Мягкие полусферы и пирог

Что может быть более красивым?

Что может быть более завораживающим?

Что может захватывать дух сильнее, чем эти плавные линии, тягучее и мягкое на ощупь тепло?

В конце концов, что может быть более возбуждающим, эротичным?

Ничто. Ведь моя любовь к приготовлению теста при готовке пирогов незыблема.

Закупившись всем необходимым, мы вернулись домой. Я поднялся на кухню второго этажа, сгрузил пакеты на стол. Кошки ютились за столиком в углу — Банира положила подбородок на сложенные руки, Шокора сидела ровно, но хвост чуть подрагивал.

Я достал миску, муку, яйца, масло. Взвесил, отмерил, проверил пропорции. Пальцы сами помнили каждое движение — сколько сыпать, сколько месить, сколько ждать.

Приготовление теста — это ритуал. Смешивание муки и масла, когда они превращаются в рассыпчатую крошку, которую потом нужно собрать воедино. Добавление яиц — одно за другим, каждое вбивается отдельно, чтобы тесто не стало жидким. Запах ванили и корицы, который разносится по кухне ещё до того, как пирог попадёт в духовку.

Я закрыл глаза и вдохнул.

— Хозяин! — голос Баниры прозвучал прямо над ухом. Я вздрогнул и чуть не просыпал муку на пол. — А можно я помогу?

— Не надо, — ответил я, не оборачиваясь. — Я сам.

— Но я хочу! — она подошла ближе, почти касаясь плечом моего локтя. — Я буду аккуратно. Честно-честно.

Я открыл рот, чтобы отказать, но тут с другой стороны подошла Шокора. Как всегда — бесшумно, не слышно шагов.

— Чем я могу помочь? — спросила она деликатно, без напора.

Я выдохнул.

— Слушайте, — сказал я, отодвигая миску. — Это угощение для вас. Для вас двоих. Я не позволю вам сделать всё за меня. Это мой подарок. Мой фирменный пирог. Понятно?

Они переглянулись. И тут же — две пары глаз. Изумрудные и красные. Большие, блестящие, с чуть расширенными зрачками. Уши чуть опущены, головы наклонены.

Щенячьи глазки. У кошек. Я не знал, что так бывает.

— Ладно, — сдался я. — Одна помощь. Каждая. По одной. И всё. Дальше я сам.

Банира радостно пискнула. Шокора кивнула.

— Шокора, — сказал я, указывая на яблоки. — Ты нарезаешь. Тонкими ломтиками. Одинаковыми.

Она кивнула, встала рядом со мной у столешницы. Разложила яблоки, доску, взяла нож. Её пальцы двигались быстро, ровно — ломтик за ломтиком. Почти прозрачные.

— А я? — Банира пританцовывала на месте. — Что я буду делать?

— Тесто, — сказал я. — Будешь месить. Но аккуратно. Не перестарайся.

Она подбежала к миске, запустила туда руки. Мука взметнулась облачком.

— Так?

— Сначала смешай, — сказал я. — Не торопись.

Банира замесила. Её локти сблизились, прижимая руки друг к другу. Грудь под белой блузкой сжалась — две мягкие полусферы, обтянутые тканью, прижались друг к другу, обозначая глубокую ложбинку. Она месила — с усилием, с выдохами — и с каждым движением эти две округлости то приподнимались, то опускались, то снова сближались.

На какой-то момент я поймал себя на том, что смотрю не на тесто.

— Тяжёлое, — пропыхтела Банира. Её щёки раскраснелись, на лбу выступили капельки пота. — Хозяин, оно не поддаётся!

— Потому что ты месишь неправильно, — сказал я, отводя взгляд. — Ладно. Хватит. Дальше я сам.

— Но я только начала!

— Хватит, — повторил я твёрже. — Ты помогла. Спасибо.

Банира вытащила руки. Пальцы в муке, на щеке — белая полоса.

Шокора тем временем закончила с яблоками. Ломтики лежали ровными рядами на доске — тонкие, почти прозрачные, одинаковые.

— Отлично, — сказал я. — Спасибо.

— Пожалуйста, — ответила Шокора и отошла к столу. Банира села рядом с ней, вытирая руки о фартук.

Я выдохнул. Поблагодарил всех кошачьих богов, что это кончилось. И приступил к делу.

Тесто — моё, я сам домесил до нужной консистенции. Эластичное, мягкое, не липнет к рукам. Раскатал, выложил в форму, сформировал бортики.

Яблоки — ровными веерами, слой за слоем. Чуть корицы, чуть сахара. Сверху — крошка из масла и муки, чтобы получилась хрустящая корочка.

Духовку разогрел заранее. Пирог отправился внутрь. Я поставил таймер и прислонился к столешнице.

— Хозяин, — Банира подошла ко мне. — Мы с Шоко, наверное, пойдём... ну...

— Куда? — спросил я.

— В душ. — ответила Шокора.

— Да, — подхватила Банира. — Мы быстро.

— Идите, — сказал я. — Пирог будет через полчаса.

Они вышли. Шаги стихли. Где-то там хлопнула дверь.

Я остался один. Проверил таймер — двадцать пять минут. Сел за стол, уставился в стену.

Двадцать пять минут. Достаточно, чтобы перестать думать о том, как Банира месила тесто. О том, как её грудь двигалась в такт движениям. О том, как Шокора стояла рядом — близко, почти касаясь.

Недостаточно.

Духовка дзынькнула. Я достал пирог — румяный, золотистый, с хрустящей корочкой. Аромат разошёлся по всей кухне — яблоки, корица, ваниль. Я поставил форму на решётку остывать и услышал...

— Готово? — голос Баниры донёсся из коридора.

— Да, — крикнул я. — Идите сюда.

Они вошли. И я замер.

Шокора была в обычной футболке с длинным рукавом — чёрной, свободной, и тонких спортивных штанах. Волосы влажные. Без униформы, без фартука. Просто девушка. Кошкодевушка.

Банира — в футболке с милым принтом. Розовой, с котёнком в корзинке. Шорты чуть выше колен — открывали стройные бёдра, бледную кожу. Её кремовый хвост лениво покачивался. Уши ещё влажные, чуть прижаты.

Я смотрел на них и не мог отвести взгляд. Я не видел их такими уже много лет. Домашними. Простыми.

— Хозяин? — Банира склонила голову. — Вы чего?

— Ничего, — ответил я, моргнув. — Садитесь.

Они сели за стол. Я поставил перед ними пирог. Достал две кружки — налил какао. Горячее, с пенкой.

Я помолчал. Собрался с мыслями.

— Вы заслужили, — сказал я. — Это мой вам презент, скажем так. Вы первые после Харуки, кто попробует фирменный пирог «Шарлотка-Мори-нотка».

— Какое название... — протянула Шокора.

— Я мастер тупых названий, — согласился я. — Но это не важно. Важно то, что я хотел сделать для вас что-то особенное. Просто так. В общем... как-то так.

Я слегка поклонился.

— Приятного аппетита, Банира и Шокора.

Тишина.

Банира смотрела на меня широко открытыми глазами. Её хвост замер — ни одного движения. Шокора — с каменным лицом, но я заметил, как она сжала пальцы на коленях.

— Вы... — начала Банира. — Вы правда... для нас?

— Да, — сказал я. — Ешьте, пока не остыло.

Она взяла вилку. Отломила кусочек пирога — аккуратно, почти трепетно. Поднесла ко рту. Закрыла глаза.

— М-мя, — протянула она. — Вкуснятина... как...

— Не говори «как в детстве», — перебил я. — Это банально.

— Как... я не знаю. Как что-то, что я искала, но не знала, что ищу.

Я не нашёлся, что ответить.

Шокора тоже отломила кусочек. Попробовала. Молча. Потом ещё один.

— Ми-у. Вкусно, — сказала она. Коротко, без эмоций. Но её хвост чуть ожил — кончик завилял.

— Спасибо, хозяин, — добавила Банира. — Спасибо вам...

— Ешьте, — повторил я. — Остынет.

Банира — с урчанием, громко чавкая, не стесняясь. Шокора — медленно, вдумчиво, будто запоминая каждый кусочек.

Я сидел напротив, пил свой чай и смотрел на них. На Баниру, которая облизывала вилку с таким видом, будто это было самое вкусное, что она пробовала в жизни. На Шокору, которая отломила ещё один кусок и положила на тарелку Баниры. Молча. Без слов.

— Нравится? — спросил я.

— Очень, — ответила Банира. — А можно добавки?

— Пирог один. Доедайте.

— А вы испечёте ещё?

— Может быть, — сказал я. — Потом. Если будете себя хорошо вести.

— А если не будем?

— Тогда не испеку.

— А если мы будем себя хорошо вести, но очень хитро? — спросила Банира, и в её глазах зажглись искорки.

— Тогда подумаю.

Она улыбнулась. Шокора фыркнула — но я заметил, как уголки её губ чуть приподнялись.

Я откинулся на стуле и посмотрел в окно. За окном темнело.

***

На следующее утро после «операции „Пирог“» всё стало как раньше. Если это можно так назвать.

Проснулся я с уверенной мыслью, что сегодня надо доделать прилавок. И стенд для кассы. И ещё тысячу мелочей, которые я вчера благополучно отложил.

Спустился в зал. Солнце уже вовсю светило в большие окна, пыль танцевала в воздухе.

Я сделал несколько шагов к будущей барной стойке — и замер.

На стеллаже.

На верхней полке.

Лежала Банира.

На животе. Свесив ноги вниз. Её туфельки болтались в воздухе. Хвост лениво покачивался, описывая плавные дуги. Уши были расслабленно опущены — просто лежали, мягкие и тёплые.

Юбка задралась.

Я увидел ткань трусиков. Чёрных. Кружевных. Они не скрывали ровным счётом ничего — полоска ткани терялась между ягодиц, открывая бледную кожу полушарий.

Я вмазал сам себе по щеке. Не сильно, но достаточно, чтобы очнуться.

— Слезай, — сказал я, стараясь смотреть в потолок.

— Тут удобно, — ответила она, даже не повернув головы. — Пыль сверху тоже есть. Надо протирать.

— Упадёшь. Слезай.

— Не упаду я, — пропела она. — Пыль, говорю, протираю.

— Чем? — вырвалось у меня. — Животом?

Она замерла.

— Гру... — начала она и запнулась. Её щёки залились розовым, уши прижались к голове. — То есть... тряпочкой! Тряпочкой, хозяин!

Она выставила руку, в которой действительно была зажата серая, замызганная тряпка.

Я выдохнул. Так, будто проработал в спортзале час.

— Хорошо. Протирай. Но с пола. Без риска для жизни.

Я развернулся и пошёл к витринному окну. Спиной чувствовал её взгляд.

У стекла стояла Шокора.

В одной руке — тряпка. В другой — пульверизатор с мыльным раствором. Она замерла, глядя на улицу. Её хвост застыл — ни одного движения, даже кончик не дёргался. Уши настороженно повёрнуты вперёд.

— Кекеке, — тихо произнесла она.

Я подошёл ближе. Посмотрел через её плечо.

На тротуаре перед рестораном сидел воробей. Маленький, наглый, щипал клювом асфальт.

Шокора смотрела на него не моргая. Её зрачки расширились, заполнив почти всю радужку. Губы чуть приоткрылись, из горла снова вырвался этот странный, волшебный, щёлкающий звук — «кекеке».

— Шокора, — позвал я.

Она не ответила.

— Шокора.

— А? — она вздрогнула, моргнула. Повернулась ко мне. Её лицо снова стало каменным, но щёки чуть покраснели. — Угроза от пернатых. Они могут испортить... вентиляцию.

— Конечно, — кивнул я. — Если начнут чистить перья прямо в вытяжку.

Она фыркнула. Я развернулся и пошёл к кухне.

А что я вообще хотел? Прилавок. Точно. Прилавок.

Я достал уровень, рулетку, карандаш — и начал размечать стены. Пальцы помнили, как это делается. Душа — нет.

Пыль. Шоколадный хвост. Кремовый хвост. Чёрные кружевные трусики.

«Не думай об этом», — сказал я себе. — «Думай о прилавке».

Я думал о прилавке ровно три секунды.

Потом сдался и пошёл пить чай.

***

Телефон завибрировал на столе. Я глянул на экран. Харука. Ну конечно.

— Алло.

— Братик! — её голос звенел на грани ультразвука. — Я приеду на выходные!

— Что? — я отставил кружку. — Какие выходные? Ты в школу ходишь. И родители...

— Я уже всё решила! — перебила она. — И мама разрешила. Даже папа не возражал. Они сказали, что ты слишком много работаешь, и тебе нужен присмотр. Так что я — официальный инспектор по контролю за братиком!

— Инспе... ЧТО? Это ещё зачем?

— За тем! Ты даже трубку не берёшь! Я волнуюсь!

Я вздохнул. Спорить с ней — бесполезно.

— Ладно. Когда?

— В пятницу вечером. Приеду на поезде. В шесть. Ты меня встретишь?

— Встречу.

Пауза.

— Братик, — голос Харуки вдруг стал тихим. Почти шёпотом. — Я знаю про кошек. Про то, что их могут отобрать. Я подслушала родителей. Они серьёзно. Если ты не откроешься... они вернут их в агентство. Я не позволю. Оки?

Я сжал телефон.

— Харука...

— Оки? Скажи «оки», баран! — повторила она.

— Ладно, ок. — ответил я. — Приезжай.

И тут же пожалел.

— Буду кошечек кормить... — её голос снова стал сладким, до приторности. — Гладить. По животику. Я с ними буду спать, ладно? Мы устроим девичник!

— Харука...

— Ой, а у них трусики кружевные? Ты видел?

Я сбросил звонок.

Экран погас. Я смотрел на него секунду, потом убрал в карман.

Вот так и живём. Самое обычное утро.

***

После обеда я наконец разобрал половину коробок с кухонной техникой. Кошки помогали — распаковывали кофемашину, миксер, блендер. Шокора аккуратно вынимала каждую деталь, протирала, ставила на подоконник. Банира крутилась рядом, подавала то отвёртку, то инструкцию, то просто мешала.

ТУК-ТУК-ТУК

— Останьтесь тут, — сказал я, когда в дверь постучали. — Я сам.

— А кто это? — Банира прижала уши.

— Сейчас узнаю.

На пороге стоял мужчина в форме. Пожарный инспектор — я узнал по нашивкам. Возрастной, уставший, с фуражкой в руке. На поясе — рация и какой-то планшет. Его серые глаза смотрели с ленивой профессиональной подозрительностью.

— Плановая проверка перед открытием, — сказал он, показывая корочку. — Инспектор Иноуэ Бондю. У вас есть время?

— Я не запрашивал, — ответил я, стараясь, чтобы голос звучал ровно. — Ещё рано. Не всё готово.

Он протянул бумагу. Я взглянул. Подпись внизу — размашистая, с хвостиком. Ираола Мико.

— Это не моя подпись.

— Ваша... Не ваша... — он пожал плечами. — Не моё дело. У меня предписание. Пройдёмте.

Он прошёл в зал, не дожидаясь приглашения. Осмотрел стены, потолок, мельком глянул на самодельную барную стойку.

— Огнетушитель есть?

— Пока нет. Я закажу.

— План эвакуации?

— Нарисую.

— Проводка?

— Проверим.

Он делал пометки в блокноте. Короткие, быстрые.

— Идёмте на кухню.

Шокора и Банира, увидев инспектора, замерли. Банира прижала уши, Шокора скрестила руки на груди.

— Это горничные, — сказал я. — Не обращайте внимания.

— Не отвлекайтесь, — кивнул он. — Продолжайте.

И мы пошли дальше.

Кухня. Вроде бы порядок, но он сразу заметил, что вытяжка не подключена. Плита стоит, но без сертификации.

— Нарушение, — сказал он, ставя галочку в списке.

Потом заглянул в подсобку.

— А это что?

Он посветил фонариком. Я заглянул через плечо. И похолодел.

Провода. Старые, в потрескавшейся изоляции. Скрутки, которые делал явно не профессионал — может, бывший арендатор, может, кто-то из предыдущих хозяев. Одна жила торчала оголённым медным кончиком. Рядом — розетка, из которой торчали ещё два провода. Дальше — кусок изоленты, мочалка, пыль.

— Это... — начал я. — Я не знал. Честно. Не успел.

— Неделя, — сказал он, перебивая. — Через неделю повторная проверка. Проводку привести в порядок. Огнетушитель, план эвакуации, вытяжку сертифицировать. Всё по списку.

Он повернулся ко мне. Его лицо было спокойным, почти уставшим — но не злым. Он просто делал свою работу.

— Если не успеете, — добавил он, — следующая проверка будет только через полгода. И штраф. За несоответствие нормам.

— Меня подставили, — сказал я. — Эту подпись... она не моя.

— Это не моё дело, — повторил он. — Приведёте в порядок, тогда и поговорим. А пока...

Он выписал бумагу. Протянул.

— Штраф. Небольшой. Но в течение месяца оплатить.

Я взял лист. Пальцы дрожали.

— Удачи, — сказал инспектор и вышел.

Дверь захлопнулась. Я остался стоять посреди зала.

Тишина.

С кухни вышли кошкодевочки.

— Хозяин? — Банира подошла первой. Её уши опущены, хвост поджат. — Что случилось? Хм-хм.

— Всё нормально, — сказал я. — Работаем дальше.

Но я сжимал бумагу так, что она хрустнула.

Неделя до повторной проверки. А у меня ещё столько...

Я посмотрел в окно.

На другой стороне улицы, в окне «Гавкающего Хвостика», стояла Ираола. Глаза жёлтые, руки скрещены на груди. Улыбалась. Не зло — довольная.

Она заметила мой взгляд. Подняла руку. Помахала пальчиками.

— Собака, — прошептал я. — Натуральная собака.

***

Спасибо за то, что читаешь! Я ценю это всей душой.Понравилась глава? Дай знать об этом с помощью комментария и лайка!Дополнительные материалы есть на Бусти (TakefasaPro) и в ТГК (TakefasaProject)

[СЦЕНА ПОСЛЕ ТИТРОВ]

POV: Банира

Несколько ночей спустя.

Хозяин спит. Мы с Шокорой — в ночных пижамах, в темноте подсобки. Я держу фонарик, свет падает на старые провода, на её пальцы.

— Ближе, — шепчет она. — Не тряси.

Я пододвигаюсь. Коленями упираюсь в её бедро. Пижамные штанины тонкие, я чувствую тепло.

— Чаво такая серьёзная? — медленно проговариваю я.

— Потому что я работаю, а ты смотришь.

— Я помогаю!

— Светишь, — она поправляет меня, но в её голосе нет льда. Только усталая теплота. — Свети ровно.

Я стараюсь. Но смотреть на провода скучно. А смотреть на неё — нет.

Она откручивает старую розетку — пальцы уверенные, быстрые. Откладывает в сторону. Берёт новые провода.

— Молодец, что купила провода, — говорит она. — Правильный калибр.

Я таю. Она меня похвалила. Не «хорошая работа», не «спасибо». А просто — «молодец». Этого достаточно.

— Угу-угу! Я хотела помочь, — бормочу я. — Хозяин переживает. А мы... мы можем сделать это сами.

— Можем, — соглашается она.

И тут я решаю, что пора внести свой вклад. Протягиваю руку к проводам:

— Дай я подержу.

— Не надо.

— Я аккуратно!

— Ба...

Я уже схватила. Два оголённых кончика. Металл холодный. И тут же — искра. Маленькая, но яркая.

— Ай! — я отдёргиваю пальцы. В темноте комната вспыхивает на секунду.

— ...нира. — Шокора замирает. Смотрит на меня. — Господи, что ты делаешь?

— Пытаюсь помочь? — пищу я, зажимая палец. — Они блестящие!

Она вздыхает. Берёт мою руку, подносит к свету фонарика. Осматривает.

— Не обожглась?

— Н-нет.

— Не ври.

Она проводит большим пальцем по подушечке. Медленно. Я чувствую её кожу — тёплую, чуть шершавую от работы.

— Больно?

— Немного, — признаюсь я.

Она дует. На мой палец. Тихо, невесомо.

У меня сердце пикирует вниз, как с горки.

— Шоко...

— Не отвлекай, — говорит она, отпуская руку.

Но голос уже не тот. Мягче. И уши чуть порозовели.

Я смотрю, как она скручивает провода — медные жилы переплетаются, пальцы работают быстро. Затягивает изоленту. Отрывает край зубами. Я смотрю на её губы.

— Ты красивая, — вырывается у меня.

— Знаю.

— Не в этом смысле. Ты... когда работаешь. Сосредоточенная. Сильная. Я никогда не видела тебя такой.

Она не отвечает. Только хвост чуть дёргается. И пауза затягивается.

— Откуда ты это умеешь? — шепчу я.

— В академии были факультативы, — говорит она, не поднимая глаз. — Я ходила.

Она берёт новую розетку. Прикручивает к стене. Я подаю шурупы — по одному, чтобы не рассыпать.

— Шоко...

— Всё, — перебивает она. — Проверим.

Она втыкает вилку переноски в новую розетку. Лампочка загорается — тускло, но ровно.

— Работает, — констатирует она.

Я облегчённо выдыхаю. Но она смотрит на меня, и во взгляде что-то меняется.

— Что бы я без тебя делала? — спрашивает она вдруг. Не риторически. В самом деле спрашивает.

— Нашла бы другую дуру с фонариком, — отвечаю я, чтобы не расплакаться.

Она улыбается. Краешком губ. И вдруг тянется ко мне.

Поправляет лямку моей пижамы. Та сползла с плеча, я и не заметила. Её пальцы скользят по ключице — коротко, быстро.

— Завтра хозяин проснётся, — говорит она, — а у нас уже всё готово. Только не проговорись.

Она выключает лампочку. Подсобка снова тонет в темноте. Только свет от фонарика — узкий луч, падающий на пол. Я смотрю и чувствую, как внутри разливается что-то тёплое. И не только тёплое.

Что-то ещё.