгий разговор. Ты не против?

Я кивнула, хотя невольно задумалась, насколько долгим он может оказаться, ведь до этого мне казалось, что всё можно объяснить куда быстрее.

Агера поднялась и начала что-то искать среди вещей, после чего достала записную книжку. Она поразительно напоминала тот самый дневник Амаранс, который я нашла в особняке Рохансонов.

Она протянула её мне, и я осторожно приняла её в руки.

Если задуматься, всё началось именно с этого, с того, что я, тихо жившая в особняке Рохансонов, отправилась на день рождения кронпринца, и причиной этому тоже стал дневник Амаранс.

Граф Рохансон стремился заполучить наследство дома герцогов Хосакинов, а я хотела заполучить этот дневник, и в итоге мы заключили сделку.

Я, конечно, не ожидала, что всё приведёт к такому повороту.

Бережно удерживая записную книжку, я подняла взгляд на Агеру. Она смотрела на меня пристально, и в этом взгляде отчётливо читалась жалость, почти такая же, с какой она говорила о той «мыши», называя её своим ребёнком.

– История, которую я собираюсь тебе рассказать, касается моей дочери, Амаранс, которая была так на меня похожа, и греха, который она совершила.

Произнеся это, Агера крепко зажмурилась, словно собираясь с силами перед тем, как продолжить.

⊱━━━━⊱༻●༺⊰━━━━⊰

Рассказ Агеры подошёл к концу, и всё это время я слушала её, не перебивая ни словом.

Я не могла до конца осмыслить услышанное.

Как и в случае с Габриэлем, в истории моего рождения скрывалась тайна. Я и раньше не раз об этом задумывалась, но истина оказалась совсем не такой, какой я её представляла. Если бы всё ограничивалось тем, что я внебрачный ребёнок, мне было бы куда легче это принять.

Но грехом Амаранс, о котором говорила Агера, была я сама. История моего появления на свет и была тем самым грехом.

Когда она закончила, её голос дрогнул, и она разрыдалась.

– Прости… Прости меня…

Это выглядело настолько жалко, что, окажись здесь Рико или герцог, они, без сомнения, поспешили бы её утешить.

Но у меня не было ни сил, ни возможности сделать то же самое.

Мои пальцы сжались так, что побелели суставы. В какой-то момент мне захотелось просто швырнуть записную книжку на пол, будто тем самым можно было бы избавиться от всего, что я только что услышала.

Однако я не могла этого сделать. Каким бы чудовищем я ни была, я не смогла бы бросить дневник дочери перед плачущей женщиной, которая только что обрела память.

Оставаться рядом с Агерой было невозможно, и потому я поднялась, стараясь не выдать своего состояния. Я не хотела разрушить то расположение, которое успела у неё завоевать.

– Я пойду.

Не дожидаясь ответа, я развернулась и вышла, оставив её одну среди слёз.

За дверью меня ждали Канна и Пудинг. Канна заметно оживилась, увидев меня, но я не остановилась.

– Барышня? Что случилось? Барышня?

Она поспешила за мной, встревоженная, но я не была готова отвечать на её вопросы. Пудинг тоже смотрел на меня внимательно, и в его взгляде читалась тревога.

Ах да, у него ведь острый слух, значит, он наверняка слышал весь разговор.

– Госпожа Эванджелин…

– Пудинг, Канна, не могли бы вы сегодня побыть в другой комнате?

Рико… Я невольно вспомнила о ней и тут же осеклась. Её здесь нет.

Я попросила их обратиться к герцогу, чтобы им выделили другую комнату, и, не дожидаясь ответа, пошла дальше. С тех пор как я появилась в этом доме, Канна и Пудинг не отходили от меня ни на шаг, постоянно переживая за меня.

Но теперь, когда история с мышью закончилась, в особняке больше не осталось ничего, что могло бы мне угрожать. На одну ночь я вполне могу позволить себе остаться в одиночестве.

Они, похоже, решили уважить мою просьбу и не последовали за мной.

Оглянувшись, я заметила, как Канна смотрит мне вслед с тревогой, не решаясь подойти ближе. Пудинг, судя по всему, тоже хотел что-то предпринять, но в итоге сдержался и не стал меня останавливать.

Мне хотелось плакать, и даже если бы слёзы так и не пролились, мне всё равно было необходимо хоть немного времени, чтобы остаться одной, укрыться одеялом и переждать это состояние. Если говорить честно, я и сама не до конца понимала, что именно меня так выбило из равновесия.

Неужели грех, о котором рассказала Агера, и тайна моего рождения оказались настолько тяжёлыми?

Нет, Эванджелин всего лишь тело, в которое я вселилась. Что бы ни совершила Амаранс и как бы это ни отразилось на Эванджелин, это не должно касаться меня.

Так почему же мне так больно, я не понимала.

Этот мир всего лишь роман, и бесчисленные строки текста вместе с плоскими, подчинёнными клише персонажами служат тому подтверждением.

«Эванджелин Рохансон» была одной из них, простой фигурой в истории, но в тот момент, когда её тело умерло и я заняла его, она словно ожила. Значит, в этом мире по-настоящему живу только я, именно так я всегда считала.

Однако в последнее время со мной происходило что-то странное. Я начала всерьёз интересоваться Габриэлем, хотя он должен был быть лишь одним из персонажей, и стала воспринимать Канну и Пудинга как живых людей, а не как часть вымышленного мира.

И этим всё не ограничилось. Я начала относиться к телу, в котором оказалась, к самой Эванджелин Рохансон, как к себе. Всё это, должно быть, из-за того, что я слишком глубоко вжилась в её роль.

Или, возможно, дело в другом… может быть, я просто слишком хорошо адаптировалась к этому миру.

Я невольно вспомнила взгляды Канны и Пудинга, полные тревоги, и в груди что-то болезненно сжалось. Почему здесь так много тех, к кому можно привязаться.

Наверное, это всего лишь влияние вечера, ведь солнце уже садится, и с наступлением сумерек чувства обостряются. Да, именно так, к утру всё пройдёт, и я снова стану прежней.

Нужно просто вернуться в комнату и отдохнуть, укрыться одеялом, уснуть, а потом проснуться с ясной головой и всё обдумать заново.

Я открыла дверь и вошла внутрь.

Но стоило мне сделать шаг к кровати, как я встретилась взглядом с человеком, который уже лежал на ней.

– …Леди?

Он только что проснулся, и его голос звучал хрипло и низко, ещё не избавившись от сна. Лунный свет, пробивавшийся сквозь щель в шторах, мягко ложился на лицо Габриэля, словно касаясь его.

– Капитан Габриэль?

Я смотрела на него, освещённого этим бледным светом, и в тот же миг всё стало ясно. Его комната находилась рядом с моей, а значит, я просто перепутала двери.

Я действительно была не в себе, раз не смогла даже найти собственную комнату.

Я хотела сразу же развернуться и уйти, но ноги будто налились тяжестью и не слушались. Взгляд Габриэля, полный беспокойства, словно удерживал меня на месте, не позволяя сделать ни шага.

– Леди. Что… случилось?

Неужели я выглядела так, будто вот-вот заплачу?

Габриэль, словно желая меня утешить, потянулся ко мне, но его рука дрогнула и не послушалась. Он на мгновение нахмурился, раздражённый собственной слабостью, однако тут же взял себя в руки, и его лицо вновь стало мягким и сдержанным.

– Леди, что вас так расстроило?

В его голосе звучала почти мольба.

– Если я скажу, вы что-нибудь сделаете?

– Конечно.

По тому, как решительно он это произнёс, я вдруг ясно поняла одну вещь. Если бы я назвала имя, он, не колеблясь, пошёл бы против собственных убеждений и запятнал бы руки кровью ради меня.

Но сейчас он не мог даже подняться с постели, и даже если бы я сказала, он всё равно не сумел бы навредить тому, кто меня ранил.

Потому что тем, что причинило мне боль, было моё собственное существование.

– Если вы не доверяете мне из-за того, что я болен, можете ничего не говорить. Тогда расскажите господину Пудингу. Только не держите всё в себе, прошу вас, поделитесь хоть с кем-нибудь. Не смотрите так.

Похоже, он был готов стать для меня вместилищем всех моих чувств, принять их без остатка. Что же за выражение сейчас у меня на лице, раз он говорит такие вещи?

– Какое у меня выражение?

– …Такое, что мне хочется вас утешить.

Он смотрел на меня с таким беспокойством, будто я была тяжело больна. В его взгляде читалась жалость, сочувствие и ещё что-то, не поддающееся простому объяснению, из-за чего его глаза казались почти тёмными.

– Тогда утешьте меня.

Я взяла его руку и прижала к своему лицу, уткнувшись щекой в его ладонь. Его большой палец коснулся моих глаз, но слёз не было, и, как ни странно, они так и не появились.

Я усмехнулась про себя, осознавая, что веду себя как капризный ребёнок перед человеком, который сам едва держится, но всё равно не смогла отпустить его руку.

Похоже, мне действительно была нужна чья-то поддержка, раз я сама отослала Канну и Пудинга.

– Капитан Габриэль…

– Да. Говорите.

Он отзывался даже на мои бессмысленные паузы, терпеливо давая понять, что слушает и не торопит меня, даже когда слова застревали.

– Вы…

Я замялась, но он не отвёл взгляда.

– Вы не против, если я окажусь не человеком?