Связанные клятвой

После двух долгих ночей, проведённых в этом проклятом месте, группа не могла не задаваться вопросом: действительно ли они заблудились или просто ходили по кругу?

Они не осмеливались высказать свои опасения и просто следовали за Лыбидь.

На третий день кружения, проходя по одним и тем же тропам, пробираясь сквозь заросли, они услышали колокол.

Он прозвенел один раз — слабый, далёкий и медленный. Не с какого-то конкретного направления, а отовсюду сразу.

Они колебались, но на этот раз Мефодий повёл группу вперёд.

Лыбидь лишь недовольно прикусила губу и последовала в конце отряда.

Когда они нашли руины, это было меньше похоже на открытие, а больше на откровение.

Остатки старой церкви склонились в тумане, как умирающий человек, её деревянные балки наполовину поглощены мхом и гнилью, но колокольня всё ещё стояла, почерневшая от непогоды и времени. Никто не жил здесь годами — десятилетиями, может быть, дольше. И всё же…

Свечи.

Десятки свечей.

Выстроившиеся вдоль разбитого алтаря, их воск всё ещё плавился, запах мирры и дыма был свежим в воздухе.

Прим. Ми́рра (др.-греч. μύρρα из араб. مر‎, мурр — горький[1]), миро, смирна — камедистая смола, получаемая от африканских и аравийских деревьев рода Коммифора (семейство Бурзеровые), в особенности от Commiphora myrrha.

Юрко поставил фонарь на землю, освещая зал.

— Кто-то здесь был, — пробормотал Максим.

— Да и буквально вот недавно, — добавил Кый, коснувшись одной пальцем. — Свечи ещё тёплые.

— Я слышу голоса, — выражение лица Лыбидь стало серьёзным. — Это место когда-то было часовней. Одним из первых святилищ Рода в этих лесах. Они рассказывают истории… оно исчезло после Великого Запечатывания.

Лыбидь медленно прошла по нефу, мимо разбитых скамей и лоз, карабкающихся по тому, что когда-то было витражом. Фрески выцвели, но не полностью. Изображения святых и ангелов с чёрными крыльями боролись с другими, более старыми символами — корнями, лунами и чёрными солнцами, начертанными поверх божественных ликов.

— Но фрески и ритуалы...

Мефодий перекрестился, заметив тень с двумя рогами, которая висела предположительно над изображением Мары.

— Здесь кто-то или... что-то сражалось, — прошептала она. — Вера или страх.

Все повернулись к колокольне.

Их пробрала дрожь.

Юрко обнаружил первым — каменный колодец, спрятанный за тем, что когда-то было ризницей. Вода мерцала на дне, неестественно чистая. Он наклонился.

— Она свежая, — сказал он с проблеском радости.

Мефодий шагнул вперёд, его глаза широко раскрылись.

— Нет... она не просто свежая. Она святая.

Он опустился на колени, коснулся поверхности, затем приложил руку ко лбу. Его губы шевелились в безмолвной молитве.

Кый и Юрко наполнили свои фляги. Щек, как всегда молчаливый, смотрел на алтарь, освещённый свечами, его глаза мерцали.

Максим поднялся на башню. Через мгновение его голос разнёсся снизу.

— Верёвка была перерезана. Снизу.

Лыбидь закрыла глаза.

— Кто-то — или что-то — было здесь.

— Но кто захочет остаться в этих проклятых землях? — Юрко стоял позади. — Кроме той старой ведьмы.

Щек внезапно заговорил:

— Ну начнём с того, как она и сказала, что не может выбраться отсюда, покуда Мара запечатана.

Все лишь кивнули в знак согласия.

Они сидели возле алтаря, согреваясь огнём, который не осмеливались разжигать слишком ярко. Лес снаружи дышал медленными, терпеливыми ритмами. Каждый порыв ветра, проходящий сквозь сломанные балки, звучал как чей-то вой.

Никто долго не говорил.

Мерцающий свет свечей плясал на их усталых лицах — глазах, запавших от бессонных ночей, руках, ушибленных и израненных.

Мефодий медленно поднялся, встал перед огнём. Он поднял священную книгу в одной руке, свой крест в другой.

— Мне нужно освятить ваши тела, нам нужно сделать некоторые приготовления, прежде чем отправиться дальше.

Он посмотрел на остальных.

— В этом священном месте, перед каждой душой, которую мы потеряли, я клянусь этой клятвой: я пойду до конца, куда бы он ни привёл. Я понесу пламя своей веры, и если я паду, пусть оно осветит путь для тех, кто последует за мной.

Он вытащил свой кинжал и сделал неглубокий надрез на своих ладонях. Кровь заблестела в свете огня.

Он передал кинжал следующему человеку.

Кый последовал его примеру.

— Я клянусь светом, который теперь несу. Во имя «Него». Всем, что я не понимал — но теперь верю.

Максим хмыкнул, поднимаясь.

— Мёртвыми, которых я не спас... я доведу дело до конца. Я не позволю умереть моим товарищам снова!

Юрко колебался, дрожа — но затем шагнул вперёд.

— Я клянусь, потому что я устал бежать.

Наконец, все взгляды обратились к Щеку.

Он медленно встал.

— Моя вера не обращена к вашим Богам.

Он отвёл взгляд от Лыбидь и вернул кинжал дьякону.

— Но я клянусь, — сказал он. — Потому что что-то наблюдает, и я обязан защитить свой дом.

Его правую руку схватили окровавленные ладони Кыйя.

— Я клянусь корнями моих предков, духами земли, Родом и Иисусом — какой бы путь ни оставался, я не сойду с него. Не до тех пор, пока не будет найдена правда. Не до тех пор, пока проклятие не будет разрушено.

Пламя вспыхнуло высоко.

Они соединили руки, и на них полился солнечный свет.

Снаружи ветер завыл — а затем стих.

Они стояли вместе.

Связанные не только верой или кровью.

Но клятвой.

В ту ночь, когда они лежали в тревожной тишине под разбитыми балками церкви, ко всем им пришёл один и тот же сон.

Он начался с дыма.

Густого, чёрного и медленного. Ползущего по холмам, как бесформенный зверь. Мирный — тихий, скромный, их дом — был едва виден сквозь туман. Но запах был безошибочен. Пепел. Горящее дерево. Обожжённая плоть.

Каждый из них видел это с разных мест.

Кый стоял на деревенской площади, где когда-то стояла статуя Рода. Теперь она была потрескавшейся и кровоточила тёмным соком. Святая Книга в его руках превратилась в мокрую мякоть, когда пламя лизнуло его руки.

Голос его матери звал его из пламени: «Почему ты не остановил это?»

Лыбидь видела, как травяные сады, за которыми она когда-то ухаживала, превратились в опалённую грязь. Маргаритки, росшие на могиле её бабули завяли, а от самого дерева остался выгоревший пенёк. Дети и люди, которых она исцелила, кричали, когда корни вырывались изо рта. Она протянула руку, чтобы освободить их, — только как только она это сделала, Лыбидь сразу же обнаружила, что её руки покрылись корой и мхом.

Лес забрал её.

Мефодий опустился на колени перед часовней, теперь почерневшим скелетом. Крест в его руке растаял, оставив красный кристалл, сердцевина креста осталась нетронутой. Иконы превратились в рычащие лица, шепчущие его имя снова и снова.

«Где же твоя вера сейчас?»

Максим стоял у своего старого дома. Его жена смотрела из окна, её глаза были пустыми, кожа слезала. Мартын стоял рядом с ней, его горло было разорвано, он указывал на горизонт, где высоко росло Костяное Дерево — его ветви были в огне, а его корни раскалывали мир.

«Вы позволили нам умереть ни за что», — сказали они вместе.

Юрко бежал по лесным тропам к деревне. Всегда бежал. За ним доносились звуки копыт. Крики. Волк, сделанный из смога. Рука схватила его — рука его сестры — и потянула его в грязь. Он проснулся как раз в тот момент, когда огонь достиг его лица.

Сон Щека был тише.

Он сидел на краю Мирного, наблюдая, как он горит. Что-то сидело рядом с ним.

Они просыпались один за другим. Покрытые потом. Безмолвные. Тяжело дыша.

Никто не сказал ни слова.

Но все они знали.

Они видели одно и то же будущее.

И оно преследовало всех их.

Они проснулись в тишине.

Сон о горящей деревне остался в их головах, как дым в лёгких. Никто не осмеливался говорить о нём, но все они помнили его — выгравированным на их лицах, вырезанным в подёргивании рук и скованности осанки.

Они отдохнули, сколько могли, и собрались возле колодца. Кый наполнил последние из своих фляг святой водой. Он осторожно коснулся её кончиками пальцев, наполовину ожидая, что она обожжёт его (у Кыйя ПТСР после проклятой речной воды). Но этого не произошло.

— Давайте выдвигаться, — сказала Лыбидь.

Лес встретил их необычной тишиной. Не было птиц. Ни шороха существ в подлеске. Только звук их собственных ботинок, вдавливающихся во влажную землю, и далёкий скрип невидимых ветвей.

Они шли тесной группой, глаза были остры, мысли всё ещё преследовались призраками.

Но они слишком поздно заметили.

Мефодий исчез.

В один момент он был в арьергарде — бормоча псалом себе под нос — в следующий, там было только мягкое покачивание папоротников, где были его ботинки.

Лыбидь замерла.

— Где он?

Кый развернулся.

— Он был только что здесь!

— Максим? — позвала Лыбидь. — Ты что-нибудь видишь?

Ответа не было.

Максим тоже исчез.

Затем они услышали это.

Низкий гул — тонкий, ритмичный.

Туман просачивался между деревьями.

Не такой, как раньше. Не мгла.

Туман. Живой. Голодный. Бесконечный.

— Все — за руки! — рявкнула Лыбидь.

Она схватила Щека за руку и заметила, что на его правой руке был небольшой след ожога. Именно этой рукой он коснулся руки Кыйя во время того как они давали священную клятву. Но сейчас не было времени разбираться.

Кый схватил Юрка. Они образовали цепь — крепкую, костяшки их пальцев побелели.

Но лес искривился.

Туман поднялся, как волна, разделяя их зрение мягкими, целенаправленными витками.

— Я не вижу… — начал мямлить Юрко.

Что-то потянуло его.

Сильно.

Кый закричал, когда сила дёрнула его назад, в белое ничто.

— КЫЙ! — Лыбидь протянула руку — слишком поздно.

Ещё один рывок. Юрко исчез в противоположную сторону.

— Нет! — закричала она, таща Щека назад. — Оставайся со мной! Не отпускай!

Но даже когда она это говорила, она видела, как туман клубится под их ногами, поднимаясь, как дыхание.

Теперь каждый из них был один.

Каждый был поглощён Бесконечным Туманом.